Altera vita

Больше не осталось ничего, теперь мне путь свободен Солнце Диана Арбенина и гр. Ночные снайперы

Голос был изумительный. Мягкий и вкрадчивый, он не раскрывался до конца, словно обещая вот-вот открыть секрет. Свет падал на сцену под каким-то странным углом, скрывая лицо музыканта. Она хорошо видела только силуэт в небрежной одежде. Льняные брюки, свитер с широким вырезом, открывающим загорелую шею. На руках — несколько кожаных браслетов. Эти запястья, эти руки не давали ей покоя. Тонкие пальцы одной мягко и уверенно перебирали струны. Другой рукой он держал гитарный гриф, зажимая аккорды. От этих движений на запястье отчетливее проступали вены. Гермиона чувствовала, что она растворяется в его музыке. Ловит каждый аккорд, каждый звук, каждое слово его песни. Песня была чудесная. So when the angels take me from this world that I was born in I’ll say «None of you look half as good as my girlfriend in the morning* Она мысленно повторила: «Когда ангелы заберут меня из мира, где я родился». Из мира, где я родился. Наверное, это замечательно — знать, что мир, в котором ты родился — незыблем и надежен, принадлежит тебе, а ты принадлежишь ему. Гермиона Грейнджер родилась в одном мире, жила в другом, и не чувствовала себя нужной ни в одном из них. Сегодня она перестала быть частью каждого своего мира. У нее не было мира, не было дома, у нее не было ничего. В голове вязко и липко перекатывались обрывки тяжелых мыслей. Как обугленные останки рухнувшего авиалайнера. Мучили и терзали ее голову, отдаваясь болью в висках и затылке. Мысли. Мысли и воспоминания. Хроника всего произошедшего снова и снова возникала в ее сознании, заходя на очередной круг. Бесконечно. Безысходно. Мучительно. Вторник. Она в доме своих родителей, ждет их возвращения из Австралии. Стук в дверь, открывает. Соседка и подруга детства Ив. Бледная и перепуганная до смерти. — Гермиона, ты смотришь? Телевизор смотришь? — голос Ив дрожит, глаза лихорадочно смотрят куда угодно, только не на саму Гермиону. — Что с тобой? Какой телевизор? — Боже, Гермиона, — Ив проходит в гостиную, берет пульт, но не успевает включить. Звонит телефон. — Мисс Грейнджер? — Да, — не станет же она уточнять, что давно уже миссис. — Мисс Грейнджер, полиция. У нас для вас очень дурные вести. Вы одна сейчас? С вами кто-то есть? В желудке холодной жабой шевельнулось предчувствие. Она поймала взгляд Ив, та только в ужасе распахнула глаза и прижимала ладони ко рту, видимо, боясь закричать. — Мисс Грейнджер? Сколько можно повторять? — Я обязан спросить: кем вам приходятся миссис Джин Грейнджер и мистер Крис Грейнджер? Гермиона молчит. Разве она когда-то умела говорить? Как это — говорить? Кажется, это не слишком сложно. Кажется, нужно лишь сложить губы, пошевелить ими. Но она не может. Губы немеют, затылок, виски, всю голову сводит болью, словно под металлическим пыточным кольцом. Она только смотрит в темный экран по-прежнему выключенного телевизора. Подходит Ив и забирает у нее трубку. Гермиона не слушает, что она говорит. Она уже все понимает. Остальное — не важно. И все же ей приходится это услышать. — Гермиона… Боже, твои родители… Случилась катастрофа, прямо на взлете. Самолет сгорел. Никто не выжил. Дальше она не помнила. Были какие-то люди, кажется. Да, в доме постоянно толпились люди, много-много людей. Появился Рон. Но облегчения с собой не принес. Он только раздражал ее своим суетливым участием и бесконечными вопросами, не нужно ли ей чего-нибудь. Вслед за ним появились Гарри и Джинни, которая оказалась куда более проницательной, чем брат, и увела Гермиону на второй этаж, в ее комнату. Уложила на кровать, села в соседнее кресло и сидела долго-долго, поджав ноги и ничего не говоря. Гермиона была ей очень благодарна за это молчаливое присутствие. Кажется, она пару раз слышала, как Джинни всхлипывает. Как ни удивительно, сама Гермиона не проронила ни слезинки в этот день. И в следующие тоже. Она понятия не имела, кто занимался всеми этими страшными и необходимыми делами. Опознанием. Переправкой. Похоронами. Не иначе, не обошлось без магии. И без Уизли. И без министерства. На похоронах, которые она помнила смутно, она тоже ничего не чувствовала. Помнила только, что единственной ее эмоцией, единственным желанием было одно — чтобы это все закончилось. Просто закончилось. Пожалуйста. Суббота. После похорон прошло два дня. Она не ходила на работу, хотя занимала должность помощника министра магии. Она все время проводила в их с Роном доме, в их спальне. Когда приносили еду, она ела. Не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Нужно есть, и она ела. Ее никто не беспокоил, но она знала, что по указанию Джинни кто-то обязательно находится внизу или в соседней спальне, из которой Рон мечтал сделать детскую. Гермиона так и не проронила ни одной слезы. Она вообще ничего не чувствовала, притупились инстинкты, она даже видеть и слышать стала хуже. Ее пугало такое безразличие ко всему происходящему. Если бы неделю назад ей сказали, что смерть родителей она будет переживать так безучастно, без слез, истерик и стенаний, без заламывания рук, она бы не поверила. Впрочем никто не писал никаких правил о том, как именно нужно переживать, что твой мир рухнул. Сгорел вместе с самолетом на далеком чужом материке. Ее будто укрыли с головой плотной пеленой, через которую ничего не поступало, ни звуков, ни цветов, ни запахов. В самые сложные моменты жизни ее всегда спасали книги. Особенно любимая — оставленная когда-то Альбусом Дамблодором — «Сказки барда Бидля». Когда-то в ней она нашла ответы на все самые главные вопросы. Может, и сейчас найдет? Да, ей нужна книга. В последний раз Гермиона видела «Сказки» в руках у Рона, он листал страницы и предавался воспоминаниям об их путешествиях и приключениях. Рон в последнее время только и делал, что предавался воспоминаниям. Гермиона встала с кровати, обошла ее с другой стороны и открыла ящик прикроватной тумбочки Рона. Книга лежала там, она достала ее, задев какие-то свернутые пергаменты, которые ворохом посыпались на пол. Гермиона стала их собирать, и вдруг в глазах мелькнуло «я скучаю, мой бон-бон». Надо же, совсем как Лаванда на пятом курсе… Лаванда? Она развернула пергамент, стала читать, за ним последовал другой, третий, пятый. Гермиона разворачивала их один за другим, читала и чувствовала, что остатки ее мира рушатся. Она даже слышала грохот где-то в отдалении. …милый, милый Ронни. Мне так тебя не хватает, мой сладенький пирожок… …сегодня видела тебя с ней около министерства. Ненавижу ее. Мой бон-бон, когда мы сможем быть вместе?.. …Ронни, котеночек, прикупила кое-что для нас, не терпится попробовать, приходи скорее… Гермиона вспомнила, как на втором курсе профессор Локонс лишил Гарри костей на руке. Так вот что он, оказывается, чувствовал. Ей казалось, что костей лишилось все ее тело. Оно как будто потеряло форму, осталась только оболочка, наполненная невнятным желе. Гермиона почти физически ощущала, как позвонки исчезают один за одним, лишая ее опоры. Она чувствовала себя ничтожно маленькой, слабой и беззащитной. Бесформенной. Все вокруг казалось ей опасным, ядовитым, угрожающим. Смертельным. Любой звук, запах, шорох, любое взаимодействие с внешним миром могло ее убить. Человека без костей так легко убить. Она свернулась клубком прямо на полу, около кровати и изо всех сил заставляла себя дышать. А это было почти невозможно. Воздух был густой и вязкий и никак не хотел проникать в воспаленное сухое горло. Спустя несколько часов она все еще лежала на полу у кровати. Ей казалось, что если она встанет, весь кошмар произошедшего обрушится на нее, и тогда она точно погибнет под острыми обломками своего существования. Неужели еще несколько дней назад она была вполне счастливым человеком? У нее была семья, был муж, родители, была любимая работа, были планы, мечты, надежды. И пусть не все ладилось, особенно в семейной жизни, но это была жизнь. Жизнь, а не груда обломков из обгоревших частей физюляжа, горсти земли, бесшумно упавшей на два гроба, да кучки надушенных пергаментов, исписанных ядовито-розовыми чернилами. — Гермиона? Появление Рона ошарашило ее. Она почему-то думала, что теперь никогда его не увидит. Потому что… Потому что — зачем? — Гермиона, я сегодня пораньше, — он запнулся, увидев пергаменты, разбросанные вокруг сидящей на полу жены. — Черт, Гермиона, — выдавил он. Она молча встала и пошла прочь из спальни, из их дома, из их жизни. Странно, как это она могла идти? Разве люди, лишенные позвоночника, могут ходить?.. Он бежал за ней, что-то кричал вслед, даже попытался схватить за руку. Но Гермиона выхватила волшебную палочку и приставила к его горлу. Сказала совершенно спокойно: — Не сейчас. Вышла за ворота и аппарировала. Идти ей было некуда. Она аппарировала в дом своих родителей и, к своему удивлению, обнаружила там Джинни и Ив. Они познакомились сразу после свадьбы Рона и Гермионы и, кажется, неплохо ладили. — Гермиона! — воскликнула Ив. — А мы здесь решили немного прибрать, если ты не против. — Я не против, — бесцветно сказала Гермиона. — Гермиона, ты как? Мы волнуемся, но не хотим тебя тревожить. Рон сегодня сказал, что… — Рон сказал? — Гермиона подошла вплотную к Джинни. — Что Рон сказал? — Что взял несколько дней отпуска на работе, чтобы побыть с тобой, — Джинни растерялась. Она испугалась взгляда Гермионы. Там не было ничего. Абсолютная пустота. А Гермиона и правда почти ничего не чувствовала. Ни злости, ни обиды. Человек, внутри которого только хлипкая невразумительная масса, не может чувствовать. Возможно, узнай она о предательстве Рона до трагедии в Австралии, она бы сейчас рвала и метала, сыпала проклятиями, бросалась на Рона, на Джинни, на любого, кто окажется рядом. Но не сейчас. И все-таки что-то похожее на злость шевельнулось в кровоточащем нутре. — А, может, он взял отпуск, чтобы побыть с Лавандой? А, Джинни? Насколько я поняла, они увлекательно проводят вместе время. Уж точно интереснее, чем сидеть около меня с сочувствующим видом, — в голосе было только отвращение и обещание скорой истерики. Гермиона знала, что рано или поздно сорвется. Но не теперь. Еще не время. Джинни воскликнула несколько быстрее, чем полагалось: — Что? С Лавандой? Что ты такое говоришь, Гермиона? — Я говорю, дорогая моя Джинни, что твой братец шляется от своей жены. Шляется в компании Лаванды Браун. Кошмаром, не менее страшным, чем то, что она уже пережила, были бы теперь бесконечные разбирательства, разговоры, оправдания, утешения. — Этого не может быть, — выдохнула Джинни. Она не смотрела на Гермиону. Ну, конечно. — Ты знала. — Гермиона, я… Я не знала. Ладно, я догадывалась, но толком ничего не знала. Пойми, я не хотела тебя ранить. Он бы раскаялся и… Она протянула руку, пытаясь коснуться Гермионы, но та отшатнулась. Ее нельзя было касаться, это могло убить ее. Джинни затихла, только открывала и закрывала рот, словно маленькая золотая рыбка. Гермионе надоело на это смотреть, и она обратила, наконец, внимание на вторую подругу. Та стояла с такими же широко распахнутыми глазами, как в день, когда им сообщили о гибели родителей Гермионы. Та масса, которой она теперь была, без жил и костей, стремительно растекалась, и Гермионе стоило титанических усилий держаться на ногах. Хотелось одного — сбежать. Сбежать в какую-то другую жизнь. Туда, где нет катастроф, лжи, измен, где не гибнут родные и не предают близкие люди. — Ив, ты знаешь здесь где-нибудь неплохой бар? — Какой бар, Гермиона? Мы сейчас же аппарируем к вам с Роном домой и все выясним! — завопила Джинни. — У нас с Роном больше нет дома. И нас с Роном тоже больше нет. Идем, Ив. Она вышла из дома, Ив последовала за ней. А Джинни осталась. На том спасибо. — Что она хотела сделать? — спросила та. — Оперировать? Кого оперировать? — Не обращай внимания, Ив. Бар, помнишь? Показывай дорогу. Так она оказалась здесь, в небольшом пабе под названием «Зал ожидания». Все здесь было в стилистике железнодорожного путешествия. Часть столиков вдоль дальней от входа стены была оформлена под купе, вместо диванов — сидения, как в поезде, между ними такие же стилизованные столики. В зале было довольно темно, но можно было рассмотреть множество фотографий на стенах. Все — явно любительские и сделанные самыми разными людьми в путешествиях по всему миру. Тут и там стояли чемоданы всевозможных мастей. Старинные и современные, с наклейками из разных стран. Официанты были одеты в форму проводников. Здесь было шумно, но уютно. Зал ожидания. Какая прекрасная идея. Целая философия. Вся наша жизнь суть — один большой зал ожидания. Ты ждешь чего-то, ждешь. А в итоге садишься не в тот поезд не с теми попутчиками. Проводишь часы, дни, даже годы в этом бесполезном путешествии. Финал которого — тупик. Они сидели почти в центре зала, хотя Гермиона с огромным удовольствием забилась бы в самый дальний угол. Но свободными были только два стола. Один в первом ряду прямо около сцены, другой — во втором ряду, чуть дальше. Они выбрали второй. На сцене по очереди выступали музыканты. В основном гитаристы, кто-то просто играл, кто-то пел. Одни лучше, другие хуже. Ив объяснила Гермионе, что в этом баре по субботам проводится «Открытый микрофон». Небольшой музыкальный фестиваль, в котором может принять участие любой желающий. Гермиона почти не смотрела на сцену, вообще-то она любила музыку, и гитару тоже любила, но сейчас ей было все равно. Она, к удивлению Ив, заказала виски и к третьему стакану была совершенно пьяна, что ее полностью устраивало. Первая порция давалась ей нелегко, но она буквально заставляла себя пить, понимая, что алкоголь — это слабость и побег от реальности. Но сейчас у нее просто не было другого выхода. Побег от реальности — именно то, что было нужно. Необходимо. Потому что реальность оказалась слишком страшной и безнадежной. К четвертому стакану она почувствовала себя увереннее. Ощущение бесформенности тела стиралось, отпускало ее. Хотя физически от выпитого она и на ногах, наверное, не смогла бы устоять. Они с Ив почти не разговаривали, та только вздыхала и иногда бросала на Гермиону сочувственные взгляды. Впрочем, взгляды она бросала и в сторону длинной барной стойки, очевидно, заприметив там кого-то более интересного, чем отрешенная от всего мира подруга. Ив откровенно терялась и не знала, как себя вести. Еще несколько дней назад Гермиона устыдилась бы, что вынудила девушку составить ей компанию. Но сейчас ей было наплевать. Гермиона вышла в туалет, с удивлением обнаружив в себе способность передвигаться. А, когда вернулась, подругу за столиком не застала. Что ж, это даже к лучшему. Вот так сидеть одной очень хорошо. Можно даже дышать, не обжигая горло горячим и вязким воздухом. Можно сжимать и разжимать горячие ладони, чувствуя в них силу. Можно перестать ощущать себя бесформенной расплывчатой массой. Черт, а не зря этот виски так популярен. И почему она раньше его не пила? Гермиона осмотрела наполненный людьми зал и поняла, что с трудом фокусирует зрение. Наверное, пора убираться отсюда, пока она в состоянии ходить. Знать бы еще, куда идти. Она взяла рюкзак и совсем было собралась подняться со своего места, как услышала этот голос. Она смотрела на музыканта, как зачарованная. И хотя по-прежнему не видела его лица, чувствовала и проживала каждый аккорд, каждую строку. For my gorgeous, my words no longer cautious, You’re like a bottomless pit, completely flawless** Никогда, никогда никто не говорил ей таких слов. И, наверное, уже не скажет. Наверное, в ее жизни уже ничего не будет. Прошлое было стерто, уничтожено за каких-то два дня. Настоящего не осталось. Будущего нет. В самые темные, самые мрачные времена она была сильной и стойкой. Потому что ей было, за что бороться. Больше бороться было не за что. Зачем она столько пила?.. Она отрешенно мяла в руках рюкзак и вдруг сквозь ткань ей попалось что-то небольшое и продолговатое. Девушка запустила руку внутрь и нащупала там прохладный флакон зелья, изъятого еще две недели назад у одного типа в Косом переулке. Она забросила этот рюкзак и совершенно про него забыла, хотя должна была сразу сдать зелье в специальный отдел. Она поднесла пузырек ближе к глазам. Внутри была прозрачная жидкость. Гермиона, словно под гипнозом, не отрываясь, смотрела сквозь флакон на размытый теперь силуэт гитариста. А он все пел. And when angels come to take me from this world***