Altera vita

Так под обшивкой горят корабли, Пряча самоубийства свои. Серой пахнут ожоги земли Нецке Диана Арбенина и гр. Ночные снайперы

Он был в своей стихии. Ни о чем не думать, чувствовать музыку. Погружаться глубоко в эти звуки и оставаться в них надолго. Он сливался с мелодией в единую тонкую материю, и пусть совсем ненадолго, но душа его кое-как обретала целостность. Пусть это продлится еще несколько мгновений. Пожалуйста. Хотя бы на пару минут перестать презирать и ненавидеть себя. Почувствовать себя кем-то, кто контролирует свою жизнь и делает только то, что он хочет. Жить, пока играет гитара. Сегодня он играл особенно вдохновенно, с неподдельными эмоциями, с внутренним огнем. Музыка захватила его, окутала своей магией (вот где настоящая магия), вела за собой и не отпускала. Он и не хотел этого. Тут он почувствовал, как что-то с размаху врезалось в его абсолютную гармонию, разрушая ее. Чей-то взгляд. Чья-то тревога. Чья-то беда. Он привык, что, как только выходил на сцену, все внимание принадлежало только ему. Особенно внимание девушек. Он часто выбирал одну из них и пел только для нее, следуя правилу единственного зрителя. С некоторыми из них после выступления он спал. О да, все девочки любят гитаристов. Но сегодня он обратил внимание на девушку, что сидела за столиком во втором ряду. И вовсе не потому, что избрал ее своим единственным зрителем. А потому что в ее облике почудилось что-то очень знакомое, где-то он ее видел. Девушка сидела, опустив голову на соединенные ладони, так что лица он видеть не мог. Но вот пышные каштановые волосы, хрупкие чуть угловатые плечи — в этом было что-то, что он давно знал, но никак не мог вспомнить, словно забытый наутро сон. Она подняла голову, касаясь теперь только губ кончиками сомкнутых пальцев так, как будто молилась. Мерлин Всемогущий. От изумления он сбился с ритма, взял не тот аккорд и забыл слова песни, которую сам написал. Однако заставил себя продолжить играть и даже кое-как выкрутился с текстом. Какого хрена? Вот просто — какого хрена? Этого не может быть. Гермиона, черти ее драли, Грейнджер. Если и был на свете человек, которого он меньше всего ожидал здесь увидеть, то этот человек сейчас сидел в трех метрах от него. Пожалуй, даже появление здесь его собственного отца произвело бы менее ошеломляющий эффект. Он отступил в тень, как можно дальше от края сцены. Благо, петь он закончил и теперь только играл. Она снова уронила голову на руки, но он успел заглянуть ей в глаза. И испугался. В этих глазах, которые он помнил полными решимости воевать со всем миром за свет, добро, свободу эльфов и прочие глупости, сейчас была обреченность приговоренного. Она была не в себе, это точно. Да к тому же, без всяких сомнений, совершенно, до последней возможности пьяна. Что она вообще здесь делает, да еще в таком невменяемом состоянии? Где ее придурок муженек? Где золотые гриффиндорские дружки? Где рыжая неугомонная поттериха? Почему она одна сидит в лондонском пабе? Столик прямо перед ней, до этого момента пустовавший, заняла довольно большая компания. Они загородили от него Грейнджер, и он потерял ее из виду. Грязнокровка Грейнджер. Ну надо же. Хотя теперь она грязнокровка Уизли. Какая идиотка. Выйти замуж за Уизли — это еще надо было додуматься. Впрочем, выбора у нее не было. Поттера оттяпала рыженькая, а больше ей и не светило. Хотя, помнится, она тискалась с Крамом на Святочном балу на четвертом курсе. Стоило признать, на том балу она была очень даже, а к старшим курсам и вовсе расцвела. Даже кое-кто из слизеринцев на нее заглядывался. И сейчас, несмотря на все свое изумление, несмотря на ее диковинный измученный вид, он не мог не признать, что грязнокровка хороша. Она была очень хрупкой и из-за этого казалась беззащитной, а черты лица обрели взрослую ясность и какую-то сочность. Надо же, Грейнджер выросла в красотку. А он еще очень хорошо помнил зубастое лохматое нечто с конвульсивно вздернутой рукой и хроническим словесным недержанием. Он продолжал механически перебирать струны и совершенно неожиданно для себя погрузился в школьные воспоминания. Вот он — первокурсник, самоуверенный и такой уязвимый, жаждущий всеобщего внимания и признания, протягивает руку золотому мальчику Поттеру. И тот ее отвергает. Очкастый козел. А вот его первая тренировка по квиддичу. Как он мечтал играть, как умолял отца купить эти чертовы метлы команде, только бы его взяли ловцом, как отчаянно тренировался с утра до ночи на собственном поле в Малфой Мэноре. Он до сих пор помнил, каким окрыленным он шел на свою первую тренировку. И еще он помнил противный писклявый голосок, звенящий в перепонках: — Зато никто в Гриффиндоре не покупал себе место в команде! Всех игроков взяли за талант! — Твоего мнения никто не спрашивал, поганая грязнокровка. Школьный коридор, толпа учеников, стена, исписанная кровью. «Враги наследника, трепещите». — Ты следующая, грязнокровка! Воспоминания накатывали, как волны, одна за другой, утаскивая его в прошлое, которым он не гордился, которого стыдился и от которого пытался бежать. Бежать сюда, в мир, где его никто не знает, в мир своей музыки, в мир, где не было этого паскудного прошлого. И такого же паскудного настоящего. Внутри него медленно поднимали отвратительные головы мерзкие тварюги, от которых он так силился избавиться — трусость, гордыня, зависть. Он стал увязать, тонуть в зловонном болоте собственного ничтожества. Звук гитары он теперь слышал, словно через толстый слой прожитых в Хогвартсе лет. — Ты мерзкий отвратительный грязный таракан! И нехилый такой хук с правой. От этой неугомонной лохматой девки. И она посмела назвать его грязным? Этот позор преследовал его не одну ночь, не один десяток бесконечных бессонных ночей. Какие изощренные пытки и наказания он придумывал для нее, ворочаясь без сна под зеленым балдахином в слизеринском подземелье. А память тянула и тянула его дальше, волоча беззащитное хилое сознание к следующему воспоминанию. Услужливо подсовывая еще одну картинку. — Не вздумай, сынок! Я тебе покажу, как нападать со спины! Гнусный, трусливый, гадкий… И вот он снова ощутил себя хорьком. Щеки полыхнули даже сейчас, через столько лет, и он отступил еще глубже в тень. Позор, позор, позор. Он беспомощный мелкий зверек, раз за разом бьющийся о землю под прицелом палочки одноглазого маньяка. — Я расскажу о твоем отце такое… Отец. Нет, вот этому он не позволит. Нет. Нет. Драко усилием воли заставил себя вынырнуть из этих душных воспоминаний и вернулся туда, где находилось его тело. На сцену маленького магловского паба. Он еще раз исполнил припев, доиграл последние аккорды, и привычным теплым бальзамом в его нутро пролился звук аплодисментов. Драко благодарно махнул рукой, снял гитару с плеча и спрыгнул со сцены. К нему тут же подошел Эйден — его приятель и по совместительству хозяин паба. Эйден был рослым брюнетом из тех, кого Нарцисса Малфой называла породистыми. Как псов. Ох, знала бы милая мама, как ее обожаемый сынок проводит время в компании маглов-музыкантов в лондонском пабе, она бы этого не пережила. Отец тоже бы не пережил, но это было бы к лучшему. Нет. Об отце думать нельзя. Он не пустит его сюда. Это его мир. Здесь нет места белобрысым трусливым выродкам магической аристократии. О том, что он сам был таким выродком, Драко неплохо научился забывать. Черт, это все грязнокровкино появление спровоцировало его. Здесь он почти никогда не думал и не вспоминал о том, другом мире. Он загнал подступившую было ненависть подальше, на самый край сознания и постарался вслушаться в то, что говорил ему Эйден. — …сумасшедшая какая-то девка, представляешь? Опрокинула стакан и выскочила из зала, будто ее черти гнали. Нехорошее предчувствие противно лизнуло затылок. — Какая девка? — Дружище, ты не слушал? Странный ты сегодня, тебе бы расслабиться не помешало, — Эйден жестом подозвал официантку. — Дория, два виски принеси нам. Дория, высокая и тонкая мулатка, которую Драко, кстати сказать, периодически имел прямо здесь, в пабе, после закрытия, подмигнула ему и исчезла. — Кстати, заканчивай трахать моих официанток. Уже третья. Они тут скоро передерутся, где прикажешь кадры набирать? Малфой не ответил, он искал глазами грязнокровку и никак не находил. Столик, за которым она сидела, был пуст. На нем был только перевернутый широкий стакан. Она что, пьет виски? Грейнджер пьет виски? Он мог бы поклясться, что ее так размотало от пары бутылок легкого пива. Так куда она подевалась? И почему его должно это волновать? Не должно. Но волновало. Она была невменяема, он хорошо это рассмотрел, пока был на сцене. Не просто пьяна. С ней было неладно. Он уже видел однажды такие глаза — полные мрачной отчаянной решимости. И тогда не успел, не помог, не спас. Трус. Жалкий трусливый хорек. Появилась Дория с подносом, многозначительно посмотрела на Драко и, отойдя от них на пару шагов, продолжала бросать на него недвусмысленные взгляды. Эйден уже стоял с двумя стаканами в руках. — Эй, братец, ты меня пугаешь. Очнись. Приятель протянул ему стакан и, стукнув по нему своим, после незамысловатого «за нас», влил в себя добрую половину. Драко механически поднес свой стакан к губам и, сделав глоток, спросил: — Эйден, про какую ненормальную девку ты сейчас говорил? — Говорю же тебе, сидела вон за тем столом, за восьмым. Совершенно пьяная. Глаза горят, как у фанатички. Может, еще и под наркотой была? Сидела, смотрела, как ты играешь, слушала. А потом ни с того, ни с сего вскочила и выбежала из зала. Растолкала всех, счет не оплатила. Видишь вон тот стол, где перевернутый стакан? Там и сидела, одна. Я ее сразу заприметил, красивая девка, хоть и, похоже, не в себе. Кстати, почему стол-то не убрали? Эйден огляделся в поисках кого-нибудь из официантов. — Дория, вместо того, чтобы глазки строить, делом бы занялась. Убери восьмой стол. Девушка тут же исчезла, но вернулась буквально через полминуты, держа в руках небольшой рюкзачок. — Эйден, она, похоже еще здесь. Вот, это было на стуле, — и она протянула хозяину рюкзак. Драко выхватил его и, сунув ей стакан виски, не соображая, что делает, ринулся из зала. Предчувствие беды перестало быть чем-то второстепенным. Интуиция редко его подводила, и сейчас он отчетливо понял, что у него есть всего несколько минут. Если вообще есть. Он вылетел в узкий коридор, стилизованный под вагон поезда, и обнаружил там кучу народа. В коридоре громыхала музыка, все смеялись и шумно болтали. Гвалт стоял невообразимый, было душно и накурено. Музыканты уже отыграли и теперь толпились в коридоре вместе со зрителями и друзьями. Несколько знакомых направились к Драко, но он не стал даже тормозить возле них. Потом, все потом. Он никого не слушал, только лихорадочно осматривал узкое пространство. Грейнджер среди присутствующих не было. Он почти побежал по коридору, за поворотом которого были двери в уборные. Чувствуя, как к горлу подступает горечь вины за ту, другую, к которой он не успел, Драко толкнул дверь с табличкой в виде викторианской барышни, забавно присевшей и задравшей платье. Сейчас ему точно было не до забав. Заперто. Он навалился на дверь плечом и несколько раз с силой толкнул. Ничего. Беспокойство перерастало в панику. Он боялся того, что могло произойти или уже произошло за этой дверью. Он же трус. Жалкий таракан. Он всего боится. Шутка была в том, что сейчас, чуть ли не впервые в жизни, он боялся не за себя, не за свою семью. Он боялся за чужого человека. Не просто чужого, а глубоко ненавистного. Позже, спустя время он так и не сможет объяснить самому себе, что им тогда двигало. Наверное, в этом мире он действительно был кем-то другим. Кем-то лучшим. Способным сочувствовать, сопереживать. Способным спасать. Ну, почти что Поттер, твою мать. Который, рискуя жизнью, спас его тогда, в Выручай-комнате. Может, сейчас им руководило чувство долга перед героической троицей, будь они все неладны? Все это сумбуром роилось в его голове, пока он снова и снова толкал дверь то одним, то другим плечом. Наконец, он сделал шаг назад и изо всех сил двинул в дверь ногой. Та, жалобно всхлипнув, распахнулась. Справа он увидел ряд раковин вдоль длинного, во всю стену зеркала. Слева — череду кабинок. Грейнджер стояла перед зеркалом боком к нему и не то, что не обернулась, а вообще не обратила никакого внимания ни на выбитую дверь, ни на его эффектное появление. Странно, что на шум еще не сбежалось пол паба во главе с Эйденом. Хотя ничего странного, учитывая гвалт в коридоре. Успел. Он успел. У Грейнджер был совершенно безумный вид. Она слепо таращилась в зеркало, пересохшие губы что-то бормотали. Глаза были воспаленными, страшными. В руках она держала открытый флакон, который Драко, тот Драко Малфой, которым он был в том мире, узнал бы где и как угодно. Поскольку сам его производил. Она держала в руках флакон с напитком живой смерти. Хоть он и ожидал чего-то подобного, все равно растерялся от изумления. Так, спокойно. Просто нужно успокоиться. Легко сказать. Он успел, и это главное. Грейнджер поехала крышей, это ясно. И он вместе с ней. Мерлин, он высаживает дверь сортира в попытках спасти грязнокровку от самоубийства. Небеса, помогайте. Только бы не напугать ее. Только не спровоцировать. Если хоть капля этой дряни попадет ей на кожу, все, конец. Он производил качественный продукт. И где только она его раздобыла? Для покупки нужно разрешение специального отдела в министерстве. Ах, ну да. Мисс Грейджер, пардон, миссис Уизли у нас ведь помощник министра магии, да еще числится лучшей подружкой главного мракоборца всея магической Британии. Куда уж нам, скромным труженикам — зельеделам? Он глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь унять панику. Хорек, чертов хорек. — Это очень плохая идея, Грейнджер. Она вздрогнула, повернулась. Черт, совсем плохо. Как под Империусом. В глазах — тихое решительное безумие. — Тихо, тихо, Грейнджер, отдай-ка мне это. Она крепче сжала флакон и стала отступать вдоль раковин, пятясь назад и сверкая своими этими шальными глазами. Он медленно стал подступать к ней, зачем-то снова приговаривая: — Тихо, тихо, Грейнджер. Что это ты придумала? Зачем тебе это нужно? Зачем? Отдай же мне, ну? Так. Нужно это выговорить. Выговорить вслух ее имя. Он ни разу в жизни так ее не называл. Барный туалет, где он пытается не дать грязнокровке удавиться — самое подходящее место, чтобы перейти на обращение по имени. Давай, Драко. Тебе это нужно. Возможно, даже больше, чем ей. — Я убью себя, Драко, убью! Если ты уйдешь, я что-нибудь с собой сделаю! И тебе придется с этим жить! — Уймись, Панс. Истерики тебе не к лицу. Нет, сейчас нельзя вспоминать. Иначе вина затопит разум. А разум был ему необходим, чтобы спасти эту, другую. Он не поверил и не успел тогда. Но он успел сейчас. И теперь сделает все правильно. — Гермиона, — вот так, мягко и уверенно. — Гермиона. Дай мне это. Сейчас. Сработало. От звука собственного имени она словно очнулась. И вот в карих глазах шалое безумие стало сдавать позиции, уступая место непониманию и растерянности. Она часто заморгала, разгоняя бред, словно проснулась после ночного кошмара и теперь приходила в себя, пытаясь понять, что происходит. Очень медленно и осторожно он протянул руку ближе к ней, и к его великому облегчению и удивлению, она, наконец, отдала ему чертов флакон. Малфой тут же вылил содержимое в ближайшую раковину. И вдруг она его увидела. Увидела и узнала. Выдохнула: — Черт.  — Он самый. К вашим услугам, мадам. Драко Малфой развел руки в стороны и склонил голову в ироничном поклоне. Гермиона была оглушена. К ней пришло осознание того, что именно она хотела сотворить и чуть не сотворила с собой. И кто ей помешал. Предел. Последний рубеж. Ее больной, донельзя воспаленный разум сдал позиции. Истерика, которую она так долго гнала, которой из последних сил сопротивлялась, наконец, настигла ее. Беспощадно вступая в свои законные права. С исступленным воем Гермиона бросилась на того, кто спас ей жизнь. Она колотила его острыми женскими кулаками, стремясь причинить как можно больше боли. Будто именно он был виноват во всем. В гибели родителей, в предательстве Рона и Джинни, во всем ее никчемном теперь существовании. Ее истерика набирала обороты, она выла и рычала, остервенело бросаясь на него снова и снова, царапаясь и кусаясь. Малфой пытался схватить ее за руки, но ему никак не удавалось. Грязнокровка пребывала в совершенном неистовстве, и он, как мог, закрывался руками от ее ударов. Он и не знал, что хрупкая девушка может впасть в такое бешенство. Наконец, ему удалось схватить обезумевшую Грейнджер за плечи. Он крепко сжал их и несколько раз с силой встряхнул. — Да угомонись ты, больная дура! В следующее мгновение произошло то, чего никак не могло произойти ни в этом мире, ни в том. И вообще — нигде и никогда. Произошло то, что положило начало самому большому безумию в его и в ее жизни. Гермиона Грейнджер кинулась на шею Драко Малфою и заплакала. Просто заплакала. Тоскливо и безнадежно. Ни следа не осталось от бурной истерики. Осталась только такая всепоглощающая горечь, что Драко чувствовал ее на кончике собственного языка. И еще он чувствовал странную смесь изумления с ликованием. Это все было чертовски невозможно. Но он все-таки он успел. Успел и помог. И маленький белый зверек внутри него стал чуть больше. Увереннее. Светлее. Что? Что это такое сейчас происходит? Почему она цепляется за его плечи, как за последний шанс на спасение? Почему от ощущения ее горячих слез на ключице у него щемит там, где у нормальных людей сердце, а у него только изуродованный кусок мяса? Почему он не отталкивает ее, почему поднимает руку и гладит по волосам, которые оказываются такими непозволительно мягкими? Почему другая его рука прижимает ее к себе, а ее ладони смыкаются на его шее? Почему у него заходится дыхание, когда она затихает и поднимает глаза, полные смертной, безысходной тоски? Почему он отнимает руку от ее волос, осторожно берет за подбородок и заглядывает в эти глаза еще глубже? А там, на самом дне видит отчаянную мольбу — спаси. Почему он так пугается этого отчаяния? Потому что видит в нем отражение своего собственного? И, наконец, почему он наклоняется и, не отрывая взгляда от ее глаз, целует ее? Эти вопросы вихрем пронеслись в его голове. Или в ее? Но в следующее мгновение никакие вопросы и никакие возможные ответы уже не имели значения. Потому что он закрыл глаза. Он целовал ее так, будто от этого зависело, проживет ли он еще несколько минут. А она отвечала ему, отвечала бешено, до боли. Он отпустил хрупкий подбородок и запустил пальцы в волосы, другой рукой продолжая прижимать к себе сильнее и сильнее, так, что немели пальцы. Его язык развел мягкие, соленые от слез, пахнущие виски губы и столкнулся с ее языком. Дальше он перестал понимать, что делает. Он только чувствовал оглушительную, неотвратимую правильность происходящего. Только так и должно быть. Не имеет никакого значения, что было до и что будет после. Только она. Только здесь. Только сейчас. Немыслимо. Невообразимо. Невозможно. Он не помнил, где находился, не помнил, кем был. Он только изводил языком ее рот, кусал, впивался, вылизывал, ошалевший от такой безумной ее отдачи. Гермиона не была здесь жертвой, она так же нападала и истязала, вонзала острые зубки в его нижнюю губу и тянула, и тут же зализывала место укуса. Драко не помнил, когда в последний раз так отчаянно целовался. Наверное, никогда. В том, что происходило между ними сейчас, было столько боли, у каждого своей, столько несбывшегося, до одури желанного. Малфой сгреб в кулак волосы на ее затылке и с силой потянул вниз, заставляя девушку сильнее запрокинуть голову, и врезался губами и зубами прямо в нежное горло, вырывая у нее хриплый стон. Она жалась к нему, как шалая мартовская кошка, ее руки исследовали взмокшую спину, комкая тонкий свитер, блуждая от лопаток к пояснице, впиваясь в кожу, и это становилось уже невыносимым. Она обезоруживала его своим напором, ничуть не уступая в их общем сумасшествии. Малфой подхватил ее за талию и усадил на столешницу между раковинами. Гермиона тут же обвила его ногами, прижимая к себе, запуская руки под свитер. Когда горячие ладони обожгли голую кожу, Драко не смог сдержаться и, тихонько зарычав, укусил ее за шею, прямо под нежной мочкой. Он стискивал ее бедра так, что наверняка останутся синяки, спускаясь ниже, прикусил хрупкое плечо прямо через ткань футболки. Гермиона снова застонала и потянула его свитер вверх, оголяя напряженную спину. — Какого хрена здесь происходит? Гермиона оттолкнула от себя Малфоя и успела спрыгнуть со столешницы ровно за одно мгновение до того, как в дверном проеме возник черноволосый молодой мужчина в круглых очках. Под растрепанной взмокшей челкой виднелся шрам в виде молнии.