Страшные сказки

Заморские гости собрались в большом зале отведенного им двора для обсуждения насущных дел. Обычно заседания проходили благопристойно и с полагающейся велеречивостью — кардинал Антонио Поссевино следил, чтобы вверенные ему братья вели себя в соответствии со своим достойным положением. Однако в тот день собрание прошло несколько сумбурно: во-первых, обсуждались попытки молодого русского государя узнать мнения папских посланников относительно судьбы венгерской короны, причем делалось это в высшей степени неумело и неуместно, посылались насквозь пропахшие тухлой капустой заросшие бородачи, словом те, кто называется mujik. Вспоминая возникшие неловкости, а также как приходилось вылавливать некую эмоциональную суть как происходящего, так и оценки его, Антонио издал что-то вроде недовольного фырканья. Во-вторых, у всех на устах было до нельзя странное приглашение – отказывая в аудиенции, московский властелин звал их на казнь изменников, и не просто поглядеть, а …самим жечь, колоть и рубить. Вот оскорбление Святой Матери-церкви! Сущие дикари! Цивилизованных людей, посещавших двор Иоанна, поражает царящий там дух высокомерия и тщеславия. Московиты горды и надменны. Они превозносят все свое и этим хвастовством и тщеславием думают придать достоинство своему царю. А ведь его жестокость потрясает нормальных людей. Третьей причиной, от которой у бедняги кардинала голова шла кругом и он даже не очень усмирял расшумевшихся святых отцов, было нахождение тяжело раненого на их попечении. Да и не ясно вообще, выживет ли он, ибо пока несчастный находился ближе к вечности, чем шел на поправку. В предутренние часы, когда дух особенно слаб, раненый вообще стихал, и не отходивший от него святой брат начинал молиться, ибо все, что можно было сделать, он уже сделал. Они омыли и перевязали самую страшную грудную рану, подлечили и несколько менее существенных ран и порезов на теле. Лекарь понимал, что молодой человек особенно нуждается в целительном покое, поэтому к лечебным травам и снадобьям добавил и немного опиума, благодаря которому страдалец оставался в неподвижности. Волосы его, некогда сложного цвета темного янтаря, а ныне коричневые от воды, липли ко лбу его и бровям. Высохшие, восковой бледности руки были поразительно неподвижными и даже как будто не гнулись — однако смельчаков проверить было не так уж и много. Молодое лицо его — ибо при всей худобе и аскетичности вряд ли исполнилось больше тридцати — не было спокойно, не было умиротворено так, так надлежит отошедшему от мирских забот. Когда его попытались растормошить, заговорить с ним, поначалу ещё изредка выходил из забытья, стало ясно, что знает начертания латиницы, долго смотрел в одну точку, как если бы смысл сказанного до него не доходил, а потом ответил на одном из карпатских наречий. Антонио пожал плечами. Ну, возможно, этот парень и впрямь родился где-то на Востоке Европы, при большой фантазии даже можно было объяснить, как он оказался в варварской Московии — здешняя королева происходит из знаменитого и не менее скандального рода Батори. Куда больше его заинтересовало то, что братия узнала потом: судя по всему, их протеже не помнит, кто он, и понятия не имеет, что с ним случилось. Как долго это продлится? От древних римлян слышали, что память может либо вернуться сразу, либо возвращаться частично. Во втором случае воспоминания возникают начиная с самых давних, а вот последние события могут так никогда и не восстановиться в памяти. То короткое просветление оказалось единственным. Последнюю ночь уже не бредил и не метался — на это не оставалось сил, и единственный звук нарушал тишину: едва слышный хриплый стон, с которым его грудь поднималась и опускалась в борьбе за каждый глоток воздуха. Тем сильнее было удивление кардинала Поссевино, когда, войдя присмотреть за больным, обнаружил, что тот поднял голову от мокрой подушки и смотрит прямо перед собой пылающим и слепым взглядом, ибо вопреки всему, что знал об утоплениях и ранениях в область живота и сердца посол его Святейшества, таинственный найденыш умирать, кажется, раздумал. Дрожащей рукой, скорее чтобы продолжить так неожиданно начавшееся знакомство, Антонио налил разбавленного водой вина в кубок и предложил его хворому. Последний аккуратно припал к кубку, а потом вновь рухнул на подушки. Он чувствовал себя вконец измученным и совершенно не ориентировался в пространстве. Что-то хрипло спросил на своем языке, но по тонк, очевидно, больше риторически, замолчал и ещё мгновенье смотрел перед собой тем же ужасным и непонятным взглядом, а потом вдруг разжал руку и поглядел кругом себя враз помутневшими глазами. Да, с таким насельником было непросто, прислужник, ходивший за ним, выказал предположение, что никогда не был воином, ибо заметил, что так называемая щитовая мозоль куда меньше, чем бывает у рыцарей, которые провели всю жизнь в поединках, но при том благородство происхождения нового не вызывало ни малейших сомнений – оно сквозило в жестах, в манере говорить и принимать воду, отламывать хлеб, в слабой растерянной улыбке, которой благодарил за оказанную помощь. Тогда Антонио решил испробовать иной способ. Он выдал свою догадку за действительность, сказав, что бедолагу прислала графиня Елизавета Батори, чтобы добиться от сестры помощи в борьбе за венгерский престол. Имя графини, действительно, было знакомо, и нашло смутный отклик в беспамятном, однако, торжествовать было рано — душа его была как чистый лист, как невспаханное поле. Как правило, истина рождается от первого впечатления, поэтому для него истиной становилось все, что ему сообщали: его извлекли из воды, когда был совсем плох. Все остальное воспринималось им из настоящего. А настоящим стало пробуждение в доме при посольстве. — Так что отныне вы просто исчезли для всех, молодой человек. Более того, вы исчезли для самого себя… — хмурясь, заключил, веля передать через толмача. Вечером Поссевино грыз заточенный конец гусиного пера, глубокие морщины бороздили его высокий лоб. Он ощущал чудовищную усталость и, несмотря на наброшенную на колени шкуру рыси и подбитый медвежьим мехом плащ, его знобило от мороза. Как справедливо рассудил, что, чем позже о больном станет известно, тем лучше для него, ибо, если его убили, но, по какой-то причине Творец, сохранил его, похоже, это не сулит добра, ведь те, кто начал дело, могут еще вернуться, да и не пойдешь же к русам спрашивать, не видел ли кто чего. И все-таки написать графине о том, что случилось с присланным ее в Московию дворянином, определенно стоило. Вот уж воистину Тео-дориус – Дар Божий… Тем временем раненный постепенно шел на поправку. Когда болезнь начала отступать и бредовые видения уже не истязали его ночи напролет, он часто лежал просто до утра , неотрывно глядя на закрытое тяжелыми ставнями окно. Как ни пытался вспомнить, что с ним было до погружения в воду, ему это не удавалось. Он помнил только боль в груди, разрывающейся от нехватки воздуха, мельтешение цветных пятен под веками и чей-то полный отчаяния крик. Женщина… Там была женщина ? Дальше страдальца накрывала тьма. Ледяная вода — и сразу после незнакомая комната. Силясь подняться на локтях, отметил, что его тело, по-прежнему слабое, стало послушным. После выхода из небытия это было приятно. Тяжелые, еще негнущиеся конечности медленно подчинялись, и он тихо радовался этой маленькой победе. Лекари качали головами, не совсем довольные, что холод стал его постоянным спутником, как ни грей и ни растирай ладони, но сам холода е чувствовал, а к медленному выздоровлению относился по-видимому так, как было заложено в его натуре : тихо, спокойно, без страсти, без ропота, но с глубокой уверенностью, что всё так, как только и должно быть. Потекли обычные дни. Утром, в последний день той страшной зимы, Теодориус — такое имя на латыни, за неимением прочего, дали ему приютившие монахи — с замиранием сердца размотал бинты и встал голыми ступнями на пол, покачиваясь, распределяя вес. Он уже так привык к костылям, что стоять на двух ногах казалось необычным делом. Он взял костыль в руку и сделал шаг к окну, потом еще один. Подошел к окну, приоткрыл ставни, зажмурился от слепящего солнца и улыбнулся: он будет ходить, нет — он будет бегать, он найдет свое место в новой жизни! Занимавшийся с ним секретарь посольства казался милейшим человеком: сначала вздыхал и кудахтал, словно курица-наседка, потом пришел в совершеннейший восторг, когда понял, что их жилец не только обучен грамоте, но и может подражать языку русов. Теодориус помогал ему со счетами, писал послания, исправлял ошибки в его документах. Окрепнув, он старался больше ходить, но на улице, за пределами их крохотного мирка, появлялся не часто. Из какого бы края ты не был — зимой приветствовали комьями снега, а после — грязи. Потом высыпали из домов разноцветные всклоченные бороды, бараньи шапки, лапти, овчинные в заплатах тулупы, рогатые уборы, и все это с лицами, очень неблагоприятными для путешественников. Правда, выглядывал кое-где карий глаз из-под черных бровей красавицы, готовой навесть и праведника на грех, выступали и статные молодцы, но между ними ненависть к иноземцам означалась резкими насмешками. — Proch basurmani ! — кричали они приезжим. — I pochto vkadiki obrazumilis jarit vas ? Теодориус старался на них не злиться, поплотнее накидывая капюшон, в конце концов, здесь так заведено, что они — дети своего государя — а о короле Иоанне ходили самые жуткие слухи, в некотором роде, даже оправданные, хватали москвитян всюду, виновных и нет: в домах и на дачах, в гостях и во дворах, стража закалывала на улице, и непременно крепили дощечку с хлесткой надписью о мятеже. Его странно тянуло к этим сильным, стойким людям в грузных одеждах, мохнатых шубах, однако, злые окрики ввергали его в тоскливые мысли о собственном одиночестве. Что он пережил? Кем был? Отчего это ощущение, что он должен вспомнить что-то важное? Но память таила от него былые события, казалось, что и не существовал до того, как очнулся на подворье кардинала. Даже не ведал, сколько ему лет. Верно ли, что его прислала графиня ? Пожалуй, что да… Во снах — если бдение до рассвета и легкий морок можно было назвать сном — ему являлись — равнины бескрайние, как в никакой другой стране, можно бесконечно бродить среди погруженных в тишину елей, виноградников и ручьев, так и не встретив ни единого путника, долины и нивы, укрытые серыми туманами, горы в хрустальном воздухе и яркое солнце на сумасшедшем небе, от которого по телу пробегала дрожь, и шелест алых юбок рядом…Их пальцы переплетаются легко и естественно, скрытые за тканью ее платья и материей его темной одежды, хотя лица самой женщины, как ни напрягался, воскресить в сознании не мог. Ему снились эти замки, чьи толстые стены не прогревались даже летом, а подземелья расходились на десятки километров, а стены были прошиты слуховыми окошками и тайными ходами, где было так много оружия, а в башнях гнездились летучие мыши, где точно знали — кто он, замки, в которые теперь вела сама судьба и далекое прошлое. Комментарии 1) Батори – венгерский магнатский род, позже княжеский и королевский, игравший значимую роль в Восточной Европе позднего Средневековья. Имели земли в Венгрии, Трансильвании (Румынии), Словакии и Речи Посполитой (Польше). Впервые упомянуты в 1250 г. как покровители монастыря Шарвар. Люди неординарные, но со своей собственной моралью. В переводе с венгерского «Батор» - «мужественный». Известные представители – король польский Штефан (Стефан), графиня Елизавета (Эржбет), София (наша героиня) Иштван, Жигимонт, Криштоф, Габор – правители Трансильвании. Состояли в родстве с Владом Дракулой. 2) «Кровавая графиня» Эржбет Батори – сестра Софии. Эржбет провела детство в замке Эчед, где изучала латынь, немецкий и греческий языки. В детском возрасте у нее случались припадки, причиной которых могла быть эпилепсия. Была выдана замуж за Ференца Надашди, такой союз, вероятно, основывался на политических мотивах. Вдвоем им принадлежала треть земель Восточной Европы, не занятых турками. Муж Эржбет был назначен командующим войсками в войне против турок. За свое неистовство и жестокость получил прозвище «Черный бей». Эржбет занималась управлением делами и хозяйством, так же ей приписывают занятия оккультными науками и убийства девушек.