Поздно

      Шесть часов вечера, и Орлов, точно по расписанию, подъезжает к воротам, у которых по неясной причине уже припаркован знакомый чёрный автомобиль. Что он здесь забыл? Вряд ли Тина будет рада его видеть. Десятки мыслей вперемешку с опасениями пульсацией отдаются в висках, пока Паша, настроение которого подпортилось неожиданным визитом, нервно паркуется с рядом стоящей машиной. Желания разговаривать с Потапенко нет, но Орлов спешит к Тине, и это всё-таки вынуждает его, уставшего после перелёта и явно не настроенного на пустые разговоры, выйти из машины. — Наконец-то, — бодрый голос Лёши, как только Павел блокирует двери автомобиля. — Живая душа! Я думал, уже не дождусь никого. — А ты чего здесь? — отстранённо-холодно спрашивает Орлов, параллельно хлопая себя по карманам и проверяя, не оставил ли он что-то нужное в машине. — Тина не отвечает, — запахивает куртку и спешит за Пашей, направляющимся к воротам. — Уже раз десять набирал. — А должна? — звучит грубо, но Орлов даже не осекается. — Слушай, давай без этого, ладно? Если хочешь поговорить по-другому, то давай как-нибудь в следующий раз это решим. Я не просто так приехал, — стучит кулаком по железной двери, и мужчин оглушает вздрагивающий звон. — Я переживаю. Не знаешь, как она? Последний вопрос заставляет Орлова, открывающего замок, быстро провернуть ключ и, пройдя во двор, Паша одним движением руки тормозит Потапенко, только что приоткрывшего для него завесу тайны вчерашнего дня. — А что случилось? — взволнованно и резко. — Не сказала? Ну, я так и думал. Партизанка! — разводит руками и держит паузу, не зная, как сказать об инциденте раздражённому Орлову, уже напридумавшему себе трагедию в трёх действиях. — Упала вчера. Вот здесь, — указывает на каменную кладку, ведущую почти до крыльца. — Кстати, скользко. Осторожно. Если бы каждый раз волнение за Тину отбирало частичку сердца, то Орлов уже давно остался бы без сердца. Он оставил её на два дня. Понадеялся, что «всё будет хорошо». Но она словно ребёнок, оставшийся без присмотра родителей. Она словно Мисс тридцать три несчастья, и это уже не на шутку пугает. Орлов заклинал себя не оставлять её одну. Потому что сейчас, может быть, впервые, она не справляется. Ни с собой, ни с обстоятельствами, обрушившимися на неё точно снежная лавина. Паша знает: она сильная девочка, но уповать на это как на гарант счастливого финала — ошибка. — Ты поймал? — с такой надеждой в глазах, что Лёша, не сумевший уберечь Тину от падения, чувствует себя ничтожеством. — Да я подхватил, но поздно. Упала. Я, так, спину, корпус подстраховал, — отвечает на автомате и следует за Пашей, сильно ускорившим шаг. — Не переживай так. Я занёс её в дом, помог. Но, честно говоря, Орлов, ты перегибаешь с графиком тура. Она скоро ноги не потянет. Как же Паше хотелось ответить, популярно объяснив, почему и из-за кого с Кароль творится чёрт знает что, но он тактично молчит, считая, что разбор полётов — не сейчас и не при таких обстоятельствах. Первый этаж встречает мужчин привычной тишиной, в которой их личные недопонимания растворяются в немом страхе за одну единственную. Орлов звучно бросает ключи на стеклянный столик, судорожно снимает куртку и, быстро сняв обувь, торопится к лестнице, ведущей на такой же одинокий третий этаж. — Я один, — говорит через плечо, когда Потапенко собирается следовать за ним. — Я хотел с ней поговорить, — неприкрыто-раздражённо, но всё же останавливается и позволяет Паше идти одному. — Я понял, — негромко доносится голос Орлова и растворяется в стенах второго этажа. Потапенко не торопясь присаживается на застеленную кровать, на которой ещё вчера Тина практически подпустила его к себе, и оглядывается, с трепетным волнением отмечая: со вчерашнего вечера не изменилось буквально ничего. Только кружка, оставленная Кароль на столике, убрана, словно вчера здесь не было его, особенно заботливого и трепетного, по-домашнему заваривавшего ей зелёный чай. Он до сих пор не знает, зачем променял её, нежную, ранимую и оживающую в его руках как распустившийся бутон, на очередной скандал с Настей, выматывающей после изнурительного рабочего дня. Для него Каменских — самый сильный наркотик, а к Кароль он приходит, когда в очередной раз думает, что «завязал». Тина для Потапенко — глоток свежего воздуха. Свобода, лёгкость и не зависимость. Когда больше не хочется возвращаться в прошлую жизнь и сдаваться пагубным привычкам, когда заново узнаёшь, каково это — когда любовь не война. Но Лёша снова и снова отдаётся манящим рукам, и, видимо, не так уж страстно желает перемен в жизни и любви, которая уже давно стала разменной монетой. Вздохнув, Потапенко идёт на кухню и, решив, что может себе позволить хозяйничать в этом доме, снова заваривает её любимый зелёный чай, ставит на стол кружку, бросив туда тоненькую дольку лимона, и не может найти себе места, зная, что она обязательно спустится на разговор.

[...]

Свернувшись калачиком и почти с головой укрывшись одеялом, Тина, до полудня промучившаяся от токсикоза, тихо сопела, когда Орлов еле слышно вошёл в спальню. Всё как всегда: на туалетном столике аккуратно расставленные баночки и тюбики, на спинке стула будто только что выглаженный розовый шёлковый халат, а на тумбочке одиноко недочитанная книга рядом с ноутбуком: на экране какой-то англоязычный сериал, фоновая музыка которого видимо убаюкала уставшую певицу. Золотые волосы рассыпаны на подушке, и лишь изредка локоны плавно покачиваются от ветра, врывающегося в открытое окно. Бледное лицо практически сливается с белым постельным бельём, и Паша без труда догадывается, что утро было непростым. Еле слышно опускается на кровать, и Тина, чуткий сон которой прерывается от каждого лишнего шороха, мгновенно вздрагивает, открывая глаза. Видит Орлова и первую минуту, благодарно улыбаясь, просто молчит, радуясь, что он, наконец, приехал. В это же мгновение снова чувствует себя защищённой, укрытой от лишних взглядов, разговоров и ненужных забот. — Прилетел! — ещё сонным голосом. Чуть привстав, тянется к ноутбуку, ставит на паузу шумевший сериал и вновь, словно утомившись от этого двухсекундного усилия, возвращается на подушку. — А чего ты не позвонил? — А чего ты мне не рассказала, как прошёл твой вчерашний вечер? — Орлов не намерен ругаться или обвинять, поэтому, тщательно подбирая каждое слово, осторожничает. Кароль хватило секунды, чтобы понять, о чём речь, и покрыть чуть ли не трёхэтажным Потапенко, который не может держать язык за зубами. Паша не сводит с Тины пристального взгляда, и она невольно начинает волноваться словно этот диалог — очная ставка. — Я не хотела беспокоить. Просто поскользнулась, — говорит уверенно и честно, но сама понимает, что сказанное звучит как оправдание. — Я сама испугалась. Последняя фраза так надрывно-правдиво, что Орлов, уже успевший себя накрутить, приподнимается и, наклоняясь к певице, заботливо целует в лоб, убирая вечно падающий на лицо локон, за тенью которого Кароль из раза в раз пытается спрятать свой уставший печальный взгляд. — Перенервничала? — понимающе спрашивает, и Тина, точно ребёнок, виновато кивает. — Как сейчас? — Нормально, — не обманывает, но и не договаривает. (Недо)правда и (недо)ложь — искусство, которым Кароль виртуозно владеет. — Может, покажешься врачу? — обеспокоенно спрашивает Паша, выучивший наизусть все грани таланта Тины как собеседницы. — Давай я договорюсь. — Тридцать первого числа плановый приём. Ещё недельку продержусь, — чуть улыбается и, поправив подушку, садится, будто крича о том, что всё хорошо. — Как ты долетел? Орлов не дурак. Видит, что певица спешит сменить тему, и его сомнения подтверждаются: Кароль точно о чём-то молчит. Решив не испытывать её нервную систему и не давить на больное, играет по её правилам и вопрос про врача не дублирует. — Всё хорошо, — клишированный ответ, потому что готовится сказать что-то более важное: — Там Потапенко на первом этаже. Новость бьёт огнестрельным. Сегодняшняя томительная ночь опять в мыслях о нём и опять не с ним. Тина запуталась в собственных чувствах к Лёше, и это вымотало настолько, что она уже не в силах разбираться. Все его извинения проносятся чёрно-белой кинолентой самого не оправдавшего ожидания фильма. Все обещания и красивые слова записаны в несуществующий блокнот, про который помнит только она и в котором уже нет места. И пока сердце Кароль дышит надеждами, его список обещаний пуст. Потапенко словно вычеркнул из памяти всякое слово, которое он не сдержал, и Тину, так тоскующую по его тёплым рукам, согревающим вечно холодные её. — Пусть уходит, — спокойно и сдержанно, почти умоляя, потому что, действительно, не хочет его видеть. — Тина, пора поговорить, — Орлов аккуратно подталкивает Кароль к решению, которое она должна принять сама, и, расценив молчание как согласие, спрашивает: — Пусть поднимается или... — Я спущусь, — быстро прерывает, словно опасаясь передумать. Паша, не тревожа певицу лишними размышлениями, подаёт руку, и Тина, не пытаясь показаться самостоятельной, тут же принимает помощь, чем заставляет Орлова невольно занервничать. Пока Кароль прячет холодные стопы в домашние тапочки, у Орлова есть несколько секунд, чтобы оценить внешний вид певицы, на которой всего лишь пижамные шорты и маечка нежно-лавандового цвета. Тина похудела — это первое и единственное, что бросается Орлову в глаза, и Паше не нужно быть доктором медицинских наук, чтобы понять, что это не нормально. Через мгновение хрупкая фигура скрывается за бежевой тёплой шерстяной кофтой ниже колен, которую Тина тут же запахивает, подвязывая поясом. Резким поворотом головы укладывает волосы и испуганно хватается за Пашу, когда, внезапно покачнувшись, теряет равновесие. — Тебе нехорошо? — крепко сжимает хрупкую ладонь и поддерживает за талию, буквально удерживая её тело в вертикальном положении. — Слабость, — еле слышно. Отпускает его руку и снова придерживается своего основного плана: никому ничего не показывать. — У тебя точно ничего не болит после вчерашнего? — настойчиво спрашивает Орлов, и Тина тут же отрицательно кивает головой. — Пойдём, я помогу. — Не надо. Не хватало только этих показательных выступлений для Потапенко, — поправляет волосы и, словно не зная, как правильно спросить, поворачивается к Паше: — Ты ведь ничего ему не сказал? Орлов вопросительно смотрит и точно знает, что этого взгляда Тине достаточно, но считает нужным уточнить: — Я тебя когда-нибудь подводил? — улыбается, заранее зная ответ. — Никогда, — сама удивляется своему глупому вопросу и, усмехнувшись, хлопает Орлова по плечу. — Ладно, пойду послушаю очередные сказки. — Иди, пожалуйста, аккуратно. Не торопись, — практически заклинает, и Кароль послушно кивает. — Не убежит твой Потапенко. — Вчера это у него получилось, — не подумав, в сердцах. Делает пару шагов и, словно очнувшись, резко добавляет: — Он не мой.

[...]

Потапенко, томившийся в ожидании, кажется, сходит с ума. Слова, которые он собирался сказать, уже путаются между собой, и Лёша никак не может сложить их во внятную мысль. Карусель сомнений и сомнительных чувств — вот во что превратилась его жизнь. И некого винить, потому что полгода назад он собственными руками раскрутил её до запредельной скорости. Единственное, что Потапенко знает точно — он любит Каменских. До одури. До мурашек. Потому что она роковая, она дерзкая. Яркая внешность, пышные формы — и всё это всегда напоказ. Этого всегда много. Это пленит. Кароль другая. И Лёша знает: дело не во внешности, тут нужно видеть и чувствовать глубже. Кароль по своему существу другая. Неземная. Он гонит от себя мысль, что эти полгода — лучшее, что было в его жизни. Он отказывается верить, что он не просто был слепо влюблён, а что он любил. И любит. Всё это не может быть правдой, потому что Потапенко уже выбрал спутницу жизни, и в своём выборе он уверен как никогда раньше. Тогда почему его словно магнитом тянет сюда, к ней, которая уже даже не борется за право быть с ним? Вина? Все мысли и рассуждения Лёши, до абсурда примитивные и односложные, вспышками отражаются в больной голове, быстро сменяясь, точно разноцветные стёкла в калейдоскопе. Кажется, не видеть и не слышать — панацея от раскалённых до предела чувств, но как убить привязанность и инстинкты и забыть дорогу в один час и пятьдесят семь минут до её дома? — Привет, — почти равнодушно окликает, останавливаясь на предпоследней ступеньке, чтобы отдохнуть от напряжения, которым сковано тело от страха оступиться и упасть. — Что-то хотел? — Как твои дела? — увидев её и вмиг выкинув из головы все мысли про «убить и забыть», подрывается и подаёт руку, которую Кароль намеренно игнорирует. — Хорошо, — холодно отвечает и спускается без его помощи. — Я просто хотел узнать, как ты, — заполняет нависшую паузу бессмысленной фразой. — Всё? Узнал? — так беспощадно топчется на чувствах, что сама невольно ёжится. — Тебя проводить? Она искренне не видит смысла говорить, а для него это чуть ли не единственное, что имеет смысл. Он не сводит с неё глаз, а она смотрит куда-то в пустоту, иногда взмахивая ресницами. Стоят лицом к лицу, но не сходятся во взглядах. — Сядь, пожалуйста, — терпение Потапенко на исходе, но он усилием воли держит ровный, спокойный тон. — Нам стоит поговорить. Она послушно садится напротив, отставляет в сторону чашку чая, смотрит на него и борется со слезами, потому что её тоска — как тень, от которой не сбежать. — Тина, я никогда не буду оправдывать себя, — негромко начинает, подходя к ней. — Просто сейчас я вижу, что тебе тяжело. Что нам непросто общаться, видеть друг друга, и это сказывается на работе. Я не знаю, что я сейчас могу сделать для тебя, — уверенно продолжает и видит, какою болью для неё отзывается каждое его слово. — Я готов повторять столько, сколько нужно: я не использовал тебя и никогда не делил тебя с другой женщиной. Всё, что между нами было — это, чёрт возьми, лучший период моей жизни. — Ты был тем, кто захотел всё закончить между нами, — врывается в его монолог, и фразой убивает обоих. — И я узнала об этом последней. — Я не знал, как сказать тебе об этом. Я не знал, как ей сказать. Мне было так хорошо, что я не хотел, чтобы это заканчивалось так быстро. Я думал, у нас с Настей всё закончилось, — её имя, так сладостно им произнесённое, режет по ещё не зажившим ранам. — Мы сильно поругались перед прямыми эфирами в апреле. — И ты решил найти утешение у коллеги по цеху, — усмехнулась, хоть совсем не смешно. — Интересный способ решения проблем. — Ты ведь сама знаешь, что это не так, — ожидает ответа, но Тина молчит. — Нас обоих накрыло. Это было слепо, возможно, глупо, безрассудно. Но я никогда об этом не жалел. Ни на секунду. Никогда. И я знаю, что ты тоже. — Я не знала! — вскрикнула, резко встав и тут же испугавшись необдуманного действия. — И если бы я знала всю твою прошлую жизнь, о которой ты никогда не рассказывал, я бы ни за что не пошла на это. Никогда. Лучше бы загнивала от собственных же чувств, на сезон бы этот, на который согласилась ради тебя, не пошла бы, лишилась бы денег — да, контрактов с «1+1» — да, — плевать! — голодала бы, но никогда не пошла бы на это! — так пронзительно-честно, что каждое слово пробивает Потапенко до мурашек. — Никогда. — Успокойся, пожалуйста, — пытается снизить градус разговора, когда видит вздувшуюся вену на её лице. — Я думал, опрометчиво думал, что мне никогда не придётся знакомить и втягивать тебя в свои прошлые отношения. Всё, что я хочу хотел — это быть с тобой. И ничего больше, — Кароль верит, потому что сейчас Потапенко, возможно, впервые настолько откровенен с ней. — А потом в августе она внезапно вернулась из Америки, предложила попробовать всё с чистого листа. Я не смог отказать. И не смог ей сказать. Испугался. Смалодушничал. — Что? — чуть слышно. — В августе? Ты до ноября молчал? Ты молчал до ноября. Ты до ноября молчал! — эта внезапность настолько шокирует, что у Тины неконтролируемо трясутся руки, и взволнованный Лёша это видит. — Говоришь, никогда не делил с другой женщиной? Да я не верю ни единому твоему слову, Потап. Я не верю. — Я никогда не прощу себе это, но я сейчас ничего не могу изменить, — подрывается, подходит к Кароль, когда та спешит к лестнице. — Прости меня, Тина. Я хочу, чтобы ты знала, что ни одно слово, адресованное тебе, не было ложью. Я всегда был искренен с тобой и руководствовался только чувствами. И больше ничем. Я уверен, что ты в этом не сомневаешься. Потому что ты это чувствовала, — берёт её руки в свои, но Кароль вырывается с такой скоростью, словно ей противно. — Скажи мне, честно скажи, у тебя ещё что-то осталось? Ты любишь меня? Всё будто в тумане. Будто всё вмиг перестало существовать, а потом внезапно вернулось к жизни. Кажется, будто планета продолжает вращаться, а Тина словно стоит на месте. Замерла. И замёрзла от холода, бушующего внутри. — Нет, — собирает последние силы, чтобы это звучало уверенно и безусловно. — Это хорошо, — выдавливает из себя Потапенко и торопится к входной двери. — Я пойду. Нам, наверное, не стоит видеться так часто. Так правильнее будет. Думаю, так будет легче. Кому? к о м у ? Кароль закрывает дверь и застывает в немом вопросе. Хочет притвориться, что его уход — неправда, дурацкий розыгрыш, неудачная шутка. Кто-то должен посмеяться. Кому-то точно должно быть смешно. Кому? к о м у ? Тина слышит шаги Орлова за своей спиной, но не поворачивается, потому что упрямо ждёт, когда же станет легче. Потапенко же сказал, что должно быть легче. Она ещё наивно верит. И ждёт, потому что знает: обязательно. будет. легче. Кому? к о м у ? — Кому? — резко оборачивается, когда Паша уже почти рядом, и кричит так, что, кажется где-то разбивается хрусталь. — Кому? Скажи мне, кому? — навзрыд с такой силой, что Лёша, не успевший дойти до автомобиля, замирает, когда в спину, словно стрела, вонзается охрипший голос. — Кому? Кому? Орлов не знает, что делать, когда Тина, дрожащая так, словно её каждую секунду пробивает разряд в тысячу вольт, вырывается из его крепких рук, старающихся унять измученное тело. Кароль, выгибаясь, цепляется за любую возможность освободиться от хватки Орлова, удерживающего её от бесконтрольных увечий самой себе. Бьёт разгорячёнными ладонями и его, и себя, и, задыхаясь от тщетных попыток, повторяет словно мантру: — Кому? Кому? — с каждым разом крик всё громче, а желание освободиться от Паши всё сильнее. Орлов сжимает плечи и держит руки, и у Кароль есть фора, ведь Паша боится брать её за талию, опасаясь давить на живот. — Кому? — в истерике опускается на колени, резко встаёт и снова вырывается так, будто откуда-то черпает силы. Кричит-кричит-кричит, и Орлов не слышит самого себя, пытающегося усмирить пожар, который впервые так жадно вырвался наружу. Мгновенная тишина сменяет властвующее сумасшествие, когда Тина, невнятно простонав, сгибается от боли. — Тина, что? — вопрос практически в панике. Видит трясущуюся руку, обхватившую живот, и больше ничего не спрашивает. — Сейчас, маленькая. Аккуратно подхватывает, так же бережно кладёт на кровать и вызывает скорую раньше, чем замечает кровь на её бежевой кофте. Потапенко, точно прикованный криком Кароль, дожидается Орлова, идущего позади врачей и несущего на руках Тину, бережно укрытую тёмно-синим пледом. — Что случилось? — тревожно спрашивает и смотрит на неё, положившую усталую голову на мужское плечо и спрятавшую серо-голубые за тяжёлыми веками. — Что с ней? — Исчезни, — в холодном ответе больше настоятельной просьбы, чем грубости. Лёша с болью в сердце наблюдает за тем, как его Тину, по его вине, несут к машине скорой, и, проводив отъезжающий автомобиль взглядом, отчаянно бьёт по воротам, словно так легче.

[...]

— Тина, у Вас ретрохориальная гематома, — спокойно объясняет женщина, присев на стул возле кровати Кароль. — Это скопление крови между стенкой матки и оболочкой плодного яйца, которая после шестнадцати недель становится плацентой. — То есть, у меня отслойка плаценты? — тревожно переспрашивает Кароль и волнующе смотрит сначала на Орлова, расхаживающего по палате, потом на доктора, халат которой контрастно оттеняет цвет светло-голубых стен. — Всё верно. Частичная, — поправляет женщина и чуть улыбается, стараясь не придавать разговору печальный оттенок. — Это не страшно. Уже. Потому что Вы вовремя к нам попали. Неделю вы точно лежите у нас: назначим медикаментозное лечение, снизим гипертонус матки. Основное — это, конечно, расширенный постельный режим, при котором один-два раза в день Вы можете сидеть в пределах от пяти до десяти минут. — Всё остальное время лежать? — шокировано переспрашивает, понимая, что с таким ритмом жизни встретится, видимо, впервые. — Лежать. Да Вы не переживайте так, — невольно смеется врач, звучно захлопывая папку, всё это время лежащую на коленях. — Если всё будет идти по плану, мы через недельку сделаем повторное УЗИ, посмотрим и, может быть, отпустим Вас домой, а также сменим такой щадящий режим на чуть более Вам привычный. Отдыхайте. Как только женщина скрывается за дверью, Орлов спешит обнять певицу, для которой сегодняшний день стал, кажется, стихийным бедствием. — Я поеду за твоими вещами, через пару часов буду, — целует в лоб и, когда видит искреннюю уставшую улыбку, сам немного успокаивается, отходя от переизбытка негативных эмоций. — Ни о чём не думай. Всё уже хорошо. — Я уверена, что будет девочка, — внезапно, словно не слушая мужчину. — Спасли сегодня твою малышку, — улыбается Паша и, посмотрев на часы, встаёт с кровати. — И тебя за одно. Орлов уходит, и в палате только Кароль, пережившая сегодня слишком много для одного дня. Медленно проваливаясь в долгожданный сон, певица испуганно дёргается, когда на телефон приходит смс. Его «прости» кричит сквозь экран, и Тина почему-то верит, но не находит в себе сил написать ответное сообщение. Спасли. Словно она стояла на краю пропасти, и её в последний момент одёрнули за руку. И, кажется, всё хорошо, но страх сорваться вниз до сих пор будоражит мозг и бьёт по сознанию. Тина откладывает телефон в сторону, закрывает глаза, и будто этого кошмара никогда не существовало. Словно она исцелена.