Поздно

      Этой ночью Кароль в доме как пленница. Острые слова Потапенко застряли в голове как приставучая песня. Это не даёт уснуть. За зашторенным окном непроглядная тьма, в спальне и в душе Кароль — темно. Стены давят, постель пропитана скорбью по несуществующему счастью, и Тина лежит на кровати, словно распятая. Часы, как метроном, ровно отсчитывают секунды до завтрашней встречи с ним, и Кароль уже давно подумывает их снять выкинуть к чёртовой матери. Она беспокоится за Веню, хватает с тумбочки телефон и, разблокировав, щурится от внезапного яркого экранного света. Отправляет около десяти сообщений, но Орлов следует примеру певицы и немногословно отписывается: «Всё хорошо. Не переживай, завтра позвоню». Его «не переживай» заставляет Кароль волноваться сильнее, и она невольно вздрагивает, когда тишину нарушает очередное оповещение о смс. «Как у тебя дела?» — это вместо подробностей о состоянии её сына. Нервно и категорично набирает её коронное «всё хорошо», даже не думает говорить Орлову о внезапно появившемся съёмочном дне, блокирует телефон и бросает на тумбочку. И словно весь мир против неё. Кароль хочет к сыну и больше ничего. Завтрашний день ещё не наступил, а уже, кажется, забрал все силы. Тина до последнего отказывается признаваться себе, что устала. На часах — четыре утра, и Кароль уже не видит смысла спать, но заставляет себя, через силу закрывая глаза. Она хочет спать, но не может, и её тревогу не измерить бессонницей. Всё её нутро — хрупкая ваза, и ей нужен человек, которому бы она выплеснула весь хрусталь своей тоски. И когда грудь Кароль начинает неконтролируемо дрожать от бушующей внутри агонии, ночная тишина растворяется в истошном крике. Собственным голосом перебивает ход ненавистных часов, открывает глаза и терпит нарастающий в ушах шум. Словно каждая комната этого огромного дома истерит вместе с ней. Не пытается никого позвать, не собирается никому звонить и мужественно ведёт личную борьбу, сохраняя границы привычного одиночества. Болью кричит куда-то в пустоту, сжимает в кулаках одеяло и на мгновение ощущает абсолютную свободу воли. Это опьяняет и как будто обезболивает. Усилием воли справляется с собой, когда мысль о ребёнке бьёт по сознанию как шаровая молния. Когда дыхание постепенно начинает восстанавливаться, Тина устало разжимает ладони и отпускает измученное одеяло покоиться на постели.

[...]

Кароль верит в плацебо, поэтому первую половину утра усердно пытается себя убедить, что три с половиной часа беспокойного сна хватило, чтобы выспаться и отпахать шесть часов съёмок. Спускается с третьего этажа и едва сдерживает слёзы, когда слышит глухой размеренный звук собственных шагов, эхом отдающийся в пустом доме — видимо, вчерашние слова Потапенко пробили до сердца и глубже. В собственном одиночестве Тина уже не видит плюсов. Потому что их никогда и не было. Была только ложь, которой Кароль, словно канатом, перетягивала собственную шею. И больше нечем дышать. Тина, аккуратно сойдя с последней ступеньки, медленно подходит к окну и распахивает его, впуская морозный декабрьский воздух в кухню и лёгкие, которые уже, кажется, забыли, что такое кислород. Облокачивается на подоконник и опускает голову, когда низ живота начинает неприятно тянуть. Это вынуждает Тину вспомнить о назначенных таблетках, но отходить от окна певица не спешит. Чуть отстраняется, хватается руками за край подоконника и, звучно простонав, сгибается от болезненных ощущений. Работники дома её не слышат, да и Тина скорее бы сделала вид, что «всё хорошо», если бы они всё-таки прибежали. Кароль успокаивается, выпрямляясь, делает пару глубоких вдохов и шумно закрывает окно, а дальше всё по утреннему распорядку: медикаменты, согласно назначенному лечению, овсяная каша, которую Тина с трудом доедает, и стакан чуть тёплой воды с лимоном. Поднявшись на третий этаж, Кароль поднимает с пола ванной комнаты беспорядочно брошенные и забытые вчера джинсы. На несколько минут замирает, и слова Лёши сами беспардонно лезут в голову, отзываясь больной пульсацией. До недавнего времени она умело изображала, что ей одной комфортно, но после вчерашнего разговора одиночество её унижает. В очередной раз перечеркивает мысли о Потапенко, но через двадцать минут, когда она стоит перед зеркалом в других джинсах и толстовке, убирает волосы в пучок и собирается вызывать такси, он напоминает о себе кратким смс: «Я жду тебя у ворот». Душа и сердце Тины разрываются от противоречий. Хочет извиниться или он просто не видит в собственных словах колкости и унижения? За две минуты полного ступора у Кароль успели пронестись несколько десятков сумбурных мыслей. Что делать? Мысль оказаться с ним ближе, чем расстояние в одно красное кресло, приравнивается к панической атаке. Но самочувствие певицы на три с минусом, и Тина, нервно блокируя телефон, сдаётся. Обувается, завязывает пояс пальто и, взяв рюкзак, медленно оглядывает первый этаж. Такой же пустой как вчера, позавчера, неделю и две назад. Открывает дверь и тут же захлопывает, останавливается и даёт себе ещё раз подумать: правильно ли она поступает? Кажется, крохотная надежда всё ещё стать с Потапенко семьёй греет её наивное женское сердце. Тина медленно закрывает глаза и злится, что балует себя драгоценными ненужными минутами рядом с ним. Дразнит свои чувства остатками страсти. — Привет, — практически равнодушно произносит Потапенко, когда певица, всё же собравшись с мыслями, выходит к машине. — Привет, — такой же холодный ответ. — Ты зря приехал, я уже вызвала такси. Врёт, и Лёша это знает. Ещё несколько секунд навязчиво смотрит на неё, и Кароль, не выдержав пристального взгляда, сдаётся, зная, что это была проверка на подлинность слов. Которую она не прошла. Потапенко, чуть усмехнувшись и съёжившись от холодного ветра, спешит открыть дверь машины: — Давай помогу, — поддерживает за руку, пока Тина аккуратно и уже с привычной медлительностью опускается на сиденье. Такие жесты Потапенко её пугают, и у Кароль закрадываются сомнения: не рассказал ли Орлов Лёше о её положении. Решает обязательно поговорить с Пашей, а сейчас понимает: с его помощью ей действительно спокойнее. Потапенко, на нервной почве мёртвой хваткой вцепившись в руль автомобиля, успевает следить и за дорогой, и за Тиной, которая беспокойно то распахивает пальто, то, вздрогнув от холода, одёргивает воротник. — Выключить печку? — взволнованно, когда Кароль, в очередной раз освобождая шею от оков удушающего пальто, учащённо дышит. Она даже не повернула голову в его сторону. Молчит и терпеливо ждёт, когда выпитые полчаса назад таблетки начнут действовать. Её молчание Потапенко воспринимает как пренебрежение и, тяжело вздохнув, решает больше ничего не спрашивать, не понимая, зачем он тратит на неё последние нервные клетки, когда дома проблем с Каменских и так предостаточно. Остаток пути — без единого звука, и эта тишина спасает обоих.

[...]

Первые спокойные двадцать пять минут съёмок прерываются неожиданным заявлением Дана, от которого у Лёши заиграли скулы от злости: — Когда ты улыбаешься, это совсем другой мир какой-то. Всё растворяется вокруг, — расплывается Балан и не сводит с Тины глаз. — Как ты так умеешь? — Ничего я не умею, — флиртует в ответ, а у Потапенко, кажется, сдают нервы. — Вот: опять я растаял практически, — добивает Дан, и Кароль светится улыбкой. В зале всплеск оваций, а Потапенко борется с желанием вскочить с кресла и набить морду молдаванину, позволившему себе завоевать внимание его Кароль. Тина знает, что Лёша непременно смотрит на неё, и намеренно оборачивается, чтобы застать его чувства врасплох. Глаза в глаза, и этот немой диалог выворачивает души обоих. Она позволяет прочитать в её взгляде всё, и он пользуется этой возможностью, с жадностью цепляясь за каждый взмах ресниц. В её серо-голубых — океан непонимания и тоски, и этот взгляд для него словно высший суд. Все разговоры коллег, шум в зале и голос очередной участницы за их спинами — всё фоном, пока эти двое, не сумев объясниться, пытаются друга на друга насмотреться. Полминуты, и кресла, автоматически разворачивающиеся по окончании выступления, прерывают их интимный диалог. Знакомство с исполнительницей и пара утешительных слов как в тумане, пока авторская песня девушки не пробивает до мурашек: Влажный могущественный рассвет Было однажды, зато к а к Сердце Тины пропускает удар, и бархатная кожа моментально покрывается мурашками, которые, кажется, в эту секунду пробивают и Потапенко, старающегося спрятать глаза. Видела море: за семь лет ни одного моряка. Кароль тонет. Эта меланхолия — саундтрек последнего месяца, и Тина, не в состоянии переключить пластинку, утопает в тоскливом тексте. Потапенко ёжится: в одиноком море, в котором она одна едва удерживается на плаву уже семь шесть лет ни одного моряка. Счастья так и не нашла. В одно мгновение инстинктивно поворачивает голову в её сторону и отмечает: она привычно держится, словно слушает песню, закрыв уши руками. Я была с тобой больше чем собой Больше чем когда-либо я была. Помнишь лес зимой, пену под волной? Это тоже я. Неожиданно для Лёши, Тина оборачивается, и их взгляды, кажется, сами испугались друг друга. Её глаза кричат: какой бы смелой не казалась, она нуждается в сильном плече. Вот только Потапенко этого крика не слышит. Перелетела стая, а ты всё такая родная Фраза бьёт по вискам, и Лёша глохнет, когда понимает: каждая буква — его правда к ней. Я для тебя живая Её боль к Жене. К сыну. К будущему ребёнку. И к нему, волнующе-трепетно сидящему по левую руку от неё. Ты за меня умираешь Оба вздрогнули и не решились посмотреть друг на друга, потому что ещё непонятно — кто за кого. Платье из белого золота, тише твоего шёпота Укол за уколом, и эти слова возвращают Тину в реальность, в которой Потапенко нет места. Именно в таком белоснежном ведь будет Каменских на свадьбе? До близости с ним Тина знала, что такое гордость, а теперь приходится заново вспоминать значение этого слова. И это сложнее, чем кажется. Их пустые разговоры и взгляды — наркотик, и Кароль собирается избавиться от зависимости, заклиная себя больше не искать с ним встреч. Нет, я не стану искать. Нет, я не стану искать. Нет, я не стану искать. Элегия вторит её мыслям, и это придаёт уверенности. Но забирает шанс на счастье. Последний аккорд, и музыка затихает, и вместе с ней облегченно выдыхает Лёша: они пережили эту скрипящую игру на больных чувствах. Девушка покидает сцену, и Потапенко незамедлительно просит перерыв, чтобы перекурить эту двухминутную пытку. Увидев три пропущенных от Орлова, Тина, у которой всё в груди сжалось от волнения, отходит в сторону, спешно перезванивает, но как только гудки прерываются, она тут же натыкается на гневный тон: — Какого чёрта ты не дома? Почему я от Завадюка узнаю, что сегодня съёмки? — практически кричит, и Тину, и без того разбитую, это обижает. — Врач приехал к тебе домой, а тебя нет. Звонит мне, а я знать не знаю, где ты. Что я должен думать? Про капельницу, о которой Паша договаривался сегодня на час дня у неё дома, Кароль забыла напрочь. Он позаботился, а она пренебрегла. Стыдно. — Прости, — спокойно и виновато. Двухсекундная пауза, и вдруг Кароль накрывает: — Я сутки жду от тебя звонка, я себе места не нахожу. Неужели я так много попросила? Просто узнать, всё ли в порядке у Вени, и рассказать мне, чтобы моя душа была спокойна. Неужели это так сложно? Почему я полночи должна гадать, здоров ли он, всё ли хорошо, и корить себя за невозможность приехать и быть рядом с ним? Да, я виновата. Да, я безответственная мама. Но ты же там! Я же попросила! Мне ничего больше не надо — просто один звонок. Неужели это так сложно, Паш? Практически кричит, наплевав на то, что кто-то из зрителей или коллег может услышать. Тяжело дышит, и Орлов знает, что одно его неправильное слово, и истерики не избежать. В этой тёмно-серой бездне, в которую превратилась её жизнь, трудно выживать, и Паша тут же винит себя за то, что позволил себе накричать на неё минутой ранее. — С Веней всё в порядке, не волнуйся, — смягчает тон. — У парня уже возраст такой, первая невзаимная любовь. Это надо перестрадать. — Что? — нервно переспрашивает, хоть и прекрасно услышала с первого раза. — Влюбился Веня, в девочку из класса, — Кароль по голосу понимает, что Паша улыбается. — Сначала она гуляла с ним, а теперь уже с другим мальчиком. Как до боли знакомо. Кажется, сын перенимает от жизни мамы не всё самое лучшее. — Обычные проблемы подростков. Он сейчас в школе, потом сам тебе подробно всё расскажет, — Орлов не врёт, и Тина, чуть успокоившись, отбрасывает в сторону дурные мысли, бесцеремонно лезущие в голову. — Позавтракал, уроки сделал, настроение у него хорошее. Мы с ним поговорили. По-мужски. Последняя фраза больно ударила по сознанию, и Тина остро ощутила, как мальчику не хватает отца. И как много Паша делает для неё, такой неблагодарной и потерянной в последнее время. — Спасибо, Паш, — так робко по-детски. — Прости. — Брось, — взаимное тепло. — Я прилечу завтра вечером, продержись ещё немного, народная. — Я не знаю, что бы я вообще делала без тебя, — так опустошённо это прозвучало, что у, кажется, стального Орлова защемило в груди. — Ой, а я бы что делал? Представляешь, какая скучная была бы у меня жизнь. Может, и Лондон бы никогда не увидел, — переводит в шутку, а у самого внутри отгремел Везувий. — Ты там как? Всё в порядке? — В полном, — звучит с убедительностью в процентов сорок, но Паша не переспрашивает. — Я перенаправил врача в павильон. Будет ждать в гримёрной, — так заботливо, что Кароль теряется. — Напиши, как приедешь домой. До завтра. — До завтра, — улыбается, блокирует телефон и успокаивается в немой благодарности, что с сыном всё хорошо. Разговор как гора с плеч, и, Кароль, облегченно вздохнув, возвращается в кресло, чтобы пережить на этот раз уж точно последние четыре часа съёмок слепых прослушиваний.

[...]

Каждая секунда тянется как нуга в карамельной конфете, и Тина, желая поскорее собрать команду, вырывает из цепких рук Лёши очередную участницу: — Я тебе вiтаю. Конкурентка, подруга моя найлiпша, — встречает её у края сцены и целует в щёку. Нет сомнений: очередная игра на камеру. Но у Кароль чёрный пояс по терпению, и она готова подыгрывать. Почти час Лёша, стиснув зубы, терпит открытый флирт Балана и Тины, зачем-то идущей у молдаванина на поводу. И как только Кароль, покинув сцену с последним участником своей команды, скрывается в коридорах павильона, Потапенко пользуется возможностью обсудить эту непонятную игру в гляделки. — Там какая-то химия у них с Тиной, — пытается скрыть нервозность за шутливой формулировкой. — А скажи мне, пожалуйста, — тут же встревает Балан, услышав уже полюбившееся имя. — У тебя же такой опыт с Тиной. Расскажи секрет. — Она — моя бывшая, я тебе так скажу, — все смеются, а Потапенко в эту же секунду проклинает себя: зачем он сказал правду? — Ну, а Тина непростая штучка, я тебе скажу. Зал взрывается аплодисментами, и Лёша, мгновенно обернувшись, понимает, что Тина возвращается. — Дякую усiм, — благодарит и, подойдя к лестнице, принимает от Дана помощь, когда тот галантно протягивает руку. — Ой, мы только про тебя хорошее говорим! — переводит в шутку и буквально забирает певицу из рук Балана, помогая подняться и сесть на место. — Говорим, какая ты нежная, открытая, какая ты классная. — Ага, — смеётся Кароль и, оказавшись в кресле, незамедлительно просит: — Будь ласка, викличте учасника. Потапенко, раздражённый и наивно полагающий, что остаток съёмочного процесса пройдет без негласных отсылок, понимает, что ошибся, когда Тина, словно из не откуда взявшая силы, выходит, чтобы спеть с участником. День откровений между строк. Холодно чи тепло, Ми з тобою рiзнi Он смотрит на неё и понимает: она — его скомканный лист акварельной бумаги. Недочитанная книга. Недопетая песня. Недопитый виски в его гримёрной. Потому что теперь Лёша другой. Теперь он записывает рифмованные строчки в телефонных заметках. Теперь он читает другие книги. Поёт другие песни. И снова пьёт водку. Потому что Каменских диктует свои правила, и он им следует, ведь что не сделаешь, когда слепо любишь. Когда Тина заканчивает петь, Потапенко заворожённо встаёт и аплодирует, словно это его девочка. Кароль явно переоценила свои силы и, проводив парня за кулисы, медленно плетётся к сцене, уже слабо ощущая под ногами пол. Заметить изменившееся состояние Тины — проще простого, но Монатик сам подрывается встретить певицу у лестницы, пока двое мужчин, отчаянно борющихся за её сердце, сидят в своих креслах, словно зачарованные. Ещё десять минут, и, наконец, последний участник покидает сцену. Овации заполняют зал, и, пользуясь этим шумом, Дима находит секунду, чтобы переговорить с Потапенко: — Тина совсем никакая, — почти шёпотом. — Может, случилось что-то. И Лёша моментально реагирует: — Друзi, слiпi прослуховування завершенi! Дякуємо! — обращается в зал и, тут же взяв Тину за руку, не торопясь ведёт её за кулисы. Провожает до самой гримёрной и, взглянув на циферблат наручных часов, показывающий восемь вечера, останавливается у двери, сам отпуская хрупкую холодную руку. — Я тебя жду, — говорит спокойно и следит за её реакцией, на которую у певицы нет сил. — Отвезу домой. — Не надо, — вспоминает, что в гримёрке капельница минут на сорок, а задерживать почти женатых мужчин она не привыкла. — У меня ещё дела. — Я подожду, — сухо и без лишних вопросов. Больше не прикасается, не улыбается и, не задержав на ней взгляд ни на секунду, скрывается за дверью своей гримёрной. Кароль чувствует спокойствие, как только он уходит, и констатирует: она устала от его присутствия, которое вынуждает менять роли как перчатки, не показывая истинного лица. Стоит в одиноком коридоре ещё пару минут, но тело уже не выдерживает напряжения, и Тина спешит опустить ручку двери. Обменивается любезностями с врачом и отвечает на базовые вопросы на автомате, скидывает каблуки и, уверяя мужчину, что она в состоянии переодеться самостоятельно, быстро меняет платье на уже привычные джинсы и объёмную толстовку. — Тина, Вам необходимо лежать, — повторяет в сотый раз. — В Вашем положении и сидеть не безопасно. — Я осведомлена, — практически безразлично отвечает, потому что слушать одно и то же изо дня в день становится всё труднее. — Аккуратнее, — поддерживает за руку и помогает поднять ноги, когда Тина ложится на диван. — Не торопитесь. — Я в состоянии сама лечь, — раздражённо, ведь чувство собственной беспомощности — её страшный сон. Доктор, чтобы лишний раз не беспокоить, тактично молчит, вставляет в вену катетер, и через несколько минут уставшая певица проваливается в долгожданный сон.

[...]

Успокоившийся и выкуривший почти всю пачку сигарет, Лёша негромко стучит в дверь и, когда слышит проворот замка, явно не ожидает увидеть незнакомого мужчину. Ему хватает пары секунд, чтобы, оценив его внешний вид, сообразить, что перед ним врач, и заметить спящую Тину с уже знакомой трубкой, идущей от вены. — С ней всё в порядке? — больше его ничего не интересует. — В данный момент — да, — шёпотом, чтобы не разбудить отдыхающую певицу. — Позволите, я подожду здесь, — любезный тон — всего лишь формальность, и Потапенко, не дожидаясь ответа, спешит пройти в гримёрную и сесть рядом с Тиной. Слушает её ровное тихое сопение и вспоминает ночи, саундтреками которых являлась эта родная сердцу музыка. Его тяжёлый вздох как немая скорбь по тем утренним часам, когда солнечные лучи пробивались сквозь зашторенные окна, и тени чёрными перьями ложились на белые стены. Когда их будильник звенел раньше нужного на пару часов специально, чтобы понежиться в постели вдвоём словно им некуда спешить. Точка невозврата давно пройдена, но, кажется, они оба хотят вернуться. Вот только п о з д н о . Он по-прежнему смотрит на неё, и столько нежности вызывает сейчас её образ, что Потапенко готов кричать о самой большой ошибке в своей жизни. Нервные пальцы сжаты в кулак, и, кажется, больше нет сил, чтобы смотреть на ту, которая уже никогда не будет ему принадлежать. Тина просыпается так же внезапно, как и заснула, и, увидев расстроенного Лёшу, невольно дёргается, понимая, что он вновь стал свидетелем издержек тяжелого графика и её особенного положения. — Чш, всё нормально, — успокаивает доктор и, резко вытащив иголку и зажав место укола ватой, сгибает её локоть. — Полежите ещё несколько минут, резко не вставайте. Потапенко молча следит за автоматическими действиями врача, а Тина взглядом умоляет мужчину скорее уйти, понимая, что у Лёши уже и так вопросов больше, чем ответов, которые Кароль готова дать. — Тина, пожалуйста, не забывайте, что я говорил, — наставляет доктор, а Тина сжимает зубы в страхе, что тот скажет что-нибудь лишнее. — Сон, покой. Старайтесь больше лежать, в Вашем... — Я всё помню, спасибо, — перебивает и надеется, что Потапенко пропустил их диалог мимо ушей. Когда мужчина, любезно попрощавшись, уходит и оставляет их вдвоём, Лёша тут же, подсаживаясь ближе, спрашивает: — Что с тобой происходит? — нервно и громко, отчего у Тины в висках больно пульсирует. — Обычное переутомление, — врёт прямо в глаза, потому что это стало уже привычным занятием. — Тебя это не касается. Она смотрит куда-то сквозь него и, кажется, прямо сейчас готова всё отдать за возможность прокрутить стрелки часов назад и убить время, которое их разделило. — Доктор сказал полежать пять минут, — спешит остановить Кароль, медленно поднимающуюся с дивана. — Полежи ещё. — Пять минут уже прошли, — холодно отвечает и, почувствовав на талии его поддерживающую руку, немедленно отстраняется. — Не хочу тебя задерживать. Поехали. Дальше всё быстро: Тина просит Лёшу выйти, чтобы без лишних глаз обуться, надеть верхнюю одежду и забрать все необходимые вещи, выходит из павильона и, демонстративно отказавшись от его помощи, садится в автомобиль. — Прости за вчерашние слова, — не смотря в глаза, сухо произносит Потапенко, как только выруливает с парковки. — Последнее время столько извинений, — колко и флегматично. — Не много ли чести для меня? Разговор зашел в тупик, и Лёша едва сдерживается от желания ударить по рулю с такой силой, чтобы разнести его к чертям. Вместо этого, спокойно выдохнув, включает радио, чтобы хоть как-то избавиться от тишины, грозно нависающей над ними, раздражёнными до предела. Почти час спокойной дороги, пока из колонок автомобиля не раздалась в исполнении Каменских «Тримай» как гром среди ясного неба. Оба невольно поворачиваются на знакомый голос и тут же встречаются глазами, в которых у обоих замешательство. В следующую же секунду Потапенко выключает радио, которое по невиданной глупости включил впервые за столько времени, а Тина невольно усмехается, поражаясь абсурдности момента. И больше ни звука. Только молчание, медленно разъедающее души.

[...]

— Спасибо. Провожать не надо, — отстранено говорит, когда Потапенко выходит из машины и следует за ней, уже идущей по каменной кладке. — Перестань играть в недотрогу, — настигает и хватает за локоть, отчего у Кароль неконтролируемая паника. — Не трогай, — практически кричит и, вырвавшись, ускоряет шаг. Когда до ступенек, ведущих к входной двери, считанные метры, идеально вычищенная дорога сменяется тонкой ледяной коркой, и, поскользнувшись, Тина не имеет в запасе ни секунды, чтобы опомниться. Сидя на холодном асфальте и приходя в себя, чувствует, как руки начинают гореть от болезненного соприкосновения с землёй. Ощущает тупую боль в копчике и не понимает, каким чудом не пострадал позвоночник. Сосредотачивается и старательно прислушивается к своему телу, чтобы выяснить главное: живот не болит или она просто не чувствует боли из-за шока? — Тина, — сквозь сотни шумных мыслей доносится его голос, но Кароль словно потеряла способность говорить. Он сидит перед ней на коленях, вглядывается в её бледное лицо и нежными прикосновениями убирает мешающие локоны. Потапенко напуган так сильно, словно знает, что она носит под сердцем его ребёнка. — Чш, сейчас, — секундно реагирует Тина, когда Лёша, встав сам, пытается её аккуратно поднять. — Не хватай. Потапенко боится и поэтому беспрекословно подчиняется, убирая руки. Слушает её сбившееся дыхание, пока Кароль упирается ладонями в сырую землю и опускает голову. Когда, чуть приподнявшись, чтобы удобнее сесть, она поворачивается к нему, Лёша мгновенно, понимая без единого слова, протягивает руки. Вложив в его тёплые ладони свои холодные, Тина ждёт ещё несколько долгих секунд и тратит последние силы, опираясь в попытке подняться. Аккуратно потянув певицу на себя, Потапенко тут же перехватывает её за талию и ставит на ноги, продолжая придерживать. — Ты как? — смотрит на Тину, но её голова кружится так, что она не может поймать его взгляд. — Сейчас, — глубоко дышит, упирается головой в его плечо и закрывает глаза, инстинктивно положив руку на живот. Лёша так растерян, что, на счастье Тины, упускает это движение из виду. — Просто испугалась. — Ты позвоночником не ударилась? — и через секунду его рука на её спине. — Я успел руки подставить. — Спасибо, — впервые за долгое время так искренне, что у Лёши мурашки по телу. — Что-то ты мне не нравишься совсем, — убирает золотистые пряди волос и рассматривает её лицо, едва сдерживаясь от желания поцеловать. — Я тебя отнесу. — Не надо, Потап, — понимает, что это лишнее, а Лёша делает вид, что не расслышал холодное обращение. — Я не спрашивал, — аккуратно поднимает, а Кароль, утопая в сильных родных руках, поддаётся мнимым чувствам. Как только Тина оказывается на кровати, она в минуту слабеет и даже не находит сил, чтобы притворяться. Лёша, перепуганный, держит себя в руках и старается не поддаваться захлёстывающим чувствам; быстро снимает с Кароль обувь и, судорожно развязав пояс, расстёгивает пальто. — Давай снимем, — негромко говорит, Тина кивает и, предпринимая хоть какие-то попытки освободить рукава, помогает ему снять с себя пальто. Кароль молчит и смотрит куда-то в пустоту, и Потапенко садится перед ней на колени, заключая её руки в свои. — Синяк будет, — указывает на красно-фиолетовый след, красующийся на запястье. — Ерунда, — и правда, наименьшее из возможных потерь. Тишина. Кажется, вечное молчание, прерывающееся секундной стрелкой его часов. — Давай я тебе чай сделаю. Зелёный с лимоном, как ты любишь, — целует её руки, и нежность этого момента зарывается Кароль под кожу. — Хочешь? Тина кивает. Лёша тут же подрывается, уходит на кухню и тревожно посматривает на неё, оглядывающую первый этаж, который сегодня принимает гостя. Когда Потапенко отворачивается, Кароль, запустив руку под толстовку, расстёгивает пуговицу на давящих джинсах и с трепетом понимает, что Лёша сохранил жизнь их ребёнка. В голове Тины сумбур, и она принимает спонтанное решение всё рассказать ему. Прямо сейчас. — Держи, сонечко, — возвращается с кружкой и наклоняется к ней, словно готовящейся что-то сказать. — Осторожно, горячая. — Лёш, — отставляет чашку на столик и смотрит на Потапенко так, будто это их последняя счастливая минута. — Я должна сказать. Он почти невесомо касается её волос, едва скользнув тёплыми бархатными руками по шее, и эта почти забытая близость одурманивает обоих, желающих вспомнить любовь в самом чистом её проявлении. — Ты... Самая большая ошибка Потапенко на сегодняшний вечер — телефон, который он забыл поставить на беззвучный. Раздавшийся звонок вынуждает Лёшу достать айфон из кармана, и имя Каменских, высветившееся на экране, в одно мгновение рушит все надежды двух уединившихся на (не)одиноком первом этаже не помнящего любви дома. — Езжай, — отстраняется, словно пробитая током. — Тина, — касается её плеча, но Кароль тут же одёргивает руку. — Пожалуйста, уезжай, — практически умоляет, пряча глаза за волосами, так удачно упавшими на бледное лицо. — Мне, правда, надо ехать, — поправляя куртку, встаёт и убирает телефон в карман. — Уходи. И он уходит. Первый этаж освещает только подсветка кухонного гарнитура, на столике остывающий чай с лимоном, а в душе звенящая пустота. Кароль снова одна. Это настолько привычно, что уже даже смешно. Опять принадлежала ему ровно пять минут, словно она — его ночной каприз. Сердце Тины холодеет, вновь напрасно желая согреться в чьих-нибудь руках, забыв весь ужас личных катастроф.