Altera vita

Грех не в темноте, А в нежелании света М. Цветаева

Сын. Гордость. Надежда. Продолжение. Многие годы Люциус Малфой пытался найти себя в своем сыне. Пытался и не находил. И вот теперь, когда весь мир, еще недавно льстиво кланяющийся, отвернулся от него, сын показал, чего стоит. Показал, на что может быть способен ради своей семьи. Ради своего отца. Скоро все будет кончено. Какую красивую партию разыграл его мальчик. Он ошибся лишь раз, когда недооценил эту девку, эту Грейнджер. Но все еще можно исправить и тогда все вернется на круги своя. Уже очень скоро дом Малфоев вернет былое величие. Отмоется от грязи. Воскреснет. Люциус негромко засмеялся, отсалютовал портрету своего отца стаканом с огневиски и залпом опрокинул в себя содержимое. — Теперь осталось недолго. Он все сделает, твой внук. Истинный наследник. Однако Абракас Малфой не разделял оптимизма сына. Тонкое старческое лицо прорезала недоверчивая гримаса. — Люциус, ты переоцениваешь мальчишку. — О, нет, отец. Такой ошибки я больше не совершу. Теперь… Возникший из ниоткуда домовик, дрожа всем тельцем, пропищал: — П-п-п-почтенный мастер Малфой, п-п-позвольте, к-к вам… Не оборачиваясь, он махнул рукой. Через мгновение в дверях уже стоял его сын. Люциус поднялся, раскинул руки: — Ну наконец-то. Итак? — спросил он, жестом приглашая сына к столу. Абракас Малфой со своего портрета неодобрительно наблюдал, как мальчишка, не глядя, скидывает плащ, уверенный, что домовик подхватит его. Так и случилось. — Спесивый юнец, быстро же выучился, — проскрипел старик. Но ни сын, ни внук не услышали его. Или не хотели слышать. В конце концов, кто слушает портреты? — Она здесь, отец. — Прекрасно, прекрасно, — с удовольствием протянул Люциус, откидываясь в кресле. — И что ты намерен с ней делать? — Я, отец? — Ты. Ведь ты уже столько сделал для нас. Для нас с тобой. Показал себя таким решительным, таким тонким игроком. Так закончи, доведи до конца свою игру. Исправь свою ошибку. Дай мне еще один повод гордиться тобой. Сын дернул верхней губой. Молча кивнул и хотел уйти, однако Люциус остановил его: — Я хочу видеть, как ты это сделаешь.

***

Единственное, что можно было утверждать более или менее уверенно — это то, что она находится под землей. Определенно. Какой-то подвал или… Или что? Темница? Как в одной из тех сказок, что мама читала ей перед сном? С минуты на минуту должен явиться принц на белом — разумеется! — коне, спасти ее, после чего они незамедлительно заживут долго и счастливо. Мерлин, Грейнджер, о чем ты вообще думаешь? Ты еще в состоянии иронизировать? Или это уже не ирония, а истерика? Давай-ка мыслить здраво. И она в сотый раз провела рукой по влажной и холодной каменной стене. Помещение — камера? — было небольшое, квадратное. По двадцать шагов в длину и ширину. До потолка не достать. Гермиона даже подпрыгнула несколько раз, вытягивая руки вверх. Но пальцы ловили только сырую пустоту. А еще здесь было темно. И это пугало больше всего. И если темнота, окружавшая ее с четырех сторон, исследованная вдоль и поперек, была конечной, то тьма над головой, бескрайняя тьма, пугала до тошноты. Ползая по земляному полу, в одном углу она обнаружила миску с хлебом и стакан с водой. Вот спасибо, дорогие хозяева. Очень гостеприимно. Мерлин, кому понадобилось держать ее здесь, в подвале? Почему никто не приходит? Ведь зачем-то она понадобилась? Почему никто ее не допрашивает? Не пытает? Не убивает. Это он? Это он притащил ее сюда? Оглушил там, в баре и перенес в этот подвал? Означает ли это, что она в… — Добро пожаловать в Малфой Мэнор, миссис Грейнджер. Гермиона задохнулась от яркого света. Где-то наверху, казалось, очень далеко, появился белый прямоугольник. И силуэт. Мантия. Трость. Белые волосы. Окруженная светом фигура спускалась вниз. Но как же? Ведь она обошла подвал столько раз и готова была поклясться, что никакой лестницы не было. А он все приближался. Хлопок и высоко над ее головой зажглись несколько светильников. И она увидела. Люциус Малфой.

***

— Поттер, ты совсем тупой? Гарри был почти готов ответить утвердительно. — Малфой, я не понимаю. Объясни еще раз. Тот возвел глаза к потолку и терпеливо начал сначала: — Ты говорил, что все свидетели заявляют, что у меня, ну то есть у того, кто мной притворялся, дергалась губа, так? Гарри молча кивнул. Малфой страшно бесил, также, как бесили высокомерные, терпеливые, словно ребенку, объяснения. Но он заставлял себя внимательно слушать и вникать. — А я тебе говорю, что у него тоже дергается губа. Как это называется — тик? — Я все равно не понимаю, мало ли, у кого что дергается, это же не может быть основанием для подозрений. — А бокалы? — Что — бокалы? Малфой почти зарычал. — Я думаю, он их наколдовал. — Слушай, Др… то есть, Малфой. Если тебе самому взбрела в голову дурь притворяться маглом, это еще не значит, что всех волшебников посещают такие идеи. — Не всех. Но таких совпадений не бывает. — Ты притягиваешь этого парня за уши… Они спорили уже довольно долго. Сидя за столом в пустом баре. Спорили, потому что не знали, что делать дальше. Когда Малфой попросил смотрителя пригласить мистера Поттера, тот появился меньше, чем через полчаса. Ничего не объясняя, Малфой сказал, что Грейнджер следует искать здесь, в Зале ожидания. Он был так убедителен, что Поттер поверил ему. И взял с собой. И вернул палочку, которую авроры изъяли из его лондонской квартиры. Все происходило так быстро, что Малфой не успевал изумляться. Он в компании Поттера несется в магловский бар, пытаясь найти Грейнджер. Интересно, на какие еще шутки с его жизнью способен Мерлин? И вот теперь они здесь. На столе — ее палочка, которую они нашли на полу. Неожиданные союзники, Поттер и Малфой, одинаково бессмысленно глядели на эту самую палочку. И каждый был в отчаянии. И каждый не мог признаться в этом отчаянии другому. — Хорошо, — Поттер хлопнул ладонью по столу. Плохо, поправил его про себя Малфой. — Все равно других версий у нас нет. Если ты утверждаешь, что это он, значит, нам надо его найти. — Хвала Небу! Мистер Поттер начал мыслить конструктивно, — Малфой вскочил и вскинул руки к потолку. — Малфой, мне кажется или ты хочешь обратно в камеру? — прищурился Поттер. — А вот чертей тебе, — ухмыльнулся тот, усаживаясь обратно. — Я тебе нужен, — и нагло ткнул пальцем в физиономию главы аврората. Поттер хотел было поставить его на место, но посмотрев на палочку Гермионы, решил, что ее жизнь важнее, чем дискуссии с Малфоем. — Я продолжу, если ты не возражаешь? — на удивление, Малфой тоже счел за благо промолчать. — Так вот, где можно найти твоего дружка? Малфой понятия не имел. Но не говорить же об этом Поттеру, в самом деле. — Я не знаю точный адрес, но… — Ну, конечно. -…но здесь, в баре есть сейф, и там наверняка есть документы на бар, всякие лицензии, банковские выписки, у маглов с этим строго, — Малфой говорил наугад, и Поттер знал об этом. И тем не менее сказал, поднимаясь: — Ну, пошли искать сейф. Где его кабинет, ты хоть знаешь?

***

— Ходят слухи, что вы довольно умны, миссис Грейнджер. Полагаю, они непозволительно преувеличены. Мой сын так легко обвел вас вокруг пальца. Гермиона похолодела. Если только можно было похолодеть еще сильнее. Догадка оказалась верна. Она в Мэноре. В Мэноре? Мой сын так легко обвел вас вокруг пальца. Он планировал это? Она должна была оказаться здесь? Но зачем? — Леди Грейнджер… Впрочем, какая из вас леди? Обойдемся миссис. Так вот, миссис Грейнджер, я сегодня пребываю в прекрасном расположении духа. В исключительно прекрасном, я бы сказал. И поэтому я сделаю вам небольшое одолжение перед тем, как вы умрете. О вашем любопытстве слагают легенды, и я готов его удовлетворить. Перед тем, как вы умрете. Гермиона молчала. И лихорадочно соображала. Панику вместе с миллионом вопросов, она зашвырнула в самый дальний угол своего сознания. Думать. Искать выход. У него наверняка с собой палочка. Но что она может против взрослого сильного мужчины? Малфой — тот, что Драко - говорил, что его отец пьет, и Гермиона представляла Люциуса эдакой беспомощной субстанцией. Жалкой, грязной, со спутанными волосами, в обносках, оставшихся от некогда роскошной одежды. Тот Люциус, который сообщил ей, что она скоро умрет, не был жалким. Он осунулся, похудел, постарел. Он него одуряюще несло виски, но жалким он не был. Он был пугающим. Гермиона знала этого человека много лет, но впервые боялась его. И не от того, что находилась в подвале его дома, беспомощная и безоружная. Ее пугали его глаза. Больные. Безумные. И странно веселые. Малфой-старший наколдовал себе кресло (конечно, палочка при нем), уселся в него и продолжил. Гермиона осталась стоять посреди камеры. — Когда я получил письмо, то позорное письмо, в котором говорилось, что мой сын — наследник старинного рода — великого рода! — переодевается маглом, не пользуется палочкой, разъезжает по Лондону на этом авто… автомобиле, я был в ярости. Но ярость — прекрасное чувство, знаете ли. Ярость рождает идеи. Гениальные идеи. И такая идея появилась. Но об этом чуть позже. Я не слишком утомил вас болтовней? Вряд ли, ведь чем дольше мы говорим, тем дольше бьется ваше маленькое грязное сердечко. Гермиона молчала. Она заставляла себя не анализировать, почти не слушать, что он говорит. Думать только об одном. О прямоугольнике света, из которого спустился Люциус. Ей необходимо до него добраться. А если прямо сейчас броситься на него? Он расслаблен, самодоволен. И очевидно пьян. Пьян. А это мысль. — Мистер Малфой, если позволите… Люциус изумленно на нее взглянул. Словно забыл, что она может говорить. Вскинул брови. — Да, миссис Грейнджер? — Я понимаю, что не могу просить, но, полагаю, что моя судьба решена, — Гермиона сознательно подстраивалась под его высокопарный тон, словно продолжая нить его мыслей. — Могу ли я рассчитывать на последнее желание? — Смело, — склонил голову набок. — И чего же вы желаете? — Виски, мистер Малфой.

***

— Мать его так… Гарри Поттер и Драко Малфой в совершенном, абсолютном, оглушающем изумлении стояли посреди разгромленного особняка в Белгравии. Малфой регулярно выдавал порцию ругани. Поттер молчал. — Это что? Это нахрен что такое? — в который раз Малфой затряс перед носом Поттера растрепанной стопкой пергаментных свитков. Поттер отшатнулся. Также молча. Также оглушенно. На полу были разбросаны вещи, книги, пергаменты, перья, чернильницы. — Поттер, ты хоть понимаешь, что это нахрен такое? — многообразием речевых оборотов Малфой сегодня не отличался. И снова сунул пергаменты ему в лицо. Гарри отмахнулся, присел и стал рассматривать другие свитки. Почерк. Тот самый, которым было написано письмо с обвинениями против Малфоя. Точно такими же каллиграфическими безупречными буквами были исписаны все пергаменты здесь. Среди разбросанной бумаги что-то блеснуло, и Гарри выудил из кучи листков и свитков тяжелый серебряный медальон на длинной цепи. Поттер поднялся, цепочка, словно змея, зашуршала среди пергаментов. Щелчок крышки. Медальон открылся. Поттер странно хмыкнул и протянул его Малфою. Тот взял. Посмотрел. И тут же отшвырнул его от себя, как самую последнюю мерзость. — Этого не может быть, Поттер, — он сел на пол и запустил руки в волосы. — Слышишь, Поттер? Я нахрен говорю, что этого не может быть. Гарри сел рядом с ним. — Все может быть, Малфой. И особенно то, чего быть не может.

***

Теперь сидели они оба. Гермиона на полу, скрестив по-турецки ноги. Вертя в руках стакан виски. Люциус Малфой по-прежнему в кресле. Когда Гермиона усаживалась на пол, он вдруг заметил: — Эти ваши — как это называется? — брезгливо указал Люциус на ее ноги. — Джинсы, мистер Малфой, — кротко пояснила Гермиона, не поднимая глаз. — Очень практично. — Гадость. Магловская дрянь. Вам следовало бы носить платья. Гермиона молчала. И молилась, чтобы он пил. Как можно больше. И ее молитвы были услышаны. Он опрокидывал стакан за стаканом, и в конце концов наколдовал бутылку. Гермиона делала вид, что пьет. На самом деле ее рассудок и так был не на месте. От страха, от напряжения, от всего того, о чем рассказывал ей хозяин Мэнора. Бывший хозяин. По-прежнему вальяжный и самоуверенный, почти такой же, каким она помнила его. Почти такой же, только безумный. Однако он безупречно держал себя в руках. Если бы она собственными глазами не видела, сколько он выпил, ни за что бы не поверила, что такое возможно. — Так вот, миссис Грейнджер, получив то письмо, я принял единственно верное решение. Вы знаете, что такое рокировка? Она поняла, что вопрос не риторический. Он в самом деле ждал ответа. — Это шахматный прием, мистер Малфой, — начала Гермиона, радуясь, что пока говорит она, он снова и снова прикладывается к стакану. — Прием, который заключается в перемещении короля… — В перемещении короля, верно. Верно, миссис Грейнджер. Только я решил переместить не короля. А принца, — он замолк, направил палочку на парящую в воздухе бутылку. Его стакан снова полон. Пока он был сосредоточен на бутылке, Гермиона опрокинула свой стакан. Почти все содержимое исчезало на глазах, впитываясь в земляной пол. Она негромко и робко позвала: — Мистер Малфой, могу ли я?.. — и приподняла почти пустой стакан. — Однако, — хмыкнул Люциус. Еще один взмах его палочки и бутылка медленно подплыла к ней. Гермионе стоило титанических усилий сохранять спокойствие. Не задавать вопросов. Строго контролировать каждое слово. И не паниковать. Главное — напоить его посильнее. Не может же он и дальше оставаться в ясном сознании? Сколько он уже выпил? Рано или поздно он потеряет контроль. И тогда она попытается выбраться. Малфой-старший продолжил: — Рокировка, да. Слабую фигуру она позволяет задвинуть подальше, а сильную ввести в центральную вертикаль партии. Что я и сделал, — и тут он захохотал. Истерически, взвизгивая и откашливаясь. Он хохотал так, пожалуй, целую вечность. Гермиона не позволила себе изумляться, а воспользовалась этим, чтобы выплеснуть еще немного виски на пол. Нескоро успокоившись, Люциус заговорил вновь: — Я совершенно убежден, что волшебники, как и маглы, к слову, не могут быть равны. Кто-то умен, кто-то глуп, кто-то богат, а кто-то беден, есть храбрецы и трусы, люди благородные и малодушные. И не я один так считаю, в нашем дорогом, любимом Хогвартсе детей уже в одиннадцать лет делят по факультетам. Согласитесь, миссис Грейнджер, не слишком справедливо. Какой-нибудь бедняга мечтает попасть в Гриффиндор, а старая шляпа указывает ему на Пуффендуй, — и снова зашелся в истерическом смехе. Отсмеявшись, он продолжил: — Отрицать неравенство глупо, не так ли? Но среди глупцов, смельчаков и хитрецов встречаются такие, кто вне этого отбора. Понимаете, о чем я? Те, в ком право на привилегии живет с рождения. Неприкасаемые. Чистокровные. Гермиона вспомнила капельницу над головой. Прозрачный пакет с ее кровью. Что бы сказал Люциус Малфой, доведись ему узнать, что магловская медицина давно и успешно практикует переливание крови? И что по венам его сына тоже вполне давно и успешно течет кровь маглорожденной Грейнджер? — Вы не согласны со мной? И снова он действительно ждет ответа. — В некоторой мере, мистер Малфой, — он вопросительно приподнял брови, и Гермиона продолжила. — Я согласна, что равенства не существует, что все мы рождены разными. Но разве может кровь давать привилегии? Люциус словно ждал этих слов. Он вскочил из кресла и завопил: — Мооожет, моооожет и должнаа! Вы! — от указал в ее сторону стаканом, виски плеснулся, и несколько капель попали ей на лицо. — Вы и ваше новое правительство, собранное из грязнокровок и предателей! Вы! — тут перешел на визгливый вой, напомнивший ей портрет матери Сириуса на площади Гриммо. — Осквернители! Вы превратили наш мир в подобие цирка! С шарлатанами! Попрали вековые… Гермиона напряглась. Не от его визга, нет, она даже не слушала, что он там верещит. Она максимально собралась, потому что поняла: он совершенно пьян. Пока он сидел в кресле, это было незаметно. Но когда Люциус, шатаясь, стал метаться по камере из угла в угол, брызжа слюной, выплевывая проклятия, она поняла: пора. Мантия Люциуса сбилась в сторону, и палочка в какой-то момент оказалась в нескольких дюймах от носа Гермионы. Она протянула руку, не веря в свою удачу. Но он вдруг успокоился Также внезапно, как началась, его истерика прекратилась. Гермиона одернула руку, неловко поправила волосы. Но он ничего не замечал. Он как будто забыл о ее присутствии. Люциус Малфой все еще стоял, когда его мутный взгляд словно споткнулся об нее. — Миссис Грейнджер, — протянул он. Язык уже заплетался. Еще немного, еще совсем немного, и она сможет отобрать у него палочку. Останется лишь добраться до того самого прямоугольника. Наверняка лестница появляется, если вход открыт. А она ясно видела свечение. В том, что магия ее не подведет, Гермиона была уверенна. — Вы смеете утверждать, что кровь не имеет значения? Вы — не что иное, как грязнокровое отродье, моя дорогая миссис Грейнджер. И теперь вы и вам подобные правят этим миром. Моим миром. Который должен принадлежать нам. Который будет принадлежать нам. Темный Лорд… -Волдеморт мертв! Гарри Поттер уничтожил его! — Гермиона не успела захлопнуть рот, как щеку обожгло. Люциус Малфой влепил ей пощечину и теперь стоял, наклонившись, дыша ей в лицо брезгливой ненавистью, смешанной с литром огневиски. — Темный Лорд никогда не умрет! Он восстал единожды и восстанет снова! Сейчас. Вот сейчас. Она схватила его за руку, резко дернула на себя, вскакивая на ноги. Он не удержался и рухнул на пол. Гермиона одернула полу его мантии и выхватила палочку. — Экпеллиармус! Палочка вылетела из ее рук. Гермиона бешено заозиралась. Люциус ползал по полу, нелепо пытаясь подняться. Она подняла голову. В том самом прямоугольнике света, откуда спустился Малфой-старший, возвышалась фигура в черной мантии.

***

"Отец, ты всегда говорил, что я должен оставаться в тени, чтобы не запятнать честь твоего — нашего! — рода. Ты говорил о чистоте крови, о фамильной чести. Я слушал и принимал все, что ты говоришь. Я подчинялся тебе беспрекословно. Я знаю, ты до конца не признаешь во мне своего сына, несмотря на все доказательства. И с этим я тоже смирился. Но я не могу смириться с тем, что узнал недавно. Твой, с позволения сказать, сын, тот другой — вот кто запятнал твою честь и твою кровь. Как бы я хотел видеть тебя сейчас, когда ты читаешь эти строки, отец. Тот, кого ты называешь истинным наследником дома Малфоев, не верен своей крови и своей семье. Я прилагаю к этому письму фото. Это магловские снимки, не удивляйся, что они статичны. Но и без движения на них все предельно ясно. Посмотри на этого человека. Это твой сын. Тот, кого ты считаешь сыном. Тот, в чью пользу ты отказался от меня. Тот, кто, как ты надеешься, достойно будет нести величие твоей фамилии. Это Драко Люциус Малфой. Но здесь, среди маглов, он известен, как Том. Том Сэлтон. Он живет, как магл. Он не использует магию. То, от чего ты принудил меня отказаться, для него — ненужная мелочь, которую можно отбросить в сторону ради забавы. Ты хотел видеть в нем игрока в квиддич? Отец, этот человек ездит на магловском автомобиле. Он пьет дешевое магловское спиртное, пьет со своими друзьями-маглами и спит с девушками-маглами. Он стыдится того, что волшебник. Стыдится того, что он — Малфой. Я бы мог столько сделать для тебя, для нашей семьи, если бы только ты дал мне шанс. Но ты спрятал меня, словно прокаженного. Спрятал здесь, среди маглов. Ты даже не позволил мне учиться в Хогвартсе, вынудив уехать в Дурмстранг. А твой ублюдок — да, отец, из нас двоих ублюдок — именно он — отрекается от тебя, отрекается от магии. Он отрекается от своей крови". Драко перечитал письмо в десятый — или в пятидесятый? — раз. И по-прежнему не верил. За последние месяцы он столько раз произносил эти слова. И вот снова. Этого. Не. Может. Быть. Он сидел на полу, среди груд разбросанного хлама. В одной руке — письмо. Другой рукой он все трогал свой затылок — место, где еще совсем недавно он носил гладкий хвост — символ принадлежности к своей семье. — Эй, Малфой. Я нашел. Поттер из-за плеча протянул ему небольшую стопку фотоснимков. На всех — он. В своем магловском обличии. Кеды, джинсы, гитара. Наверное, он всегда это знал. Знал, что две его жизни рано или поздно столкнуться. И это будет оглушительно. С недавнего времени Драко Малфой следил за магловскими новостями. Он помнил, как в Соединенных Штатах произошла катастрофа. Страшная и безжалостная. Торжество человеческой злобы. Четыре авиалайнера — это такие огромные магловские летающие машины — были захвачены террористами — эти вроде Пожирателей, но помасштабнее. Два авиалайнера они направили в высоченные башни-небоскребы в Нью-Йорке. Драко пил дрянной кофе в небольшом кафе в Лондоне, когда увидел в новостях, как эти громадины из стекла и бетона складываются, как чертовы карточные домики. Отчего он вспомнил об этом сейчас? Может потому, что две его жизни складывались сейчас вот в такое же страшное месиво из битого стекла и бетонной пыли? Он крошился и рушился. Оседал на землю. Несмотря на то, что давно сидел на полу. Это оказалось даже не больно. Это раз — и пустота. Ничто больше не имеет значения. То, чего он боялся больше всего на свете, произошло. Отец знает. Как бы он не унижал отца в своих мыслях, сколько бы денег он не заработал, какие бы наряды и драгоценности не оплачивал Нарциссе, он боялся отца. И дорожил его мнением. И, возможно все, что он делал, все деньги, которые он заработал, все контракты, которые заключил, приюты, которые открыл — только для того, чтобы однажды отец сказал «Я горжусь тобой, сын». Он всегда разочаровывал его. Всегда. Он никогда не забудет, как приехав на втором курсе на каникулы, вошел в Мэнор и увидел только взметнувшиеся полы отцовской мантии. Люциус Малфой не поприветствовал его. Ведь он проиграл. Проиграл Гарри Поттеру в квиддич. За все каникулы отец заговорил с ним лишь один раз: — Ты очень разочаровал меня, Драко. Мой сын не должен быть объектом насмешек. Эти метлы… Ты что, хочешь, чтобы все вокруг говорили, что я купил бездарному сыну место в команде? Драко тогда ничего не смог произнести. Ни слова. А ночью грыз подушку. От обиды. От злости. От жалости и презрения к себе. Потом он снова его подвел. Когда не смог убить. И вот теперь отец знает, что он притворяется маглом. Поттер коснулся его плеча, протянув еще что-то. Малфой взял. Четверть пергамента. Почерк отца. "Сын. Прости меня Теперь все будет иначе. Мы с тобой сможем все изменить P.S. Я возвращаю тебе письмо и снимки. Ни в коем случае не уничтожай. Любящий тебя. Отец". Голос Поттера вывел его из ступора, в который он впал. -Теперь мы знаем, где она. Она может быть только в одном месте. Гарри протянул Малфою руку. — Ну что, приглашай в семейное поместье. Давненько я там не был. Малфой поднял голову. Похоже, кто-то там, свыше, кто бы это ни был, страшно веселится, ставя над Драко Малфоем издевательски эксперименты. Однажды он подавал руку Поттеру. И тот ее не принял. Прошло каких-то два десятка лет, и вот прямо у него перед носом геройская ладонь этого-который-выжил. Малфой с хлопком ухватился за ладонь Поттера и аппарировал в Мэнор.

***

Человек в мантии стремительно спускался, Гермиона забилась в угол, задыхаясь от собственного бессилия. Однако он не спешил ее убивать, а бросился к Люциусу. — Отец! — поднял его, усадил в кресло. И повернулся к ней. Отец? Но это не он, не Драко Малфой. Это же… — Ах ты грязная тварь, — прошипел он, за шиворот выволок Гермиону из ее сомнительного убежища и швырнул на пол. Снова схватил за шиворот. Пощечина. Еще одна. Потом он вошел во вкус. Удары сыпались на нее один за другим. И это были не пощечины. В конце концов от ударил ее ногой в живот, и Гермиона вновь оказалась в углу, желая только одного: чтобы он перестал ее бить. Она корчилась на полу, хватая воздух. Но воздуха почему-то было очень мало. Странно, как она до этого не заметила, что в этой камере так катастрофически мало воздуха. Этот страшный человек, которого она узнала, но никак не могла вспомнить имя, снова подошел к Люциусу, рухнул перед ним на колени. Обхватил его лицо руками. — Отец, что она… Что эта мразь с тобой сделала? Гермиона понимала, что умрет. И умрет очень скоро. Так что проявлять благоразумие не имело никакого смысла. — Твой отец — жалкий пьянчуга, — прохрипела она из своего угла. Ответом ей был Круциатус. Когда она почти оглохла от собственного крика, это прекратилось. Гермиона разлепила глаза. Люциус по-прежнему сидел в кресле. Он улыбался. За его спиной стоял он. Тот, кто подставил Драко. Тот, кто убил невинных людей. Тот, кто бил и мучал ее. Тот, кто ее убьет. Она наконец вспомнила его имя. — Миссис Грейнджер, — она почти не могла слышать этот голос. — Кажется, вы знакомы с моим сыном? Эйден Малфой. Гермиона Грейнджер. Я думаю, пора, мой дорогой. Эйден вышел из-за кресла своего отца и стал медленно приближаться, целясь палочкой ей в лицо. Гермиона столько раз читала в книгах, что перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. И это оказалось правдой. Она закрыла глаза. Ее детство, родители, первое Рождество, которое она помнила. То самое письмо, первый день в школе. Распределение в Гриффиндор. Ее друзья. Те безумные семь лет. Орден. Крестражи. Битва за Хогвартс. Рон. Гарри. И он. Умирая у ног его отца, в его поместье, от руки его единокровного брата, в последние мгновения своей жизни Гермиона думала о нем. Она жила так недолго, но так много успела пережить. Успела узнать, что такое дружить по-настоящему, воевать по-настоящему. Любить по-настоящему. А еще она навсегда оставила себя внутри него. Это почти как создать крестраж. Она оставила ему свою кровь. И пусть он никогда об этом не узнает, часть ее будет жить в нем, пульсировать в его сердце, заливать румянцем щеки, приливать к губам. Она спасла его. И это самое главное. Все было не зря. Гарри наверняка уже ищет ее, рано или поздно он наведается в дом ее родителей и найдет все ее записи. Он все поймет. Драко будет свободен, а Гарри обязательно доберется до настоящих убийц. Она не боялась. Только было очень жаль. Так мучительно жаль. И вовсе не от страха, а от этой жалости, что все длилось так недолго, заныло сердце. Гермиона заставила себя открыть глаза. Новоиспеченный Малфой вскинул палочку. — Авада… — Остолбеней! Она на мгновение оглохла и ослепла. Эйден отлетел к стене, Люциус бросился к нему, Гермиона же ошеломленно смотрела в тот самый прямоугольник света. Из него навстречу ей спускалась Нарцисса Малфой.