Дневник его жены

      Эту ночь Сморкала почти не спал. Пиршество в Зале продолжалось до утра. И викинги будут гудеть ещё несколько дней, согласно традиции, прощаясь с одной из самых великих женщин их племени. Они будут восхвалять её и её род, радуясь, что теперь она в более достойном мире. Сам Сморкала не мог ни пить, ни есть. Реальность обрушилась на него с новой силой. Вчера, глядя, как уплывает горящий драккар, он осознал, что это и правда конец для земной жизни Забияки. И он чувствовал себя виноватым за то, что не радуется её вечной жизни в Вальхалле. Что страдает, оставшись один. Хотя должен радоваться за неё. А он хочет, чтобы она была с ним дома, здесь, на этой земле, а не в божественных чертогах.       Сама природа отражала состояние души Сморкалы. Зарядил снег с дождём, солнце едва заметным диском высвечивалось из-за хмурых туч. Сморкала едва сомкнул глаза сегодня. Сон не шёл. Глаза опухли от пролитых вчера — или уже сегодня? — слёз. Волосы растрепались, одежда вся измялась. Он выглядел сейчас как бродяга. За сутки постарев лет на десять. Еле передвигая ногами, он спускался вниз — в дверь настойчиво стучали.       — И кого там принесло? Не хочу никого видеть! Пошли все вон…       Он был зол на незадачливого гостя, которого нелёгкая занесла сегодня к нему в дом.       — Если это не сам Тор, сообщить, что уже встретил мою жену в Вальхалле, то катись…       На пороге стоял Задирака.       — Я тоже рад тебя видеть, зятёк.       Сморкала тупо смотрел на брата Забияки, какого-то подозрительно бодрого для человека, лишившегося своей второй половины, части их «комплексной сделки». Задирака, казалось совсем не изменился. Те же длинные волосы, карие глаза, глядевшие слегка удивленно, сутулость его стала ещё больше бросаться в глаза. Его шея была увешана амулетами, которые позвякивали при ходьбе. Брат Забияки так и остался холост, хотя недолгий брак всё же присутствовал в его истории. Ему прекрасно жилось и одному. Чем старше он становился, тем чаще повторял, как ценит одиночество.       Сейчас Задирака, ссутулившись, стоял на пороге, держа подмышкой какую-то шкатулку. И чего ему тут надо? Сморкала не хотел никого видеть, он хотел оплакать своё горе в одиночестве. Не нужны были ему сейчас глуповатые шуточки деверя.       — Я, конечно, не Тор. Но уверен, что Забияка уже задаёт им там всем жару, — Задирака бесцеремонно отодвинул Сморкалу с прохода и вошёл в дом — мрачный, хмурый, лишившийся искры жизни вместе с уходом его хозяйки. — М-да, есть от чего в тоску впасть.       Торстон озирался по сторонам. Вроде бы всё было, как всегда, как и при Забияке, но что-то не то. И очаг не так ярко светит, и мебель вся как-то потемнела разом, и даже свет в окна еле проступал. «Без тебя тут всё загнётся, сестрёнка. Особенно этот мрачный викинг», — Задирака повернулся к хозяину дома.       — Чего тебе? — спросил Сморкала, захлопывая дверь и обращаясь к Задираке с самым недружелюбным видом.       — Заб кое-что оставила тебе. И просила передать после церемонии прощания, — Торстон с громким стуком поставил шкатулку на стол.       Сморкала подошёл и с интересом стал её разглядывать. Он никогда её не видел. А он знал о своей жене всё. Видимо, нет. Шкатулка была из дерева, украшенная узорами в виде драконов. Интересно, откуда она у Забияки? Словно услышав мысли Сморкалы, Задирака произнёс:       — Эту шкатулку я подарил ей в качестве свадебного подарка. Она сказала, что вещь слишком красивая, чтобы всем показывать её. Странно, да, но такая уж Забияка. Я и сам не видел эту шкатулку очень и очень давно. Но перед смертью Забияка сказала мне, где она лежит. В вашем доме, между прочим, и попросила меня отдать её тебе после похорон.       Это всё было несколько странно. Но пора сбросить завесу тайны, и Сморкала решительным движением открыл шкатулку. Что бы там ни было, он хотел это знать. В ней лежала небольшая книжка в кожаном переплёте, очень похожая на ту, что вечно таскал с собой Иккинг и записывал там что-то. Поверх этой книги лежал аккуратно свёрнутый лист пергамента. Сморкала осторожно взял его в руки и развернул…

***

      «Муж,       Ты сейчас, должно быть, в замешательстве, потому что вообще не думал, что я умею писать, но перед тобой доказательство того, что я всё же была не лишена некоторых женских слабостей. Я вела дневник, каким бы глупым тебе не казалось это занятие. Конечно, я не записывала в него каждый день моей жизни, но здесь есть записи о самых важных из них. И все они связаны с тобой.       Задирака наверняка сейчас стоит за твоим плечом, так что прежде, чем ты продолжишь читать, стукни его хорошенько от моего имени и скажи, что если он не оставит тебя в покое, мой призрак будет мучить его до конца дней, коих у него и так осталось немного. Все мы уже давно не юны».       Сморкала остановился и красноречиво посмотрел на Задираку, стоявшего у него за спиной и подглядывавшего из-за плеча.       — Что? Я просто в ужасе. Моя сестра и правда была женщиной!       — Конечно, была, и лучшей из них. Или ты думаешь, что мне двоих детей родил як?       — Н-нет, я не в этом смысле. Она такая жёсткая была, а уж какая крепкая рука…       Сморкала с усмешкой посмотрел на него.       — Я бы тебе рассказал, в каких местах она была настоящей женщиной…       — Ой, нет, нет, не надо!       — Сгинь, а? Дай мне спокойно посидеть. Ты же должен хоть немного уважать волю сестры. Или она будет являться…       — Да-да, я всё понял. Ухожу, — и выходя из дома друга, Задирака прошептал: «Вот ведь, знает, что я до смерти боюсь призраков…»       Сморкала посмотрел ему вслед, качая головой, а потом со вздохом вернулся к листам, исписанным неровным почерком.       «Теперь, когда ты один, я могу сказать тебе, что мне было жутко страшно жить, зная, что эта самая жизнь почти закончилась. Но мне не о чем жалеть, разве что о том, что я так долго тебя сторонилась. Хотя ты должен признать, что временами был далёк от идеала мужчины…»       — Что? Чушь! — возмутился Сморкала. — Хотя… — он задумался, вспомнив себя восемнадцатилетнего, — она права, как всегда. Ты всегда права, Забияка, — промолвил он задумчиво.       «Здесь ты найдёшь все мои истинные мысли и чувства. Хочу доверить их тебе, потому что больше скрывать их нет смысла. Я всегда стыдилась своей маленькой слабости. Никто никогда не видел во мне то, что видел ты. Правда, и тебе понадобилось для этого время. Как и мне.       Знай и всегда помни, что я любила тебя по-настоящему. Ты мой единственный мужчина, моя любовь, мой Сморкала, мой герой».       Он улыбнулся, вспомнив песенку-похвальбу, которую он любил напевать и исполнял однажды маленькому Гарфу. Надо же, и она помнила об этом.       «Не грусти, мы встретимся вновь в лучшем мире. Ты найдёшь меня на бесшабашной пирушке где-то рядом с Локи.

С любовью, твоя навеки, Заб»

      Сморкала смотрел на строчки, написанные его женой, и не видел их. Он видел её, свою жену, что ушла слишком рано. Как ему теперь жить? Кто огреет его сковородой за неправильные действия, кто поддержит, кто утешит? Дети выросли, и у них свои семьи и своя жизнь. Сморкала отложил пергамент и опустил голову на руки, запутавшись пальцами в волосах.       Всё, решительно всё, в их доме, и в нём самом, служило напоминанием о ней. В который раз за последние дни он почувствовал, как слёзы жгут ему глаза? Тор, он в жизни столько не ревел, сколько за последнюю неделю! Но он не мог остановиться, боль утраты была слишком сильна.       Самое ужасное, что ввиду его личной трагедии, его нигде сегодня не ждали. Ни в Совете, на на Арене. Интересно, как они себе представляют его день? Что он будет сидеть дома и плакать в подушку до завтрашнего утра? Ну уж нет — дудки!       Сморкала встал, аккуратно свернул письмо Забияки и убрал обратно в шкатулку. Ему надо немного переварить всё это. А сидя дома взаперти это вряд ли получится, так что он привёл себя в порядок и вышел из дома, на ходу набрасывая плащ. Дождь перестал. Сморкала втянул полной грудью свежий воздух.       Поскольку его не ждали ни на собрании, ни на Арене, он решил найти себе другое занятие и отправился в доки, где рыбаки выгружали рыбу. Он решил вспомнить то время, когда он был молод и, пытаясь произвести впечатление на Забияку, брался за любую работу, где была нужна физическая сила. Уж чего-чего, а мускулов, силы и ловкости у него было предостаточно. Можно было даже с Иккингом поделиться, и то осталось бы с лихвой.

***

      В доках кипела жизнь. То и дело прибывали и уплывали рыбацкие судна. Военный флот стоял поодаль. Несколько драккаров использовалось в качестве учебных. Он лично проводил тренировки на воде для молодых воинов.       — Господин Йоргенсон!       Сморкала обернулся. Перед ним стоял молодой человек по имени Гуннар. Он был сыном одного из рыбаков, крепкий и сильный. Вождь, тогда ещё Иккинг, увидел в нём потенциал и сделал его главным по ловле рыбы. Гуннар следил, чтобы все суда вернулись домой. Вёл учёт улова. Сморкала же обучал этого юношу необходимым навыкам воина. Все мужчины Нового Олуха были обязаны пройти обучение воинскому искусству. Войны случались — он никогда не забудет первое нападение — и их остров должен быть сильным, чтобы процветать. Сморкала хорошо помнил Гуннара — талантливый мальчик. Иккинг не зря его выбрал для ответственной работы. Сморкале пришлось со временем признать, что Иккинг неплохо разбирался в людях, хотя и был к некоторым слишком добр. Бывший вождь с годами несколько ожесточился и уже не был тем наивным юношей, пытавшимся сохранить едва ли не каждую жизнь. Он вырос. Они все выросли. И им всем приходилось и сражаться, и убивать. Но и это не вытравило из сердца Иккинга доброту и любовь ко всему живому. И он действительно редко ошибался в суждениях. Чем старше он становился, тем мудрее.       — Что вы здесь делаете? В том смысле, что… — молодой мужчина замялся под суровым взглядом Сморкалы. — Мы все сочувствуем вашей утрате.       — Спасибо на добром слове, Гуннар. Но это не твоё дело, должен я быть здесь или нет. Я пришёл помочь.       Гуннар уставился с удивлением на человека, рангом почти равного вождю. Но потом, пожав плечами, ведь с Йоргенсонами бесполезно спорить, молча указал на разгружающиеся суда. Там работали викинги, скинув зимние одежды. Все были разгорячены тяжёлым трудом. Сморкала подошёл к ним, сбрасывая плащ и закатывая рукава рубахи. Викинги радостно приветствовали его. Такой сильный мужчина мог помочь им быстрее справиться с разгрузкой. И он был благодарен, что никто из них не заговорил о похоронах, на которых и так присутствовала почти вся деревня.       Сморкала молча работал, разгружая рыболовные суда, вдыхая запахи моря, водорослей и соли. И усталость физическая выветривала из его головы посторонние мысли. И сердце хоть и ныло по-прежнему, но у него не было времени думать об этом. Он просто работал.

***

      Обед прошёл в дружеской мужской компании тех же викингов. Сморкала не проронил ни слова, только слушал их разговоры изредка усмехался шуткам. Здесь кипела жизнь. Казалось, она кипела везде, кроме его собственного дома. Искра его жизни угасла. Здесь всегда было шумно. И он всегда восхищался этой сплочённостью, которая здесь царила.       — А вы, господин Йоргенсон? — неожиданный вопрос одного из викингов вырвал его из размышлений.       — Что — я?       — Ваш счастливый день? Когда он был?       Тор, ну и разговорчики!       — Да вы не стесняйтесь, здесь все свои, — засмеялся другой викинг. — Вон у Альва — этот день, когда он первый раз поймал рыбу. У Торгнира — когда он убил кабана в лесу. А у Дьярви — когда его жена вместо ухи, которую уже есть было невозможно, приготовила ему барана, — все дружно рассмеялись.       — У меня их много было, — отмахнулся Сморкала.       — Расскажите, — не унимался первый. — Вы здесь живая легенда. И нам очень интересно.       — Легенда, — проворчал Сморкала. — Йоргенсоны всегда были и будут великим кланом, запомни это, мальчик, — большинству работающих в доках викингов было около тридцати. — Счастливый день… Их так много, что все и не упомнишь. Неужели у тебя, Дьярви, радость была только в день получения барана на ужин?       Все снова рассмеялись.       — Конечно, нет, — смутился Дьярви. — Просто это первое, что вспомнилось и пришло на ум.       — Если так ставить вопрос — то… — Сморкала задумался, и первое, что ему вспомнилось — это крошечный красный пищащий комочек на руках у его дочери. Он видел внучку всего один миг, забежав в дом вождя лишь чтобы засвидетельствовать рождение ребёнка. А потом он вернулся к себе, где ждала его Забияка.       Сморкала поднял глаза и посмотрел на присутствовавших викингов, они все ждали его ответа и он произнес тихо:       — Рождение дочки у моей прекрасной Сольвейг.       — О! Это же чудесно. Мы вас все поздравляем! Когда это случилось?       — Неделю назад, — радость исчезла с лица Сморкалы, — в день, когда умерла моя жена…

***

      Уже дома, вымывшись и одевшись в чистую одежду, он сидел за кухонным столом в гордом одиночестве. Одна-единственная свеча освещала его скромный ужин. Он думал о том, что говорили сегодня викинги в доках. Конечно, они просто развлекались. Но его последняя фраза всех заставила замолчать. Повисла неловкая пауза. А потом, смущённо почёсывая затылки, все начали возвращаться к работе.       Самый счастливый день… Хель, их, оказывается, столько, все и не упомнишь. День, когда он стал всадником Кривоклыка. День, когда отец сказал, что гордится им. День, когда Иккинг сказал, что гордится им. День, когда Забияка согласилась выйти за него. День, когда она стала его женой. День, когда он узнал, что станет отцом (хотя поначалу этот день радостным не назовёшь). Тор, он чуть не сошёл с ума от счастья! День, когда родился Снорри. Потом — когда родилась Сольвейг. Потом дни, когда на свет появились все его внуки. И это только действительно значимые события. А сколько было мелочей, делавших его счастливым: улыбка Забияки, когда он привозил ей подарки из своих походов; её руки, когда она обнимала его в конце дня; её волосы, рассыпавшиеся по подушке. Каждый её поцелуй — особенно первый, разумеется. Каждый раз, когда они мирились или обменивались взглядами, которые говорили всё за них. Каждый раз, когда любили друг друга: в спальне, у камина, на сеновале, в лесу, у ручья, на учебном драккаре, однажды даже в Большом Зале (если бы Иккинг узнал — страшно представить, что бы он с ними сделал)… Боги, всех мест и не упомнишь! Каждый раз, как он слышал смех своих детей. Растущий живот Забияки. Лёгкие толчки изнутри маленьких Йоргенсонов. Каждый раз, как дети бросались к нему на шею после разлуки. Дни, когда он рассказывал им о Кривоклыке, а они слушали, разинув рты. О, как много этих счастливых дней за всю жизнь! И большая их часть связана только с ней, только с Забиякой или их семьёй.       Отодвинув от себя тарелку, Сморкала зажёг ещё несколько свечей и взял в руки шкатулку, где лежали записи жены. Он медленно и долго водил пальцами по искусно сделанной резьбе. Он только сейчас рассмотрел, что изображено на крышке. Два дракона пролетали один над другим, касаясь друг друга крыльями. У того, что сверху, были огромные крылья, вытянутая морда, длинный хвост, он был с рогами на макушке, а из его пасти вырывалось пламя. Дракон, летевший снизу, был с двумя головами, одна из которых изрыгала искры, а вторая выпускала облачко газа, раздвоенный длинный хвост был покрыт наростами. Кривоклык, Барс и Вепрь. Интересно, кто сделал эту шкатулку? И как так вышло, что сам Сморкала её никогда не видел, тем более, что это был подарок на свадьбу. Это должен был быть человек, который знал этих драконов. Сморкала открыл крышку и взял письмо Забияки. Он ещё раз перечитал его, представляя, как она писала его слабеющей рукой. Да, она была права, он в жизни бы не догадался, что она ведёт дневник. Закончив читать, он поднёс свиток к губам, посылая жене мысленный поцелуй и, свернув лист, отложил его в сторону.       А потом он достал книжку в кожаном переплёте. Ничего примечательного, коричневая, средних размеров книга, кое-где сильно потёртая, что говорило о том, что в руки её брали частенько. Сморкала быстро прошёлся пальцами по страницам, они с характерным шелестением проскользили по его мозолистой коже.       Помедлив какое-то время, он открыл книгу. На первой странице было написано:       «Дневник Забияки Торстон Йоргенсон       Кто влезет без спроса, того ждёт неминуемая и крайне жестокая смерть».       Сморкала улыбнулся, проведя пальцами по своей собственной фамилии, которую Забияка написала намного позже первой записи. Угроза была в её духе. Но даже найди он эту книжечку чуть раньше, его бы всё равно это не остановило от прочтения. Уж он-то знал, как свои пять пальцев, все боевые приёмы жены — сам не раз с ними сталкивался. И, перевернув страницу, Сморкала погрузился в чтение…