Падение демона

      Белый.       Они плыли в Галлию так долго, что ангел начал терять счёт времени: по меньшей мере сорок лун сменилось на небосводе. Большое и тихоходное торговое судно, рассекая форштевнем бирюзовую морскую гладь, медленно стремилось к своей цели.       На удивление, пути сопутствовала прекрасная погода. Видимо, Божье провидение помогало путешественникам в этот ненастный сезон — весна всегда славилась своими неспокойными водами. Бури и штормы с лёгкостью топили величественные корабли, как ничтожные щепки.       Гребцы на нижних палубах шептались о том, что Нептун милует их, и принесённый в жертву козел, сожжённый с ветками орешника, сделал своё дело, даровав им расположение Повелителя Морей. Но были и те, чей немногочисленный шёпот доносил рассказы о Сыне Божьем и Едином Боге, чей перст незримо осенял благословлением своим их нелёгкий путь.       Азирафаэль тихо радовался, что его проповеди начинают давать всходы в умах людей. Пусть пока только малая толика последователей отринула ложных Богов, мысленно свергнув каменных истуканов со своих постаментов и освободив сердце своё для Всевышнего, но это было только началом его пути. Эта мысль грела сердце и придавала сил для дальнейшего движения к истинной цели.       Всё время своего путешествия он неустанно пытался сблизиться с попутчиками, донося до них Слово Божье. Кто-то с интересом вникал в его речи, кто-то с жаром спорил, но большая половина неприязненно отрекала его, провожая злым взглядом, брошенным исподлобья на белокурого странника. Что же, Азирафаэль прекрасно понимал: не все способны так быстро скидывать оковы иноверия. Нужно дать людям время. Расположить их к себе словом или делом.       Бывало, ангел помогал кому-то доброй беседой, снимающей печали и тоску разлуки с близкими. А бывало, избавлял от боли простым прикосновением рук и молитвами. Один раз он излечил странника из Скифии, который метался в бреду, не приходя в сознание уже вторые сутки. Прочие боялись подходить к этому несчастному — поговарили, горячка заразна, отбирает жизнь всего за несколько дней. Дошло до того, что в произволе решили скинуть недужного с корабля, дабы избежать массовой гибели, но ангел вступился за него и умолил капитана дать ему время до рассвета. Всю ночь праведник усердно и горячо молился своему Богу за исцеление страждущего, стоя на коленях у постели больного. И, о, Чудо! Утром путник был жив! Он пришёл в сознание, а жар его отступил. Лихорадка сошла на нет. Люди не верили своим глазам; они восхищались той силой, которую ниспослал этот чужеродный Бог для исцеления скифа.       С тех пор дела ангела стали налаживаться, люди перестали сторониться Азирафаэля — он обрёл постоянных собеседников, с которыми тепло общался весь период своего странствия по морю. Особенно, он видел одного нового знакомца, галла, проведя с ним немало вечеров в разного рода обсуждениях и спорах.       Казалось, жизнь возвращалась на круги своя, за исключением одного НО.       Каждую ночь, когда солнце садилось за горизонт, утопая в морской пучине, он оставался один в своей каюте, наедине с собственными мыслями. Занимаясь поочерёдно то рукописями, то чтением редчайших фолиантов, с великими трудами раздобытых во время странствий, ангел отвлекал себя от тяжких сердцу раздумий. Но стоило ему на секунду отвлечься, на секунду закрыть глаза, откинувшись в своём кресле… Праведник возвращался мыслями в Рим, в триклиний Петрония, к этим жёлтым дьявольским глазам, соблазняющим, сулящим порочные искушения. Он не мог ничего поделать со своим разумом, предательски рисующим перед внутренним взором образ Змия, заставляющий сердце жалобно сжиматься. В такие моменты хотелось выть, как зверю, запертому в клетке, от раздирающих его эмоций.       Нутро горело от вожделения. Он мечтал увидеть Кроули. Терял голову от желания прикоснуться к его лицу, провести подушечками пальцев по щеке падшего, случайно мазнув по тонким и мягким устам. Хотелось зарыться руками в длинные огненные волосы и, притягивая лицо демона к своему, шёлковыми губами вовлечь в жаркий и порочный поцелуй.       — Нет, — он резко и зло одёрнул себя, — Ты забываешься, ангел. Если бы ты был простым смертным, которому доступен выбор: будь то добро или зло, добродетель или порок…— шептал он с сожалением, — Но у тебя нет выбора. Для тебя существует только одна сторона. Ты — служитель Господа! Кроткий, праведный, непорочный… Ты не можешь быть другим. Не имеешь права! — Азирафаэль жёстко отбросил недостойные эфирного существа мысли, заставив себя вернуться к рукописи, над которой работал.       Но работа не шла. Промучившись полчаса и поставив кляксу на прекрасной, почти завершенной странице, он решил оставить труд. Руки предательски дрожали. Не те мысли настойчиво лезли в голову, ох, не те. Опять. Не давали покоя, преследовали его, как в бреду, дурманя греховными ведениями, заставляли возвращаться к одному и тому же. К падшему.       — Боже, когда же это закончится? — праведник в отчаянии простонал, — Господь, зачем ты так тяжко испытываешь меня? Я не смогу долго выносить этого… Смилуйся… Я борюсь изо всех своих сил, но я уже на грани. Ещё немного и я сорвусь в пропасть этого греха, — он закрыл лицо ладонями в исступлении, пытаясь погасить в себе начинающуюся истерику.       — Не мучай меня, прошу…— слезы влажными дорожками катились по его щекам. Он вскочил с кресла и рухнул на пол, больно падая на колени, возведя мокрые от слез руки к небу — Создатель, сжалься надо мной, даруй забвенье! Дай мне сил забыть его, забыть навсегда этого демона. Спаси меня, Господи! Молю тебя…       Он возносил молитвы, прося Господа то о милости, то о прощении, до тех пор, пока обессиленный не падал, забываясь беспокойным сном, пока рассвет не начинал брезжить над линией горизонта, освещая этот грешный мир. Преследуемый своим личным демоном, он проводил так каждую ночь, заливаясь слезами и искренним раскаянием, что разрывало его душу в безумном огне стыда.       Ангел потерялся среди бескрайней водной глади, серых парусов и криков капитана на матросов; он совершенно перестал понимать сколько времени они уже в пути и сколько ещё осталось преодолеть. Казалось, несчётное количество закатов он проводил на верхней палубе, всматриваясь в пугающую даль.       Но сегодня был особенный вечер. Страж Восточных врат увидел звезду на горизонте, что медленно приближалась, сияя всё ярче и ярче. Чуть позже из темноты проступили неясные маленькие огоньки, становясь чётче с каждой минутой — они приближались к городу.       Аквитания. Галльская земля. Всего 20 лет назад завоеванная римлянами. Вследствие умелой Римской политики, волнения утихли довольно быстро, и город превратился в тихую провинцию, с быстро развивающимися торговыми путями.       Аквитания служила воротами в Галлию. Далее, в глубь континента, ближе к неизведанной Белгике, раскидывались огромные дикие территории, населённые воинственными дикарями. Рим ещё не успел добраться до них, и они с остервенением охраняли свою землю от любых посягательств. Постоянные стычки и бунты делали Белгику и её земли довольно опасными для путешественников. Нельзя было угадать, что именно ждать от этих мест. Путь Азирафаэля лежал именно туда.       Но это после, а пока он мог немного передохнуть от длительного пути на этом маленьком островке мира в бушующей Галлии. Именно её огни наблюдал сейчас ангел. Долгое морское путешествие близилось к концу — на горизонте желанная земля, таящая новые приключения, новые опасности. Что же, пора было готовиться к встрече с ней.       Его окликнул голос того самого доброго знакомого, с которым он провёл немало вечеров за неспешной беседой, вглядываясь в вечеряющее небо и морскую рябь.       — Азирафаэль, мы прибываем в порт. Ты рад, что этот чудесный день настал? — мужчина улыбнулся, подсаживаясь к ангелу. Это был высокий и поджарый человек средних лет, его пшеничные волосы были сплетены в длинную и толстую косу, из которой то и дело выбивались пряди; щеку рассекал глубокий шрам, что доходил почти до серых, полупрозрачных глаз. Это был галл по имени Имор. Ему не было и восемнадцати зим, когда его город был захвачен римлянами, а сам он угнан в плен. Дом был сожжён, близкие убиты или пленены. Он не знал их судьбы. Сам же был привезён в Рим, сначала оказавшись на рынке рабов, а потом и в Колизее — покупателям приглянулось его хорошо сложенное тело, буквально созданное для битв. У гладиатора нелёгкая судьба. Особенно, если ты раб. Твоя жизнь не стоит и сестерция. Во время боя с дикой кошкой Имор был ранен и чудом избежал смерти только потому, что на последнем издыхании всадил свой меч в шею животному за секунду до того, как она растерзала бы его грудь. Это спасло его, но раны были настолько глубоки, что обнажали кости, а кровь в первое время покидала его тело так быстро, что страдалец уже было простился с этим миром. Но Беленос не оставил его на смертельном ложе и исцелил, за что тот неустанно возносил мольбы своему Богу. С тех пор много воды утекло, много юнцов оставили свои жизни ради кровавой забавы. Не юноша, а уже взрослый муж стоял перед ангелом; уже не раб, а свободный человек грустным взором встречал некогда родную землю. Ему удалось сделать невозможное — выкупить свою свободу. Много крови пришлось пролить за это. И своей, и чужой. И теперь он возвращался домой, заплатив за это страшную цену.       С небесным они сошлись на удивление быстро, когда тот помог ему облегчить хандру, мучавшую его долгое время. Галл терзался по своей семье, которой, вероятнее всего, уже нет в живых. Столько лет прошло. Он и не надеялся на чудо. И тоска грызла его изнутри и чем ближе он подплывал к Галлии, тем сильнее становились муки неизвестности. Безумная надежда и суровый прагматизм боролись в нём. Он прекрасно понимал, что шансов нет. Но в глубине души всё еще надеялся на Божью милость найти хоть кого-нибудь. Но после того, как его новый знакомый с белокурыми волосами и голубыми глазами (сначала Имор подумал, что они одной крови) подсел к нему и завязал разговор, а после, познакомившись и узнав его историю и утешив его, в душе воцарилось спокойствие и уверенность в своей цели.       Галл всё больше и больше ощущал в себе притяжение к этому необычному человеку. Светлые мысли и действия странника вызывали в нём восхищение, а добрый нрав радовал во время длительных и интересных бесед. Он всё чаще стал искать встречи с ним, ведомый желанием ощутить ту лёгкость и благодать, что дарил его новый знакомый. Каждый вечер гладиатор выходил на верхнюю палубу в надежде встретить Азирафаэля, неизменно вглядывающегося в горизонт. Они подолгу беседовали на разные темы, и ни разу разговор не наскучил ему. Имор поведал товарищу о быте и нравах Галлии, об устройстве их общества и общинах, дробящих земли на множество частей. Рассказал о богах и древних сказаниях, волшебных местах его родной страны, где, по поверьям, происходили удивительные вещи. Поведал о языке его народа, который ангел схватывал с удивительной лёгкостью! Азирафаэль в свою очередь открыл ему множество историй о своих странствиях по миру, от которых захватывало дух. О неизвестном ему Едином Боге, сына которого мученически распяли римляне. О чудесах, что творил этот Бог и в которых он самолично убедился, когда Азирафаэль спас несчастного скифа от верной гибели.       Чем быстрее близился момент расставания, тем больше галла охватывала печаль. Он осознал, что за всю свою долгую жизнь на чужбине он так и не нашёл друга, человека, с кем бы настолько сблизился духовно, как с этим белокурым странником. Казалось, что он знает его всю жизнь. За такой короткий промежуток времени он настолько привык ежедневно наблюдать его улыбку и лучащиеся светом голубые глаза, слушать его быструю и звонкую речь, красочно описанные истории, что слабо представлял себе, как будет жить дальше без этого. Особенно, если не найдет свою семью. Его пугало одиночество, с которым он, вероятнее всего, останется один на один. Снова. Вся жизнь его прошла в борьбе и одиночестве. Видимо, и закончится ей суждено также.       Что если его семья мертва? Цель его жизни будет потеряна.       Он мог бы продолжить странствовать с Азирафаэлем. Тому определенно нужна была защита. Имор прекрасно осознавал, что белокурый не способен ни на жестокие битвы, ни на существование в полевых условиях. И вполне обоснованно боялся, что тот не сможет выжить в условиях дикой Галлии в одиночку, неся иную веру. Его принесут в жертву в первое же полнолуние, подвесив на великом дубе в одной из священных рощ, вспоров горло золотым серпом. Тому нужен был проводник, а Имору нужен был друг.       Он долго размышлял над этим и теперь, когда вдали забрезжили огни города, понял, что тянуть больше нельзя. Нужно было поговорить с Азирафаэлем.       Ангел лучезарно улыбнулся, обернувшись на голос. — О, здравствуй, дорогой Имор. Да, путь наш подходит к концу, я, честно признаться, очень этому рад — крайне устал от постоянной качки и этого корабля. Хочется, наконец-то, пройтись по твёрдой земле. Мне кажется, что я стал забывать, как это. Жду не дождусь, когда мы прибудем в порт. Да, и галльская кухня! — ангел счастливо рассмеялся, — Не терпится испробовать местных блюд, — он не хотел показывать приятелю волнения, которое, как маленький червяк, грызло его изнутри.       — Азирафаэль, ты не хотел бы отметить наше прибытие? Я хотел обсудить с тобой кое-что за кружкой местного пива, — галл решил оставить разговор для более располагающей атмосферы.       — О, конечно, с радостью разделю с тобой трапезу. Но вот на счёт кружечки стоит подумать, ибо я стараюсь не пить бражные напитки — уж слишком они…— ангел запнулся, а щёки его моментально вспыхнули ярким румянцем, — Кружат голову. Хотя, может быть только одну за приезд?       Спустя несколько часов они прибыли в гавань оппида.       Аквитания встречала их портовой суетой и шумом; тут и там раздавались возгласы, брань и смех, которые издавали множество мужчин, сильных и рослых, почти всех с соломенными, либо рыжими волосами и бородами, заплетёнными в длинные косы.       Ангел, ожидавший увидеть полунагих дикарей в звериных шкурах, был удивлён довольно цивилизованным видом варваров. Одежда галлов состояла из шерстяных плащей (на подобии римских сагумов) с уникальным орнаментом у каждой, просторных туник, опоясанных кожаными ремнями, украшенными искусной ковкой, и длинных, узких штанов, облегающих щиколотки, как вторая кожа. За поясом у каждого был клинок в ножнах из мягкой кожи.       Мужчины быстро и споро начали выгружать ценные грузы из трюма корабля. Имор и Азирафаэль поспешили забрать свои пожитки и проследовали по освещенной факелами улице к центральным воротам оппида.       Город стоял на возвышенности, чуть поодаль от моря, скрываясь за высокими деревянными укреплениями. Пройдя через мост, пересекающий широкий искусственный ров, они оказались в крепости. Геометричные улицы полнились деревянными домами, крыши которых были устланными соломой, а иногда и деревянной черепицей. Все двери зданий, мимо которых они проходили, были украшены венками, сплетенными из какого-то растения. Имор пояснил, что в это время года галлы отмечают Белтейн и украшают свои дома ветвями рябины для защиты от злых духов и очищения жилища. Видимо, они попали как раз к празднику.       И действительно, несмотря на поздний час, во всех жилищах горел свет очагов, льющийся на улицы из открытых дверных проемов. Мужчины, женщины, дети, одетые в парадные платья, щедро обвешанные бусами и разнообразными украшениями — все спешили к центру города, на общее празднество. Почти все вели за собой крупный домашний скот, начертав на шкурах животных красной глиной таинственные символы.       Галл предложил сначала дойти до постоялого двора, путь к которому он предварительно выяснил у капитана корабля, расположиться, а после отправиться посмотреть на священные обряды, которые будут идти всю ночь. И, разумеется, поучаствовать в пиршестве.       При слове «пиршество» ангел оживился и заметно ускорил шаг. Уж слишком он устал от однообразной жизни на корабле. Его душа настойчиво требовала хлеба и зрелищ! Подворье оказалось на самой окраине города, возле леса. Азирафаэль расположился в небольшом доме, стоящим в стороне от основного здания, в прилеске. В его распоряжении было несколько комнат: одна центральная, служившая и кухней, и гостиной, и столовой, с большим очагом по центру для готовки и обогрева здания; и одна маленькая комната с большой кроватью и небольшим вентиляционным окном под самой крышей. Чуть вдали от здания, в просвете между деревьями, виднелась деревянная бочка для мытья, наполненная чистой дождевой водой. Имор посоветовал ангелу окунуться с дороги и опробовать уникальное галльское мыло, что дорого ценилось у римлян, плативших за него ценными амфорами с вином.       Азирафаэль, быстро сгрузив свои пожитки в центре комнаты и вытащив самое необходимое, решил последовать совету друга — хотелось освежиться после такого длительного путешествия.       Оставшись в одиночестве, он отправился в пролесок, прихватив с собой хвалёное мыло. Бочка ждала его на освещенной полной луной поляне. В ночной тишине раздавался только стрекот цикад и редкое уханье филинов. Меж деревьев кружили маленькие золотые огоньки светлячков. Ангел невольно залюбовался красотой ночного леса.       Скинув с себя одежду, он, полностью нагой, погрузился в воду, отражавшую чёрное звёздное небо, как будто искрившееся россыпью драгоценных камней. Конечно, пришлось слегка подогреть воду, всего одно маленькое божественное чудо… От водной глади пошёл пар, окутывая небесного, словно туман.       Смочив мыло и взбив пальцами пену, он принялся намыливаться. Запах, исходивший от мыла, был необычным — чувствовались какие-то травы, несущие плотный и дурманящий аромат.       Пальцы приятно скользили по мягкому телу, как по маслу, распределяя нежную пену. Они обводили изгибы торса, медленно проводя то по белой беззащитной шее, то по груди, вскользь задевая чувствительные соски, вызывая дрожь и всполохи порочных воспоминаний о руках демона, которые жадно исследовали его плоть. Ангел застонал от случайного движения. И моментально зарделся. Слишком нецеломудренные мысли возникали в его голове.       Тело предательски начинало реагировать, наливаясь тяжестью внизу живота, вызывая пошлые, греховные желания. Это купание нужно было прекращать, пока не стало совсем поздно… Но сил остановиться было так мало. Похоть почти полностью затопила разум слуги Божьего, поглотив волю. Воображение рисовало тело искусителя, нагое и распутно изгибающееся. Тонкие руки, которые гладили себя. Горящий желанием взгляд, жаждущий обладать всем естеством ангела. Он представлял губы, спускающиеся все ниже и ниже по белому торсу и раздвоенный язык, обещавший подарить дьявольские ласки, неизведанные, желанные и порочные…       Налившийся член плотно прижимался к животу, моля о разрядке. Азирафаэль закусил губу, оголяя ряд жемчужных зубов. Развратная гримаса желания исказила лицо ангела. Он приподнялся из воды, тазом упершись о край бочки. Рука медленно скользнула к низу живота, загребая пену с торса, не решаясь опуститься ниже. Но сил терпеть это плавящее и жгучее чувство не было. Пальцы замерли всего на пару мгновений, а после, преодолевая накатившую дрожь, неловким движением прошлись по возбужденному члену, распределяя пену. От этого непорочный застонал, стыдливо прикрывая глаза ладонью свободной руки. Ещё одно движение и ещё один стон, сорвавшийся с губ ангела. Его тело выгнуло от острого наслаждения, которое дарили уже резкие движение рукой. Губы налились вишневым цветом от постоянного закусывания. Он чувствовал, что ещё немного и перешагнет какую-то грань, невозвратный рубеж, ранее неизведанный ангелу…       Вдруг, в близи раздался звук, похожий на хруст сломавшейся ветки или скрежет когтей о кору дерева. Азирафаэль испуганно встрепенулся, вглядываясь в темноту. Несколько минут он напряженно вслушивался. Тишина. Только звуки леса. Возможно, какое-нибудь ночное животное проскользнуло в темноте. От резкого испуга непотребные мысли отступили, нехотя забрав с собой плотские желания. Стыд и раскаяние захлестнули небесного, разъедая его изнутри. Он закрыл лицо ладонями и, медленно сползая по стенке бочки, погрузился в воду с головой…       Наскоро закончив с купанием, ангел, ругая себя за несдержанность и осквернение своего благодатного духа, облачился в свежую одежду и поспешил проведать Имора. Нужно было идти на пир. Он гнал от себя мысли о случившемся. Хотелось стереть себе память, напрочь забыть о минутном наваждении. Какая же грязь…       На центральной площади оппида полыхали костры. Большое кострище и несколько поменьше, сложенные из священных ветвей, горели ярким жёлтым огнём, озаряя всё пространство тёплым, дребезжащим светом. Жители города зажигали вязанки рябинового хвороста и окуривали дымом свои семьи и скотину, которую также привели на празднество. Дым обладал чудесными свойствами избавления от хворей, а также нёс в себе магическую защиту.       Жрецы в белых одеяниях и с длинными седыми бородами распевали ритуальные песнопения. Имор объяснил, что это друиды — самые уважаемые люди в оппиде. Они знают все таинства природы, которые постигают в течении всей жизни, только к закату лет получая возможность осуществлять священные ритуалы и жертвоприношения.       Заклание уже свершилось: несколько прекрасных коней и амфор вина были отданы в дар Богам. Ангел был рад, что пропустил эту часть церемонии ему не пришлось наблюдать сбор крови и вина в большие чаши для омовения, и последующие церемониальные помазания людей и скотины.       Обряд близился к концу. Чуть поодаль выставили длинные столы со скамьями, постепенно наполняя столы яствами. Жареные на вертелах кабаны и жертвенные кони, разные виды птиц, солонина, хлеба, множество кувшинов с напитками, бочки с элем и медовухой — список можно было продолжать бесконечно.       Азирафаэль уже начинал нервно дёргаться от нетерпения, когда всех пригласили к столу. Места и еды хватило всем с лихвой. Вино и пиво лилось реками. Ангел только и успевал поражаться: он никогда не видел, чтоб пили и ели в таких количествах. Всё было невероятно вкусно, а простая еда дикарей настолько восхитила его, что он не мог оторваться, пока не попробовал всё. Естественно, чаркой вина дело не ограничилось, и они раз за разом радостно прикладывались бокалами с Имором, произнося тосты и салютуя другим говорящим. Вокруг царило веселье — тут и там слышался смех, пение и невероятно нежные звуки необычного музыкального инструмента — арфы. Что-то вроде лука, с множеством туго натянутых струн. Музыка невероятно понравилась Азирафаэлю. Как только они насытились, галл решил, что настало самое время для разговора с другом, тем более градус уже располагал к плодотворной беседе.       — Азирафаэль, я много думал о твоём путешествии. Аквитания — мирная часть Галлии. Но Белгика — это не место для одинокого чужестранца. Боюсь, ты не долго пропутешествуешь по ней. Я не могу отпустить тебя одного в такой опасный путь…— Имор, запнулся, — Знаешь, ты стал мне сродни другу за то время, покуда я знаком с тобой. Даже больше…— он осекся. — Я боюсь за тебя. И не хотел бы, чтоб мир потерял такого чудесного человека как ты.       — Но, дорогой Имор, я не могу просить тебя о таком. Это невозможно! — в голосе ангела слышался трепет и возмущение, — Я уверен, ты найдёшь свою семью и останешься с ней. Было бы ужасным с моей стороны просить тебя о таком одолжении, зная, что ты полжизни ждал этой встречи.       Гал повернулся к товарищу, смотря ему прямо в глаза. Он взял руку небесного и обхватил его ладонь своими, крепко сжав. — Азирафаэль, я уверен в своих словах и действиях. И это то, чего я действительно хочу. Я не смогу нормально жить, зная, с чем ты можешь столкнуться. Ты ничего не знаешь о тех местах и кровавых ужасах, которые там свершаются. Позволь мне пойти с тобой.       Ангел замялся: он прекрасно осознавал, что Имор прав, его предложение, звучавшее искренне и от всего сердца, подкупало. Но херувим не хотел отнимать у друга его мечту, к которой он так давно шёл.       Видя замешательство на лице друга, галл сделал выбор за него, — Если ты откажешься, я буду идти за тобой. Нет, я не буду тебе мешать или навязывать своё общество. Просто буду охранять тебя. Я действительно не хочу, чтоб ты погиб в этих диких землях… Ведь, как иначе ты будешь нести свой свет?       Ангел сдался, видя настойчивость приятеля.— Спасибо тебе, Имор, ты замечательный друг. — эфирный растрогался и тепло обнял товарища, хлопая его по плечу, — Я так рад, что Бог свёл нас на этом жизненном пути. Я благодарю тебя за всё. За тебя! — Азирафаэль поднял киаф с вином, салютуя в честь друга.       Остаток ночи прошёл на весёлой ноте: они то и дело опустошали свои бокалы, раз за разом вскидывая их в воздух. Гоготом взрывались, слушая нелепые и смешные байки, доносящиеся с разных концов обширного застолья. Поедали всё новые и новые блюда, неустанно обновлявшиеся на столе. Имор упустил тот момент, когда Азирафаэль уже не мог нормально сидеть, заваливаясь на плечо галла — он напился до отключки (слабый организм товарища не выдержал галльского застолья).       Гладиатор закинул руку друга на своё плечо и, обхватив того за торс, поволок в его домик на отшибе. Тот слабо пытался помогать, предпринимая попытки идти самостоятельно — с таким же успехом можно было заставить идти мешок с зерном. Хотя, не так уж и тяжело. Азирафаэль был ниже Имора на две головы, так что у галла не возникало никакого труда в доставке приятеля до его койки. Кулем свалив туловище горе-алкоголика на кровать и накрыв его простыней, Имор всего на секунду задержался перед уходом, чтобы провести кончиками пальцев по щеке спящего.       Ангелу снился сон. Но не просто грёза, что может видеться простым смертным, а фантазия, почти граничащая с реальностью. Тактильная, живая. Она вынуждала тело Азирафаэля изгибаться, путаться в тонкой ткани покрывал.       Жаркие и влажные видения окутывали его разум, заставляя метаться по кровати, сжимая покровы постели побелевшими от напряжения пальцами. На взмокшем теле каплями выступал пот.       Ему снился демон. Порочный, черный. Он, как мираж, очутился возле ложа ангела, нависая над ним, склоняясь так близко, что можно было почувствовать, как кожу обдаёт горячее дыхание падшего. Тонкие пальцы невесомо касались белого тела, мучительно медленно проводя по груди и животу, вызывая дрожь, терзая эфирного Изо рта сам собой вырвался тихий стон, — Кроули… пожалуйста… Любимый…       Демона не нужно было просить дважды.