Страшные сказки

— Умаялся, соколик… И то верно, как же не потешиться, дело великое! — боярин Никита Захарьин, дядя царевича, мерил шагами комнату: сначала ходил от окна к печке, потом наоборот. Иногда косился на племянника и видел, что тот спокойно спит. Но нет, нет, отменный притворщик, юный Иоанн, закрылся своими пепельными кудрями и щурился. Уйди, хуже татарина… Да, забавлялись нынче словно! Стол уже был заставлен мясом и рыбой, в братинах хмельной квас и заморские вина. А рядышком ниц падали три десятка стольников, готовых в любую секунду метнуться к дверям, чтобы исполнить любое желание. Дух от счастья замирает, вот оно — разудалое веселье в тихой Руси, когда можно отдаться безудержству и сполна разогнать застоявшуюся кровь. Послы дивились, плечами пожимали, ахали: странно им все в православной земле, не поймешь, кто кем правит. Есть опричнина, есть земщина, и в каждой из них своя Дума с приказами. Как и в былые времена, слаженно работали приказы, дьяки и подьячие, суды карали мятежников, а князья кичились перед иноземными гостями свей родовитостью. И все-таки была в стольной какая-то значительная перемена, неприметная с первого погляда, неуловимая для посторонних. Иные бояре ныне не в чести, и много пришлых нахальных отроков с дальних вотчин, хвосты распушили, как будто всю жизнь ведали дворами. Знают, знают наверняка, что получат снисхождение перед крутым норовом «Батюшки». Ну, а посадские расправы страшатся, челом бьют каждому молодцу в черном кафтане, а если он при метле, так уж кланяются до пола, не иначе! Цезарь и раньше тяготел к монашеству, а тут, по кончине второй государыни — дорогой сын усмехнулся, помнил, как тряслись они с братом, отравит, шею свернет и съест их мачеха, — съехал в Александровскую слободу, решил совсем отойти от мирской суетности. Он подолгу стоял на коленях и клал поклоны так неистово, что лоб его без конца кровоточил и изнывал от заноз. Иван Васильевич сумел сделаться крепким наставником, и, что тут сделаешь, к вечерне все триста опричников надели на себя рясы и скуфьи, поменяв дворовый чин на скромное звание — чернец. В царе шевелился духовный бунт, последствия которого дружинники и собственная кровь сполна ощутили на своих коленях. Неукротим в молитвах и такой же страсти требовал от близких. Младшенькому, Федьке то все едино, грамоты свои листать. За чрезмерную гордыню Всеотец повелел запереть его, первенца, на неделю без пищи в сыром подвале. И нашел способ, первое, что приходило в голову, так это искать место поукромнее, которое сумело бы спрятать от его всепроникающих очей. Однако во всем дворце нельзя было отыскать более потаенного места, чем собственная келья. Высматривал, выискивал чужие секреты: «псы державные» тихо наведывались в слободу, а утром с недосыпу колотились на моленьях о дубовые половицы, что очень походило на усердие, какое не встретишь даже у ретивых схимников. А ноченькой девок охмуряли так же умело, как саблей рубили. Хотел было донести, мол, смотри, любимцы твои о плоть женскую поганятся, да мал еще, самому попадет. Нужно было суметь пересидеть государя, он-что, рано или поздно, уж точно не сможет обойтись без услады. И действительно, месяцы целомудренного жития вот-вот завершатся разгулом, где в хмельном питии захлебнется половина стольного града и позабудутся прежние обещания. Как узнали, чуть ли не за кинжалы хватались, чтобы тут же, на дворе, горло себе от великого позора перерезать. «Вновь Литва на нас грядет!» — кричали старики. Нет, что и говорить, в давние-предавние времена брали киевские князья за себя половецких красавиц, если не находилось невест своих. И вроде так надо, чтобы не было браков меж близкой родней, чтобы не хирело потомство государей русских. Последней чужеземкой была гречанка-прабабка Зоя, наследница Палеологов. Хотя, шептались злые языки, в Елене Глинской тоже играла малость чужой крови, но ведь давно обрусеть успела. Но настоящих латинянок никогда среди Рюриковен не велось! — Ну так будет! — гаркнул, холодом повеяло от всего облика царя, будто кто-то распахнул глубокий погреб да забыл прикрыть. Видел басурманку раза два. Как привезли, между двумя здоровенными стрельцами, вооруженными, как для боя, смутно виднелась узкая, темная фигура. Он задрал голову, пытаясь рассмотреть суженую. Но толком ничего не было видно, кроме того, что тоща, длинна и одета во что-то соромное, обтянутое. А как упираться стала, то сказал, что казнят ее, а голову на площади для позора выставит. Но девка оказалась отчаянная, велела передать: «Ничто, кроме смерти». Иной раз стояла среди гнущихся боярынь, словно вековой дуб среди луговой травы, подбородок ее торчал строптиво. Да будь хоть кривая или хромая, станет ей супругом, взрослым мужем, а не дитем как прежде! Ближайшей целью хотелось получить Москву в удел, пока отец своим подвижничеством надумал затмить святых. И вот Бог дал наконец в руки средство. В том, что он пустит его в ход, сомнений не было. Только следовало хорошенько рассудить, как это сделать, чтобы и волки были целы, и овцы сыты. На венчании разглядел ее всю, ну честно, как подменили. Дьяволицей и злыдней виделась, а за пиром сидела, не поднимая глаз, белыми пальчиками сосредоточенно разглаживала скатерть. Угловатая, сухоребрая и чрезмерно тощая, ходит чудно, будто и платьев никогда не носила — все они там в Европе греховодники — наши-то лебёдушкой плывут. Зубы аккуратные, и такого белого цвета, какой не встретишь даже у морского жемчуга. Бледность, нет, какая-то синева, шла к ней, оттеняемая густыми черными волосами, и лицо ее, вытянутое и обескровленное долгими бессонными ночами, выразительное уже само себе, стало суровее, старше. — Ну, Софья… Васильевна, так тебя нарекли? Чего так перепугалась? Или больно страшен я? — Иоанн младший выбрал самый золотистый персик, с бархатной кожицей. О, нескрываемое блаженство. Выплюнул и персиковую косточку. Между яствами возвышались груды яблок, ягод и волошских орехов. Но их никто уже не трогал, все были сыты. Допивали кубки, из приличия, другие дремали, облокотясь на стол; многие лежали под лавками, все без исключения распоясались и расстегнули кафтаны. Честному люду на потеху из свалки по зову чинно явились плясовые и на три голоса запели солнышку и его хозяюшке. — За молодых! — Вяземский, гад, все ему мало, хлопнул о стол. Все наконец было позади, и провожание до холодной клети, где приготовлена постель на ржаных снопах и медвежьей шкуры, и осыпание зерном и хмелем, золотые корабленники в правом сапоге и плеть за голенищем левого — упаси Бог споткнуться, испортишь всю будущую семейную жизнь! Споткнулся… Она была хуже новорожденного младенца, тот кричать может, выражая свое недовольство. Соне пришлось учится нормально говорить, есть, держать ложку, одеваться. И пришлось заново учиться ходить, в этих средневековых юбках не очень удобно! Варвара ходила за ней, как за ребёнком, объясняя, для чего тот или иной предмет. — Что же вы у себя носили, на родине? — Джинсы… — ляпнула, не подумав. — Ну шаровары такие. Фрейлина покачала головой и, перекрестившись, сказала: — Грех это — бабе в мужское рядиться! А не врут ли, слышала у нехристей, католиков, на пальце перстни сверкают. А на груди — крестики золотые? И наряды широчайшие, а в поясе все тоненькие-тоненькие, двумя пальцами обхватить можно. Вот прям как тебя, черничка! Грозная, дикая эпоха, свадьба — все казалось нереальным, кошмаром, от которого нельзя очнуться. Было еще кое-что. Секрет, неприличный в глухое время. И вообразив себя остриженной и накрытой платком, а то и клобуком, исхудалой и глубоко несчастной от бесконечных постов и умерщвлений плоти, коим обязаны предаваться сестры христовы, не выдержала. Всхлипнула раз, другой — и залилась слезами. Она забыла об осторожности и рыдала чуть ли не в голос. Выходки таинственного и непонятного «Я» жалили изнутри, Батори хлестала, не в силах драться с самозванкой открыто, исходилась некоем нечеловеческом наречии, более всего напоминающем шипящий говор змеи. Их мысли сталкивались и крошились, как льдины в ледоход. Испытывали эпизоды из обоюдных жизней, но все они были лживыми и скатывались в конце концов в дьявольскую вакханалию. Галлюцинации становились всё ярче и осязаемее. Оглушительным барабаном грохотало в груди сердце. С противным скрипом сгибались суставы. Ее тело было отдельной вселенной, наполненной движением, звуками. Ее раздели, омыли теплой водицей и начали облачать. Сперва надели нательную белую рубашку-сорочку из тончайшего константинопольского шелка. На нее, прошитую по швам мелким жемчугом, красную из алой персидской тафты с длинными рукавами, в которые сами руки и не помещались, а продевались в специальную пройму. Далее, она узнала телогрею, подложенную тафтой с атласной подпушкой, а поверх нее, что-то трудное, слои парчи, украшенные жемчугом и почти сотней драгоценных каменьев в золотых оправах с огромным количеством кружева, нашитого к месту и не к месту. Ножки обули в легкие остроносые туфельки. Заплели косу и тщательно ее спрятали, а сверху водрузили теремчатый десятиярусный, шитый золотом венец с нарисованными на нем финифтью воркующими голубками. В нижний ярус венца были искусно вплетены три красных яхонта огранки необычайной, да три яхонта лазоревых, да четыре граненых изумруда. Многослойная одежда, несмотря на богатое убранство, Соне категорически не нравилась. На дворе шумел май, сумасшедшие запахи липы и черемухи сводили с ума, солнце припекало. «Vörösnyakú! Сogitare Moscoviae Tertio Romam! Варвары! Считают Третьим Римом! » — промелькнула не своя идея. Загремели трубы, зазвенели колокола, и медленным шагом ступили два Ивана. Властитель сух, жилист и согбен, орлиный нос пугал, за посох цеплялась крепкая, чуть подрагивавшая рука. Глаза горели зло и страшно — мрачным огнем. Наверное чуть за сорок, и старик стариком. Жених высок, строен и широкоплеч. «Все при нем», так и описать? Не красила высокомерная усмешка; он был как хладнокровный опытный боец, знающий свою силу и позволяющий миру любоваться ей, знающий, что в любой миг сделает с противником все, что захочет, и все оттягивающий этот миг ради удовольствия боя. Она испуганно моргала — фата мешала смотреть вокруг, вдобавок нестерпимо жарко от множества свечей. Захотелось испуганно заплакать, но ни родных, старых друзей — вообще не было ни одного знакомого, приветливого лица. Гости все смотрели недобро. Никак не могла понять, она ли им столь сильно не по нраву, либо никак не могут справиться с обоюдной ненавистью, а на ней лишь отыгрываются. Но с чего-то начинать придется. Рану бы сделать, недостаток покрыть, пока не увидел. Дружки должны спросить, свершилось ли меж ними «доброе», и сообщить об этом гостям, чей пьяный, бестолковый гомон доносился из тронного зала. — Может поговорим? — сама не замечая, отодвигалась на кровати. Потом все происходило так быстро и непонятно, что запомнила только резкий удар: сообразил и хватил за шиворот. Тихое, пусть скрытное, сквозь слезы, но такое отчаянное сопротивление распалило его, злило. — Ай, красавица, позволь помогу! Давно ли ты против меня умысел дурной задумала? — цокал и, зажмурившись, точно так же, как это делает на солнцепеке кот, вел холодным кинжалом по ее щеке. От боли едва сдерживала слезы, понимая, что стоит уронить лишь одну — и уже не остановишься, так и будешь голосить, словно крестьянская девка, которую силком отдают в другое село, за немилого, за постылого. И хотя от невесты люди вроде бы ничего другого не ждут, кроме как слез, непонятная строптивость не позволяла разрюмиться. «Ne merészeld! Не сметь!» Поэтому лишь поджала губы и, вскинув голову, молча, с высокомерным не свойственным выражением, терпела. Приподнял, так что оказались вровень друг с другом, ухмыльнулся, вжимая ее в стену, и впивался в шею. — Славно… Чертовка ты, вот что я скажу!