Жнец Дэртон-Бриджа

Робер

      Я выпил уже три чашки латте, и вроде вся злость на Мордериго прошла. Но я все равно пока не могу на него смотреть, потому что стоило встретиться с ним взглядом, и я тут же вспоминал губы Дэвида-Рэя на его и начинал беситься.       — Мне кажется, вы мне не верите, — Мордериго поглядел на меня виновато и строго одновременно. Я поджал губы и отвернулся в сторону окна.       — Мне это не нравится, — не выдержал я. Парень поднял брови.       С тех пор, как он догнал меня и предложил объясниться, прошло где-то полчаса по моим ощущениям. Мы уселись в «Кофе-брейке», и Мордериго бросился путано объяснять:       — Он сам поцеловал меня, правда. Я не ожидал этого. Мы не встречаемся, честно.       Он повторял это снова и снова, пока я, пропуская половину мимо ушей, пытался понять, почему меня эта ситуация в принципе бесит.       — Робер, ну послушайте же, — он вдруг коснулся моей руки. Я повернулся к нему и почувствовал, что начинаю возвращаться в реальность. В реальность, где нет места моей необоснованной злости. В реальность, где есть красно-золотые стены, огромные окна вагончика «Кофе-брейка», где я сижу на высоком барном стуле, а напротив меня Мордериго и извиняется за то, за что извиняться не должен.       За что он извинялся? Он целовал мужчину. Другого мужчину. Что ж, он имеет на это право. Но это бесило меня не потому, что это в принципе был поцелуй двух парней.       Я злился, потому что чувствовал себя так, будто Мордериго мне изменил.       — Мне было тринадцать. Я тогда был от него без ума. А теперь он, видимо, дождался, когда мне стукнет двадцать один, и…       Я строго посмотрел на него:       — Вам не приходило в голову, что он просто вами пользуется?       — Я не знаю, честно, — он пожал плечами. — До этого он не проявлял ко мне такого внимания. И… Ну в общем, я хочу, чтобы вы понимали, что мы с ним не встречаемся.       — А будете?       — Я не знаю.       Почему мы вообще сели это обсуждать? Это его жизнь… Но как же злит, а! Чертов Дэвид-Рэй!       — Вы никогда не замечали к нему влечение к мужчинам? — вдруг спросил Мордериго.       — Я вообще не замечал у него влечения к кому-то, — я слегка растерялся. Моя злость то уходила, то возвращалась снова.       — Знаете, я… Мне кажется, вы ревнуете, — он вдруг коварно улыбнулся.       — Я? Нет, я не ревную. Просто не хочу, чтобы вами воспользовались, вот и все. Кто знает, что у Дэвида-Рэя на уме.       — Ревнуете.       — Возьмите конфету, — я подвинул к нему мисочку с «Кокосовым раем» — когда мы только делали заказ, Мордериго увидел эти конфеты, обрадовался, сказал, что это его любимые. Выбрал те, что с малиной, а не с манго, которые нравились мне, но пока к ним так и не притронулся. Его слишком волновало наше обсуждение.       — Вы ревнуете, — он продолжал гнуть свою линию, но конфету взял.       — Мне просто это не нравится. Я о вас беспокоюсь и…       — И ревнуете, — он лукаво посмотрел мне в глаза. Ух и наглый же взгляд! Улыбнулся опять своими клычками…       — Ладно, я ревную, — сдался я и шумно выдохнул. Мне даже стало чуть-чуть легче, когда я вслух это признал.       — Это лестно.       — Мордериго, это не лестно, это… Мне было так паршиво, — я решил идти в откровениях до конца. — Это ощущалось как измена.       Все. Сказал. Признался.       Мордериго молчал. Он уже не улыбался, но сочувствующе коснулся меня рукой.       — Я понимаю, что это ваша жизнь, но… Я не могу ничего с собой поделать. И если вы скажете, что хотите быть с Рэем, я должен это принять.       Мордериго мог бы сказать, что я не должен принимать то, что меня, в общем-то, не касается. Но он задумался и молчал. Только шуршал фантиками — ел конфеты, глядя в пол.       — Многие друзья часто ревнуют, — тихо произнес он. — Я и сам… Так что… В общем, просто не молчите, хорошо? Я не знаю, чем закончится все с Рэем, если начнется… Я не знаю, что ему ответить, правда.       Он опять поднял на меня честные глаза и продолжил.       — Мне тогда было тринадцать. Я был очень… ну… маленьким… Но я уже успел многое пережить, и это в том числе. Да и после него у меня были мужчины. Были влюбленности. Я не уверен, что хочу с ним быть.       Поняв, что говорит со мной слишком откровенно, он резко замолчал. Взгляд у него такой печальный и смущенный, клычки спрятал, не улыбается…       — Нормально все? Я не обидел? — я слегка коснулся его руки.       — Да я просто задумался… Это все так сложно.       — Ну, не сложнее, чем сниматься в кино и пытаться раскрыть дело пятнадцатилетней давности.       Мордериго дернулся и посмотрел на меня:       — Откуда вы знаете про кино?       — Загуглил. И вообще-то вы могли бы и сами рассказать, почему вы скрыли от меня? — пожурил я его.       — Я никому не говорю обычно.       — Почему?       Он вздохнул:       — Когда я только начал сниматься, я рассказал некоторым своим знакомым о том, что мне дали роль в фильме. Но мне никто не поверил. Растрещали, подняли на смех… Нет, когда фильм вышел, им потом было очень стыдно, но я понял, что пока не стану кем-то типа Жерара Депардье или Кристофера Уокена по количеству сыгранных ролей*, то никому больше не скажу, что я актер. Да и хвастаться как-то не хочу, я же тут среди обычных студентов…       — Почему актер прозябает в этой… местности? — я не хотел называть Дэртон-Бридж дырой лишний раз. Все-таки много приятных воспоминаний здесь тоже было.       — Так сложилось, — он поморщился. — Я планировал одно, вышло другое… Так что я пока учусь и параллельно готовлюсь к съемкам. Но я думаю, что когда закончу институт, может быть, перееду в Голливуд насовсем.       — Вы всегда хотели стать актером?       — Я хотел быть художником, — он смущенно засмеялся. Мое сердце трепетно забилось, когда я увидел, как он довольно щурит глаза и невольно демонстрирует эти самые цепляющие мой взгляд клычки. — Но потом понял, что одно другому не мешает, если, конечно, график съемок не очень плотный. А так иногда приходится скетчить в трейлере, когда едешь…       Я улыбнулся, радуясь, что наш маленький конфликт полностью исчерпан.       — А где вы будете играть после «Когда я снова отниму твою жизнь»?       — Меня приглашали в полицейский сериал и в сериал про священников, — он отпил кофе. — Еще есть несколько предложений, но насчет них я не уверен. Люди почему-то в основном зовут меня играть в ужастиках всяких монстров или кого-нибудь в фэнтези.       — А вам чего больше хочется?       — Вообще-то мечтаю сняться у Бертона, — его глаза загорелись. — Готика — самый подходящий мне антураж. Ну или по Гарри Поттеру бы чего… Все-таки не совсем уж фентези-фентези. Хотя я бы еще попробовал бы себя в какой-нибудь милой семейной комедии, но меня туда не берут. Внешность не та.       И он грустно улыбнулся. Я понимающе кивнул — да, альбиносу явно не место в заурядных фильмах с моралью о том, как важно любить свою семью (если в комедию вообще вкладывается какой-то глубинный смысл).       — Вы можете предложить снять свою комедию, где будете играть человека, которого семья не может принять, а потом под какими-то обстоятельствами принимает, — предложил я.       Мордериго фыркнул и покачал головой:       — Мне этого хватает в реальности.       Потом он вскинул на меня взгляд и сказал:       — Но вообще-то, если с кино не задастся, пойду в полицейские.       Мы расхохотались.       — Дело сначала раскройте, — подстегнул я.       — А не раскрою, буду как Риган, сидеть, требовать кексы к кофе и обзывать всех пидорами.       Мы опять прыснули.       — А вы всю жизнь работаете преподавателем? — спросил он меня.       — Нет. Сначала перебивался мелкой работой, потом пошел служить во флот, ушел в отставку и тогда уже стал преподавать — сначала курсантам, потом уже в обычных университетах.       — Никогда не сказал бы, что вы отставной моряк. Впрочем, мне простительно — я никогда в жизни не видел моряков, — он засмеялся.       — Мне нравилось плавать, но я хотел быть капитаном**, а этот пост мне доставался только пару раз, и то случайно. В основном капитанами становятся только те, у кого вся семья — моряки, или те, у кого есть хорошие знакомые выше.       — Это мне так бабушка объясняла, когда я насмотрелся фильмов про солдат-наемников и захотел стать офицером, — понимающе кивнул юноша. Я захихикал, и он поддержал мой смех улыбкой. После этого мы снова взяли паузу — я залип на дождь, стекающий по окнам вагончика, Мордериго воткнулся глазами в столешницу, будто она была самым интересным предметом. Потом играть в судью гонок между бегущими по стеклу каплями дождя мне надоело, и я посмотрел на юношу.       Приопущенные белые ресницы привлекли мое внимание. Они были похожи… не знаю, на снежинки? Так… выпирали, что ли? Ну, как бывает, когда на фото человек развернут почти что спиной к зрителю, и видно только ресницы и щеку. Мордериго был ко мне в полоборота, но все равно это белое обрамление, напоминающее иней, меня цепляло, и мне прямо захотелось провести по ним пальцам.       — Есть что-нибудь новое по делу? — внезапно спросил он и поднял глаза.       — Да. Собрал вам список.       — Покажите.       Я залез в телефон, нашел там фото, которое так и не послал, отвлекшись сначала на сериал о Белом тамплиере, а потом на загаженный неизвестными ублюдками дом. Кстати, об этом-то Мордериго еще не знает… Я открыл рот, чтобы ему рассказать, но он перебил меня, задав вопрос первым:       — Почему в списке нет Пола Риза? Вы же говорили, он ваш одногруппник?       — Потому что его не было ни в Твиттере, ни в Фейсбуке, — объяснил я.       — А почему тут пусто? — он указал на те места, где стояли знаки вопроса.       — Я просто не знаю толком этих людей, а по их страницам нельзя было сделать каких-то выводов.       — Нельзя или не смогли? — Мордериго строго посмотрел на меня.       — Ну если хотите, можете проверить.       — Да, на всякий случай гляну, — кивнул он и убрал список в карман. — Что-то новенькое еще есть?       — Кроме того, что вы — актер, нет.       — А я вот могу похвастаться, — он достал телефон и показал мне фото.       — И что это?       — Смотрите в крону деревьев.       Я увидел фигурку.       — Предлагаю нам втроем еще раз поехать туда и посмотреть на это дело внимательнее, — сказал он. — Потому что чем дольше мы тянем — тем велика вероятность нам вообще туда не попасть. Туда стекутся те, кто был знаком с этими ребятами из «Гарпий» и желают почтить их память. Хотя… — тут его голос изменился — он вошел в роль: — Это открывает нам вторую возможность.       Я понял, на что он намекает и подыграл:       — Вот и отправляйтесь, Мордериго де Кенуа, со своими экспериментами в Сонную лощину, и там вычисляйте своими методами убийцу.       Мы расхохотались, а потом он серьезно продолжил:       — Нет, правда, без шуток. Большое количество народу не позволит нам, конечно, незаметно стащить игрушку, но позволит узнать, кому вообще до сих пор не наплевать на смерти Имельды, Роджера и Мэрриса. А потом попробуем поговорить с ними.       — Что вы будете делать с игрушкой? Отдадите Ригану?       — Не знаю. Хочу изучить сам для начала. Разумеется, если ничего подозрительного не найду, тогда просто верну на место и упомяну о них в разговоре с Риганом. Это ведь могут действительно быть просто поминальными вещами.       — Но на фото эти игрушки висят, будто в петле.       — Это может быть символизмом, — Мордериго пожал плечами. — Не стоит подозревать всех и вся — вполне возможно, что это та часть информации, которая просто окажется лишней. Но проверить все равно надо.       Мы смолкли на какое-то время.       — Как вы оказались у церкви? — вдруг спросил он.       — Вы сказали, что ходите на службы по воскресеньям. И я хотел, чтобы мы вместе поговорили с Дэвидом-Рэем.       В моем желудке засосало неприятное чувство. Я опять вспомнил, как этот святоша мял губы де Кенуа.       — Я уже опросил его, — Мордериго поднял глаза. Он заметил, что я опять начал ревновать и нахмурился.       — Я видел этот опрос.       Я ничего не мог с собой поделать. Слова сами вырвались.       — О, неужели? — светлые глаза Мордериго опасно сузились. — Тогда, может, мне тоже предъявить вашей жене, а? Вот пойду и все выскажу! А потом вернусь и выскажу вам еще раз, за то, что умолчали про свой брак, ясно вам?!       Он быстро соскользнул с барного стула и бросился на улицу, насколько ему позволяла ушибленная нога.       — Мордериго! — беспомощно позвал я, но он уже выбежал под дождь. Я сполз со стула, и, хромая, выскочил за ним.       — Мордериго! Нет! — крикнул я в пустоту. Он уже куда-то исчез — его машина все еще стояла на месте. Видимо, скользнул куда-то в проулок, понимая, что в машине я бы легко его нашел. Я сначала заметался, не зная, где его искать, а потом вспомнил, что могу набрать его. Я вернулся в «Кофе-Брейк» и позвонил ему. Вибрация раздалась совсем рядом       — Мордериго бросил сумку, значит, планировал вернуться. Или же рассчитывал, что я верну ему вещи.       В любом случае он не хотел меня сегодня видеть, и в этом я был виноват сам. Я взял его сумку и куртку, расплатился за кофе и вышел. Пойти к его дому? Или… если он оставил ключи… Но законно ли это? Брать его машину и ехать на ней домой — к нему или к себе…       Я в отчаянии взглянул на небо, будто там мог увидеть ответы. Но нет. Я лишь стоял под проливным дождем, с каждой минутой намокая все сильнее и рискуя подцепить простуду.       Я сам виноват. Зачем я его обидел? Почему не сказал про свою семью?       Потому что мне больно. Больно видеть, как Рэй целует его. Больно вспоминать про то, что я оставил в Женеве.       Что мне теперь делать? Бросить его вещи и уйти? И плевать, что их могут стащить…       Он ведь сам убежал… Но нет, я так не могу. Ждать, когда он вернется? Но сколько ждать?       Я опять ощутил пустоту, будто потерял его навсегда.       — Мордериго! — крикнул я, но ответом мне был лишь раскат грома.