Пролог
19 июля 2020 г., 23:40
я златоцвет который вечно молод а ты песок на мертвых берегах — константин бальмонт
××× 1
Он заваливается домой только к пяти утра. Что дерьмово, потому что на календаре среда, а через три часа необходимо появиться на рейтинговом тесте по химии. Ноги гудят из-за чертовски высокой платформы, глаза уже начинает щипать от смазавшейся подводки — черные разводы ползут по вискам и скулам. Хочется только жрать и спать, и ничего больше. Колени, содранные в кровь, неприятно саднят, а ошейник уже душит, ощутимо давит под кадыком. В любой другой ситуации он с вероятностью в сто процентов прогулял бы сраную школу и хорошенько выспался — да ладно, ничто не стоит таких жертв, тем более ебаная химия — но сегодня точно не тот случай. Не покажись он у миссис Марпс ровно в половину девятого, ему сделают еще парочку красивых записей в личном деле и, может быть, даже отстранят от занятий, а этого допускать никак нельзя. Хотя в общем и целом — не то чтобы Клеменс Ханниган планирует поступать в колледж хотя бы в следующей жизни. Клеменс падает на диван в крошечной гостиной, морщится от ноющей боли в заднице и тянется вниз, чтобы снять черные тяжелые сапоги. В кармане куртки сиротливо покоятся две смятые сотни долларов, заработанные за ночь, и билет из сабвея. Нужно бы в душ, потому что, кажется, к пояснице присохла чья-то сперма и теперь неприятно шелушится, но сил абсолютно нет. Он обещает себе, что полежит всего пять минуточек, а потом пойдет мыться. Чтобы раздеться, ему требуется целая чертова бесконечность. Почему-то так тяжело стащить узкие белые джинсы, развязать корсет и расстегнуть невообразимое количество ремешков. От него пахнет алкоголем, травкой, сигаретами, потом и спермой. Очень яркий аромат клубной, развязной жизни. Не о таком мечтала тетя Трис, когда говорила, что Клеменс станет настоящей звездой. Но тетя Трис отдала богу душу уже как десять лет назад, так что плевать. Жизнь ведь здесь и сейчас, верно? После душа Клеменс игнорирует фен и решает, что волосы высохнут сами. Наспех смывает потекший макияж — кирпичного цвета тени, карандашную подводку, алую помаду, все равно уже практически стершуюся после такого количества чужих ртов и членов. Чистит зубы, переодевается в старую потасканную футболку с растянутым горлышком и принтом Черчилля на груди. Включает ящик, создавая иллюзию чьего-то присутствия, и дремлет прямо на диване, с чашкой ледяного горького кофе, поставленной на живот. У него есть полтора часа на сон и сорок минут на то, чтобы доехать до школы, если повезет не просрать школьный автобус в очередной раз. Сегодня на повестке дня куча нудных, ненужных ему предметов и уверенное намерение съебаться из мудацкой Сайтхилл-Хай куда подальше после ланча. Никакой физкультуры, к черту. Его коленям и заднице точно пиздец, десять кругов вокруг футбольного поля он сто процентов не выдержит. Он встает с дивана ровно по будильнику, спустя час и тридцать минут, и все равно опаздывает на блядский автобус.×××
На пути в госпиталь святого Гавриила в Квинсе Клеменс успевает забежать в кондитерскую и прикупить себе чего-нибудь перекусить. От макдака, KFC и прочих эконом-заведений его уже тошнит, а при упоминании пресловутых крылышек и картошки-фри желудок противно сжимается, словно его одолел гастрит (что, вообще-то, исключать никак не стоит). Когда Клеменс делится этой новостью с Соль, девчонкой-медсестрой, с которой за год успел крепко сдружиться, она со смехом предлагает ему найти богатого папика и уломать того на помпезный ресторан. Клеменс делает вид, что задумывается над ее остроумным предложением, и воодушевленно заявляет, что идея-то просто замечательная. Жаль только, что в «Рейкьявик» богатенькие папики не ходят. А если и ходят, то сынуль себе ищут разве что на вечер, после чего сломя голову несутся на своих черных геликах обратно под теплые бока любимых жен. Мама очень-очень слабо улыбается, когда видит Клеменса в дверях палаты. Последние несколько дней она спала каждый раз, когда он приходил, так что он просто сидел молча у ее постели и слушал музыку через наушники, изредка расщедриваясь на то, чтобы сделать какие-нибудь уроки. На правом худющем мамином запястье с кожей сливается белый больничный именной браслет — Анна Ханниган, 35 лет. Клеменс садится на привычное место — слева — и наклоняется, чтобы поцеловать маму во впалую щеку. — Клем, детка, — очень сипло хрипит мама, смотря на него водянистыми, полуприкрытыми глазами, — ты покрасился. Он сглатывает неприятный ком в горле. — Да, мам, — давит улыбку Клеменс. Во рту отчего-то горько. От сигарет, тут же говорит он себе. Игриво подмигивает. — Нравится, а? Вообще-то, он покрасился в красный уже как два года назад — выпросил у мамы на пятнадцатилетие обновку — да так и ходил. Подкрашивал временами, делал оттенок ярче или спокойнее, но в целом — ему нравилось. Мама уже не первый раз удивляется его новой-старой прическе. Этот раз — как минимум пятый за два последних месяца. Доктор Хенриксон объясняет все достаточно лаконично, да и Клеменс сам все прекрасно понимает, не дурак: у нее третья стадия рака мозга, неоперабельная, и она почти потеряла зрение и память. Она вообще мало что помнит. Иногда она забывает как ее зовут или сколько ей лет. Зима или лето, который год за окном. Пару раз она забывала английский язык — язык, на котором говорила двадцать пять лет и которым владела в совершенстве — и в панике кричала на родном исландском, позабытом с тех пор, как Анна Ханниган переехала из Акюрейри в Нью-Йорк после смерти родителей в шестнадцать. Только одного Клеменса она никогда не забывала. — Ну, чем займемся сегодня? — чересчур бодро для человека, спавшего полтора часа, спрашивает Клеменс и достает из прикроватной тумбы увесистую книгу. — Как насчет «Гарри Поттера»? Мама обожала «Гарри Поттера» когда-то. Читала ему в детстве все книги не единожды, водила в кино на все части лет так с шести. В младшей школе Клеменс был уверен, что поступил бы на Слизерин, и почему-то страшно этим гордился. — Давно мечтала перечитать «Гарри Поттера», — говорит мама, слепо смотря в потолок. — Почитай мне, пожалуйста, милый. Ту, третью книгу. Клеменс послушно открывает страницу с закладкой. Они начинают «Узника Азкабана» шестой раз и никак не заканчивают. Вскоре мама все равно засыпает. Клеменс сидит у ее кровати до восьми вечера, как и всегда. Помогает Соль с гигиеническими процедурами, уверяя ее, что ему самому хочется позаботиться о маме. Ехидно шутит, что не нажалуется доку Хенриксону на Соль, отлынивающую от работы, пока она поедает остатки принесенных еще после ланча пончиков. Когда время приема заканчивается — вообще-то оно заканчивается в семь, но док Хенриксон, как и весь медперсонал, так привык к Клеменсу, что позволяет посидеть лишний час — Клеменс едет домой на автобусе и чуть было не пропускает собственную улицу, задремав и забыв нажать на кнопку остановки. Дома ему хочется улечься на диван, доесть остатки лапши, уснуть под какую-нибудь муть вроде «Купономании» и не просыпаться часов так одиннадцать. Но у него есть три часа, чтобы принять душ, одеться, накраситься и доехать до «Рейкьявика», потому что сраная аренда сама себя не заплатит, да и счет за лекарства страховка не покрывает вот уже как год. Плюс, ему нужно на что-то жить — чем-то питаться, тратиться на проезд, на мобильную связь и счета. Нудная взрослая жизнь и все ее прелести стоят чертовски дорого, особенно для несовершеннолетнего в Нью-Йорке. Клеменс отчего-то вспоминает свой первый день в клубе и первого мужика, заплатившего ему деньги за отсос и спуск в рот. Ему было пятнадцать, когда парень из школы, толкающий ксан в Бронксе, сделал ему поддельную ID, впоследствии открывающую двери во многие злачные места Большого Яблока. Все было так интересно поначалу. Клеменсу так нравилось внимание — от взрослых мужиков до молодых пацанов — что в «Рейкьявик» он несся чуть ли не бегом почти каждый вечер. Совмещать приятное с полезным оказалось очень увлекательным занятием. Первое время, когда никакого груза ответственности не чувствовалось, ему казалось, он нашел золотую жилу. Он любил секс, а в детстве мама ему говорила, что жизнь сложится прекрасно, если за твое хобби тебе будут платить деньги. Вряд ли она, конечно, имела в виду именно это. Но потом маме сказали, что операция в ее случае, к сожалению, бессильна, и ей осталось не больше года, если сильно повезет. И Клеменс вдруг обнаружил, что жизнь его покатилась по пизде.
