В конвульсиях

      От него пахнет досадой и темнотой, потому что свет мигает секунду и, всколыхнувшись, бесследно затухает где-то глубже, оседает там и болит. Кроули скидывает порывисто очки, охотно раскалывая чёрное хрупкое стекло, давит их мыском ботинок, и, сглатывая смесь из гнева и горечи, оглаживает поникшую стройную листву своих растений. Странное чувство хрипит изнутри задавленным зверем и шкребется о лёгкие до стука в тишине, до тошноты, до смеха. До надрывного и болезненного смеха. До неуверенного и, осевшего под самый его череп, лёгкого окрика: «Кроули?»       Вне поле его зрения и размытого, распухшего гнева, повсюду раздаются шаги, мешают вдохнуть и выпустить из рук скомканные волосы. У демона подкашиваются ноги, но тонкие линии зрачков всё равно вгрызаются под кожу пришедшему Азирафаэлю, что недовольно и опечалено молчит, откашливается сухо и с дрожью. В нём гнездится гнев, тот, который зовётся праведным. Забавный мужчина в белом пиджаке не знает о чём стоит спросить, но рассекает молчание и тугой воздух растянутой, светлой улыбкой.       На него смотрят, отрывисто и нервно вдыхают кислород, скалятся, взвыв гордо, но отчаянно, а после хватаются за чужие плечи, изучая каждый отпечаток морщин Ази глазами, заведенными агонией точно или гневом.       — Что это, чёрт возьми, такое? Ты должен знать! — Кроули затухает постепенно и угасающей свечой готов мертвенно таять и жалобно, обжигая ботинки своего товарища, всё ещё держащего напряжённую спину ровно, растягиваться воском подле него, потому что боль, секущая его там, где берут своё начало два мощных, звенящих на солнце резкими отблесками крыла, стучится под рёбра невыносимой мукой. Он зол, ох боже, как же демон зол и оттого ещё дурнее. Мутное отражение своих терзаний Кроули чувствует и поднимает бровь, отдышавшись от нового судорожного удара, проносящегося дробью по спине и заседающего там же.       Становится тихо, а после ещё тише, когда ангел медленно убирает его ладони со своих плеч, а солнце бесцеремонно проходит, пробивая оконное стекло. Они оба осторожно дышат в тишине, и отчего-то молчание сцеплено скорбью, туго и без шанса на выдох. Азирафаэль сипло, но со сдавленной смущенной улыбкой отсчитывает в душной комнате своё нескладное и доброе кроуликроуликроуликроули. Кажется, что это беда. Остаётся только оставить при себе полнейшее отрицание того, что всё настолько худо, ведь ангел ощутил, как серость пеплом понакрывала худые сгорбленные и ослабшие плечи его друга. Страх ложится, скатывается внутрь вместе со слюной и трещит, окутав всё его тело.       — Кроули… — Азирафаэль многозначно молчит и скоро предлагает прогуляться.       — Нет! — демон хрипло выдыхает. Снова и снова больно и вязко по всему телу проходят судороги, вонзаясь в тело и в трещины души ржавыми гвоздями. Ржавыми идеями и мыслями. Из Кроули неумолимо льётся хмарь. Он дрожит, въедаясь страшными или испуганными глазами в тонкую поломанную линию чужих, стыдливо прячущихся, губ. Ангел также: совсем словно не дышит, начиная взволнованно ходить по комнате и слезящимися глазами рассматривать потолки.       — Это как святая вода… — глотает демон сухость и страх внутри себя, — Понимаешь, я боюсь. И что ты на это скажешь? Пути Господни неисповедимы, верно?       Яд слёзно льётся, вытекая сгустком чёрной массы и ужасных слов из его существа. За окном медленным маревом наползают грузные тела облаков: они медлят, загромождая собой солнце и чувствуют ветер, легко подгонявший их всё дальше и дальше прочь. Когда Кроули скорбно затихает, то становится слишком спокойно, и воздух лениво расплывается и стоит душный и серый вокруг, пропуская весёлые солнечные отсветы, пляшущие гадко и пошло на кафельном полу.       — Кажется, это было всегда в тебе, Кроули… — ангелу неуютно. Он сам неуютный и осторожно смотрящий на подрагивающего демона. Он сам, как будто бы понимающий и светлый здесь. Такой, какого и надо, смутно думает Энтони, разворачиваясь к нему и дурно, нелепо рассмеявшись. Подобная резкость не пугает его товарища. Подобная резкость мажет копотью и пугает его самого. «Да что это, блять, значит?», — думает змий. «Как меня угораздило?», — думает змий и останавливает напуганные чужие глаза. Ангел мычит, хмурится и поотечески поднимает голову на притихшего друга. Говорит глухо:       — Ты всегда был намного ближе к тому, что много опаснее для тебя, чем святая вода, мой дорогой Кроули, — Азирафаэль потерянно крутит головой, подставляя белые, почему-то сегодня отчасти вьющиеся, волосы свои под чуткую ласку солнечных лучей, — Никогда не узнаешь, что для тебя предназначено, какая роль прописана высшей силой именно для тебя. Это добрые чувства разбирают тебя. От души до телесной оболочки. Возможно, что… Ты признался себе в том, что способен испытывать их.       — Я жду только смерти. О, поверь, моя благодарность к Богу будет весьма велика, когда я наконец… — дурно. Отчаяние громоздится в голове, напоминая о недавней вспышке жжением, точно обрывающий последние ровные нити сознания. Ангел оказывается неоспоримо прав и это, кажется, самое ужасное. Сегодняшняя боль с самого начала маячила где-то, сначала начиная разгораться крошечным спичечным огоньком и вот теперь любовно вгрызается в спину, заползает под рёбра.       — В таком случае мы больше никогда с тобой не увидимся… — хмурится Азирафаэль, смиренно проглатывая чужое уныние и ужасные слова. Волосы его едва ли слышно хранят в себе запах жженого воска и кофе. Часы пробивают тишину своим треском, который привычен и знаком даже сейчас, когда гнездится крошечный, но желчный страх. «Это странно», — говорит себе змий, заинтересованно моргая и рассматривая чужие спокойные глаза.       — Никогда-никогда? — замирает демон и боль отступает совсем. Он топит её, паскудно лижущую ещё сознание, в образе взволнованного Азирафаэля, в его глубоком цвете глаз, впитывающем красочные мгновенные всполохи этого мира.       — Может только по средам и пятницам, но… — дрожь сковывает мужчину. Ему отчего-то ужасно стыдно чувствовать колющую соленость влаги, щекочущую щеки, и он опять замолкает, замечая как Кроули кружит подле него, меняясь в лице, старательно изображая спокойствие и смирение. Возможно, именно это нравилось в нём более всего.       — В таком случае, я повременю с этим… — приходится выдохнуть, увидев как дрожь вливается в чувственную улыбку Ази, как в знакомом и тёплом жесте он складывает ладони, разделяя с ранее напряженным воздухом своё странное тепло. Слышно, как где-то замолкает старательное пение воспрянувших птиц. Оно ёмко обрывается как раз в тот, ударом часовой стрелки прошедший сквозь пространство, момент, когда чёрные линии змеиных зрачков сужаются.       — В таком случае, я буду некоторое время спокоен за тебя…       Кроули теряется навсегда, потому что это очень страшно, когда ангел шепчет так с новой болью в его теле, с новой потребностью в крике и гневе, возгорающим чарующим масштабным и бессмертным пожарищем. Это очень и очень странно, потому что вместо злости, вместо боли демон думает о книжной лавке и ещё о неизменном и щекочущем напряженное горло. Об этом теплом: кроуликроуликроуликроули.       — Ты знаешь, что хорошие чувства могут погубить тебя? Как давно ты распознал их в себе? Кроули?       как давно?       Новой судорогой вливается дробящая язва, цепляется за позвоночник, гноем вытекает наружу, раздавив дьявола полностью, зажав его между теплом, дразнящим его своё идиллией, запахом старых истрепанных страниц, впитывающих в себя с каждой секундной новый пыльный фрагмент, новый выжженый солнцем кусочек листа и между этим ужасом, старательно полосующим корни его крыльев последние шесть тысяч лет.       — Кроули?       Ему всё равно.       Даже когда его руки конвульсивно хватаются за чужие белые плечи и сжимают их до хрипящего вскрика. Даже когда он отчаянно мажет холодными губами по пылающей щеке, по вытянувшейся шее. Ему всё равно. Но Энтони тревожно поднимает глаза, напоенные безумием, когда слышит частое дыхание, сбившееся, когда видит собственное отчаяние в его выражении.       Ангел упирается несмело носом в его ослабленную грудь, а потом повторяет завороженно: «Ещё у меня свободен понедельник, вторник, четверг и выходные, я думаю…»       Азирафаэль не помнит, когда чужие губы ласково начинают жечь теплом, касаются носа, тянутся за поцелуем, смеются обманчиво, сбиваются на шипение и сливаются со слезами, со звоном и внутренним жаром.       кроуликроуликроуликроули…