Страшные сказки

На волнах боли теряла способность чувствовать и понимать, погрузилась в блаженное забытье, в глубокий сон, начало, вестник бущующего много лет пожара. До слуха доносились скрип, брань, хохот. Знакомые звуки доносятся неуловимо по-иному — четче, яснее, напряженнее. Они, словно свежие масляные краски, рисовали передо то, что можно увидеть, подняв веки. Сейчас ночь, самая глухая ее пора, когда обретают плоть все страшные призраки из старинных легенд, когда принцы на глазах превращаются в чудовищ, а далекий крик ночной птицы кажется голосом блуждающего во мраке неприкаянного духа.Порой одна деталь рушит всю жизнь. Для юной Сони таковым было падение с лестницы на занятиях в больнице… — Ах, матушка моя, лебедушка, да что ж с тобой, солнце дивное! — в искреннем отчаянии воскликнул голос рядом. Пожалуй, больше от неожиданности, она и пришла в себя. От пола тянуло влажным холодом, который жёг затёкшую руку и обнажённую лодыжку. Тихо застонала, с усилием перевернувшись на спину. Помиловавшись с полом, лопатки неуютно заныли, умоляя избавить их от веса тела — и осторожно села. Помещение маленькое, узкое. Четыре круглых, деревянных столба, украшенных в верхней части золочёными листьями, львами и единорогами. Поражала изысканность росписи вещей — охристые, алые зелёные и синие тона. Большие ковры ручной работы, ткани, украшенные большим жемчугом, перстни с драгоценными камнями, большие серебряные кубки — все настоящее?! Может, последствия чрезмерных увеселений? Такое, помнится, бывало летом, когда после экзаменов растворялось порядка трехсот литров методички и двух килограммов увесистых конспектов. Ну пожалуйста! Прямо у лица Сони, зажав рот ладонью, застыла девушка, перекошенная от ужаса. Достаточно красивая: рослая, с пышными формами, с полными женскими губами, волосы прятал, как дремучая бабка, в тёмно-синий платок с крупным бисером, а одежда — сарафан, расшитый по подолу алым шёлком. — Где… я? Что произошло? Вы… — больная неизвестным, давясь, тихо кашлянула. Она совсем перестала понимать, что происходит, а потому остановилась на мысли, что всё вокруг — не более чем занимательный сон. Голова трещала так, будто по ней несколько раз ударили отбойным молотком. Низко поклонившись в три погибели, новая знакомая выпрямилась и по-свойски, приветливо и нежно, улыбнулась. Так смотрят на больных или детей капризных. — О, Вседержитель, хворь-то какая! Обеспамятовала, речешь странно… Ну, Бог милостив, полегчает, поправишься, ведь теперь не басурманка какая, а наша, православная. Холопка ныне я твоя, Варвара, кравчего царского жена. Радуйся, наияснейшая княжна! Божьим праведным судом, за изволением непобедимого самодержца Великого государя Иоанна Васильевича, изволили взяти тебя в цесаревну, в сродницы свои. Э, что это так ты убиваешься, погляди — на тебе лица нет, совсем изведешь себя, вот, посмотри. Да перестань же, успокойся!.. Несчастная подняла с постели круглое зеркальце в деревянном ободке, а потом закричала так, что, верно, жилы стыли. Из темной глубины глянула на нее кто-то похожая, страшная и абсолютно чужая. Демоны были уже в ней — в темных глубинах ее огромных черных глаз, в мертвенно-бледном лице. Высокий гордый лоб, подвижный, как у змеи, язык. Чувственный изгиб ее подбородка, казалось, таил в себе какой-то неведомый порок. Существо, по ту строну рамки, царапалось, было похоже на нее, как две капли воды (и лишь теперь бедняжка в полной мере смогла оценить, как выглядит со стороны, — вот ее самое честное и самое беспощадное зеркало), и глядело своему оригиналу в глаза, исходя яростью. «Boszorkány! Meggyilkolni!» — двойница прокричала последнее слово, вопя, да так, словно и впрямь пред нею была ползучая гадина. «Ведьма! Убью!» — вот что понималось, и, глядя на ее перекошенные, злобные черты, искривленный рот, раздутые ноздри, багряные пятна гнева на лбу и щеках, Соня изумилась, как сперва могла подумать, что они похожи. Но в то же время, разве не своя рука вцепилась сейчас в темные локоны, а холодный пот течет по виску? Тогда еще обе не ведали с чем придется жить… В те времена повсюду хватало безумия, распутства, смерти и крови. Хватали и обезглавливали королей, их фаворитов, замок был полон убийц, существование — цинизма и разврата. А древняя магия опиралась на бессмертную любовь, облегчающую страдания, и на смерть, которая передает силы мертвых живым.Год за годом Батори пили это яд, замешанный на диких обычаях тогдашней Венгрии, на зверствах феодалов и жестокости соседних турок. В их стране еще царила языческая религия. Эта земля отставала от остальной Европы в своем развитии по крайней мере на три века! На западе горы Надаш оставались незаселенными, в мелких деревнях поклонялись хищному ястребу. Потомки даков признавали только одного бога Иштена и его трех сыновей: дерево, траву и птицу. У суеверных жителей имелся свой собственный дьявол, отличный от христианского, которому прислуживали ведьмы, собаки и черные коты. И все, что происходило, объяснялось действиями духов природы и фей, среди священных деревьев, дубов и каштанов по-прежнему исполнялись древние ритуалы поклонения солнцу и луне, рассвету и «черной кобыле» ночи. Драконы, волки и вампиры, несмотря на изгнание епископами злых духов, населяли леса и являлись по первому зову колдунов. Здесь, на востоке, в лоне Карпат и мощи Дуная, обитали они, за малым исключением, люди опасные, темпераментные, испорченные и отважные. Ритмичные удары бубна, лязг мечей, очаги, наполненных едким дымом тлеющих там листьев белладонны и дурмана, трапезы и охоты… все это вместе зажгло нечеловеческий огонь в их глазах. Сила хаоса, губящая урожай, вызывающая гниение деревьев, роднила с лесом, криками, звуками прыжков и шелестом крыльев… отголосками кровавого пира порожденных ею зверей — волков, кротов, кабанов, лягушек, мышей, крыс, ежей, диких котов. Совершив очередное преступление, Батори никогда не метались в своей постели, не плакали и не молили о прощении. Никто не полагал, что делал что-либо недостойное себя. И не мыслили, что как-то есть иначе. Из поколения в поколение, из дворцов на востоке и на западе выезжали кареты, везшие маленьких невест к их двоюродным братьям. Кровь не обновлялась, она циркулировала по замкнутому кругу. Владения раскинулись по Словакии, Трансильвании до Шомльо у границы с Австрией. Их залы, все одинаковые, из серого камня, строительство которых началось еще при Карле Великом, расположены на горных склонах и не имели рвов. Почти нет окон и вообще места для жизни, зато — огромное количество просторных подвалов и подземных ходов. Внизу, под закладным камнем, лежали останки женщины. По существовавшему в то время обычаю, каменщики живьем закапывали первую попавшуюся девушку, чтобы обеспечить рождение будущих наследников господина. Почему? Так делали все! Почти все замки стояли на костях невинных жертв. Когда дворянам наскучивала жизнь на равнине, они перебирались в свои горы. Такой перемене мест немало способствовала и летняя жара. С наступлением зноя отправлялись в горы по дорогам, пролегающим через непроходимые леса и стремительные реки. Таким был мир, в котором София провела детство и юность. Ее звал отец. Война для него слыла призванием и отрадой. Как и все рыцари, сражался с Османами, умело управлял своими отрядами. Приезжая домой, не находил себе места, бесцельно бродя по коридорам и лестницам. Настолько утомляли обыденные рассказы, что в конце концов щедро заявил, что супруга и дочери могут делать все, по хозяйству, что считают необходимым. Аристократ не самых изысканных привычек, с ним приходили запах и нравы солдатского лагеря, ели быстро и жадно, не знали пощады. Зато у камина, спесиво покручивая длинный седеющий ус, любил рассказывать домочадцам и гостям семейную легенду, благоговейно передававшуюся в их роду между поколениями. Легенда эта гласила, что один из первых королей их народа, в котором даже женщины носили оружие, предпочел самоубийство сдаче в плен когортам римского императора Траяна. И новости ждали. Она пошла, слишком явно пытаясь не торопиться, взяла, неспешно развернула — и вгрызлась в письмо с такой жадностью, что едва не порвала его одним только взглядом в клочки. Грамота написана в официальных, тяжеловесных и значительных выражениях. Однако в нем проскальзывали и живые, даже мягкие нотки, выдававшие личное участие дяди Штефана, самого нормального из родичей, ныне — первого из шляхтичей. Благородная особа, писал, хотя и является рабой Божией в той самой мере, в какой и обычная простолюдинка, однако свободной воли имеет больше, а ведь именно свободная воля — то, что дано, дабы вершить истинный выбор и не вершить ложного. Посему надо встать на защиту интересов, укрепить династическим браком хрупкий договор. Тогда азиатская Московия будет другом и Литвы, и Польши, а не вечным врагом, как ныне, и все ее богатства откроются на вечные времена! Кроме того, дитя должно чтить отца своего и мать свою, слушаться их и принимать их советы и наставления. — Я не хочу! Вы же обещали…— сверкнула очами, как два граненных алмаза. В досаде и злобе жарко выпалила, отступая назад так, словно боялась, что прямо сейчас схватят ее за косы и потащат к варварам. — Не тебе решать! — загремел отец, стукнув кулаком по столу, осознав, что поведение его дочери было вызвано не растерянностью, не удивлением, не смущением от великой судьбы, которую он для нее выбрал, — нет, то был протест, то было несогласие, открытый бунт. Так хотела, чтобы с ней что-то случилось, и это действительно произошло. Чувствовала, как темнеет перед глазами, а затем все сменяется кровавыми вспышками. Она облизала пересохшие губы. Определенно, какое-то массовое помешательство, как с героями дурных комедий! Доврачебная практика, отключенный лифт… И вот теперь, повинуясь чей-то прихоти, реальность приветствовала с таким видом, будто ничего этого не было. Варвара хлопотала, через слово щебетала. Люди в народных одеждах почтительно стояли в полупоклоне, ожидая указаний. Надо было что-то делать. Хочешь-не хочешь, а соображай, вертись. Говорят, любопытство сильнее страха. Оно заставляет перешагнуть через себя и всё-таки встретиться лицом к лицу с… надеждой? Что-то страдальчески пробормотала, приподнялась на локтях, чтобы взглянуть на свое окружение. Понять бы, что за эпоха… Иван Васильевич! — А царь… он Грозный? — спросила и тут же захлопнула рот. Очнулась, будто на нее вылили ушат холодной воды. Глупая, какая глупая!