Страшные сказки

Соня еле доползла до двери и, прикрыв ее, припала к ней, застыла. Она не смогла откинуться на спину, так как вся ее спина, ягодицы и ноги были изранены побоями царевича Иванушки… государя Иоанна. Что еще с ней сделает это чудовище? Она полностью в его власти, она беззащитна перед ним, она отдана ему. Застыла, оцепенела, боясь пошевелиться. Все отвернулись от нее — даже сама судьба. Когда это произошло? Она уже не могла вспомнить. Ведь были же в ее жизни радость, пение, смех, были объятия и поцелуи Федора, своя маленькая, тихая, спокойная гавань. Но уже давно ей стало казаться, что она провалилась в бездну. Она боролась, она противилась своему падению, но вот оказалась на самом дне. И теперь ей надо научиться существовать в этом аду, выйти в шторм одной. Но разве еще недавно она не желала покоя? Нет. Так любила мир с его страстями и событиями, что покой пугал ее. Застыть, замереть, исчезнуть после всего, что она пережила?.. Это будет успокоение, оно излечит боль, но… При одной мысли об этом ЛжеБатори вздрогнула и выпрямилась. И тут же застонала. Нет, ей нужно что-то делать. Ради того, чтобы не оставаться беспомощной игрушкой в руках супруга, которую он выбросит, когда сломает и изорвет в клочья. И если не отдал ее палачам, то только потому, в ней все еще было нечто подобное стихии, непокорное, своевольное, что так нравилось Иоанну. Пока были препятствия, пока он видел в ней дикую карпатскую горянку, а не покорную любящую женщину и благочестивую суженную, она его волновала. Даже их ссоры разжигали в нем вожделение. В результате неожиданно для себя вознеслась на недосягаемую ранее высоту. Теперь она величалась гордо царицей, имела право законно носить украшенный каменьями лор, перед ней преклонялись и благоговели. Она молча пригубливала вино. Ей было неприятно от того беспорядка, какой вмиг устроили во Дворце все эти мимы, шуты и девки, откровенно раздражали их визг, она отводила глаза, видя, как царевы прислужники схватили в обнимку сразу двух комедианток, закружились в сенях, лапая их и задирая им подолы. Раздосадованная залпом осушила свой кубок. Сейчас главное — пережить ночь с этими пьяными плясками, возлияниями и дебоширством. Многие считали, что ее мрачный настрой, ее хворь связаны с опалой, но на самом деле Соня просто не могла отделаться от чувства разочарования в своих надеждах на любовь. Печально, когда любовь умирает. Лучше бы ее не было вообще. Ибо любить хотелось. Особенно когда ты была молода и желала избегнуть одиночества, желала видеть мир яркими красками и нашла того, с кем его разделить. Рванула золоченые застежки у горла, будто ей не хватало воздуха. Ей надо было… Но думалось лишь об одном: пришло время, когда счастье изменило ей, пошло на убыль, как уходит в положенную пору в темень светлый месяц. Ходила по комнате, ломая руки, ее иссиня– черные волосы рассыпались по спине, она была в простом суконном платье, только на плечи была накинута опушенная соболем пурпурная пелерина. Лицо было бледно, глаза запавшие, без блеска, на высоком лбу и вокруг рта просматривались морщины. «Ничего, я привыкну, я войду во вкус»… — пыталась иронизировать сама над собой, но мысль о том, что любовь умерла, была невероятно мучительной. Рассудок отказывается испытывать всю боль, рассудок покидает, извращается… Будь здесь, Федор бы схватил на руки, сел с ней на кровать и стал баюкать, словно ребенка. Успокаивал бы по– своему — просто нес какую– то чушь о том, что все обошлось и они по– прежнему вместе, так что он вновь может обнимать свою вороницу. Конечно, она знала, что интриги, подкупы, соперничество и зависть были главными критериями в отношениях людей, в златых кремлевских палатах нужно было все время изворачиваться, все учитывать, постигать эту науку интересов и честолюбивых замыслов, но только прислонившись к плечу с остро выступающей ключицей она не боялась ничего и никого, а главное… не боялась саму себя. — Ты очаровательна… — как бы с издевкой протянула София, затем опустилась в свое — ее! — кресло, подперев рукой подбородок, хищный оскал, едва похожий на улыбку, проступал из-под холодно застывших черт. — Неужели ты так и не поняла, моя слечна? У нас никогда не было выбора. Мы такие, какие есть. Мы сделали то, что нам оставалось сделать. В наших жилах течет зло… нет, не так! Злом там… — она презрительно качнула головой в сторону покрытого инием оконца — называют силу, способную вершить то, перед чем из трусости отступят другие. В наших жилах течет превосходство. Почему ты никогда не могла просто принять это? Принять нас вдвоем ? По телу прошла дрожь, руки непроизвольно сжались, как от боли, и Соня замычала хрипло и горестно. Сказать ли хоть раз своему случайному «Я», своему кривому отражению правду ? Что всегда ждала непрестанных предательств, больших и малых от этой безупречной, с эмблемой клыков дракона на одежде, женщины, прославившейся своим безумием, самовлюбленностью, подозрительностью и мучительными видениями., что и после стольких лет они в той или иной степени, испытывали недоверие друг к другу. Горечь, будто это она выпила чай из мерзких кореньев, привезенных трансильванкой, подступала, жгла изнутри. Кто-кто, а Батори знала о власти, данной ей магией и кровавой луной, под которой она родилась, выросла среди этой отравы, если попросту не замечает ее… или, возможно, считает, что это нормально, поскольку не ведает иной жизни, очень скоро насквозь пропиталась лицемерием и беспринципностью. Эта отрава разъедает всех без исключения. Повозка прогрохотала под воротами и остановилась в крепостном дворе. Когда Соня выходила, в крепость въезжал благоверный на взмыленном жеребце с кровавой пеной вдоль ремней сбруи. Он кричал через плечо, отдавая своим рындам отрывистые указания. На его челе появились новые морщины, и глубокие складки залегли между носом и уголками рта. Спешиваясь, он увидел жену и послал ей злобный, ядовитый взгляд. Она, высоко подняв подбородок, смотрела сквозь него, как будто его и не существовало, и не выказала ему никаких знаков почтения, хотя Варенька, стоящая рядом с ней, била земной поклон. — Было бы лучше, если ты, государыня, не злила Его…— мягко сказала подруга. — Я не позволю ему почивать на лаврах! — рассмеялась молодая царица. — Да и ничего мой поклон не изменит в его отношении ко мне. С великим трудом Соня собрала себя по кусочкам и попыталась удержать их вместе. .С какой бы стороны ни рассматривала создавшееся положение, будущее представлялось безрадостным. Однако хватит об этом. Если ломать себе голову и дальше, можно просто лишиться рассудка из-за мужского коварства и вероломства. Не желая нести темные чувства в свои комнаты, решила взобраться на крепостную стену и там погулять под ночным небом, присыпанным звездной солью, и полной белой луной и успокоиться. Стражники поклонились ей и пропустили на зубчатый парапет. Какое-то движение внизу отвлекло ее от созерцания небесной красоты. Она различила женскую фигуру, пересекающую внутренний двор в сопровождении отрока с факелом в руке. Ирина Годунова. Бедная, глупая, обманутая девочка. Ну кому захочется в здравом уме быть зазнобой Ивана? Какая в этом честь? Он использует ее, как использует всех остальных, и выбросит, когда она ему надоест, а уж тогда трансильванка своего не упустит. Холодная, снежная зима стояла в этом году. Морозная бурая мгла глядела в высокие окна палат, по временам доносился откуда-то слабый благовест, далекие отзвуки затихавшего городского шума. Не смотря на то, что посланник Его Святейшества, кардинал Антонио Поссевино, имел взгляд столь пронизывающий, что ему мог бы позавидовать даже и царь московский, который гордился своим умением глядеть человеку в душу, за время своего путешествия привык ничему не удивляться в Московии. В приеме у нового монарха, который возбуждал столько споров, гостям было отказано — русы только крестились, глядя как на сумасшедших, какой пир в дни траура? Сколько сил было потрачено, сколько бешеной энергии и воли понадобилось, чтобы сдвинуть с мертвой точки эту гигантскую массу варваров, спесивых и надутых, на которых невозможно воздействовать цивилизованными убеждениями — лишь страхом и побоями… И вот — приходится болтаться, как поплавок в сельской луже. Так дипломатическая миссия обратилась в собирание дворцовых сплетен, кардинал уже отписал о молодом правителе, что Иоанн бывает излишне груб и задирист с подданными, но в присутствии по-настоящему сильных людей он даже теряет иногда уверенность в себе, и в этом его коренная черта. Словом, перестав чему-либо удивляться, Антонио лишь поморщился, когда река, еще не до конца покрытая льдом, вынесла мертвеца. Кожа плеч под пальцами отдавала холодом и будто светилась изнутри. На утопленника, облаченного лишь в грубую рубаху, сначала святые отцы глазели молча, кто-то осенял себя при виде страшных ран крестным знамением. Несчастный выглядел очень худым, но руки и ноги его были перевиты жилами, и изможденное лицо ясно показывали, что это уже не мальчик, а молодой мужчина, перешагнувший двадцатилетний рубеж. Поссевино осторожно коснулся горла найденыша. Оно было холодное, влажное, чело на фоне темных слипшихся волос имело мертвенно-белый оттенок. При беглом осмотре тонкая кость выдавала признак благородной крови. На тыльной стороне ладони отец церкви приметил царапины, будто порезался о лед. На одной щеке вспух синяк. Пожалуй самым любопытным являлось то, что полутруп, вопреки всему, что знал об утоплениях и ранениях в область сердца почтенный кардинал, был жив и издал надсадный, хриплый стон, едва его пытались в плащ за неименением савана. Их пациент провел беспокойную ночь. Он проваливался в небытие с какими-то смутными, тревожащими его видениями, и лекари клали ему в изголовье ветку ясеня, чтобы отогнать злых духов. Ибо вряд ли кому-то известно, кто владеет душой смертного, когда он в столь беспомощном состоянии? Комментарии: 1) Антонио Поссевино — секретарь генерала ордена Общества Иисуса, папский легат в Восточной Европе, ректор падуанской академии, первый иезуит, побывавший в Москве и написавший об этом. Во время Ливонской войны Иван IV Грозный, обеспокоенный успехами польского короля Штефана Батория, делает попытку к мирным переговорам, для чего решает обратиться к папе Римскому Григорию XIII за посредничеством. Римская курия использовала ситуацию в качестве предлога для нового визита папского представителя в Москву. Для этой миссии был выбран Поссевино. Поссевино пытался склонить Ивана IV к унии с католицизмом: идея возрождения принадлежала папе Григорию XIII, который надеялся, что Иван Грозный в крайне затруднительных обстоятельствах не только вступит в коалицию против турок, но и пойдёт на серьезные уступки в вопросах веры. Убеждённость папы Григория XIII в успехе миссии Поссевино была обусловлена тем обстоятельством, что ещё в 1573 году во время выборов короля Речи Посполитой в сейме обсуждалась, среди прочих, и кандидатура Ивана IV, который в обмен на польскую корону пообещал признать унию. Собственно, Антонио являлся распостранителем версии об убийстве Иваном Васильевичем своего наследника Ивана. В нашей альтернативной истории в аудиенции гостям с Запада отказано, траур при московском Дворе.