Поздно

На часах около полудня, и Тина, к десяти утра приехавшая в павильон на репетицию своей команды и отработавшая уже с двумя дуэтами, лежит на диване в гримёрке, пока необходимые витамины медленно поступают в организм через капельницу. Утро выдалось не из лёгких. Токсикоз для Кароль уже дело привычное, но сегодня он, кажется, хотел отыграться на певице, промучившейся добрых пару часов в ванной комнате. Несмотря на бессонницу, которая отняла у Тины как минимум полночи спокойного сна, Кароль была настроена на серьёзную продолжительную работу и, быстро собравшись и позвонив Паше, прибыла в павильон, минуя столичные пробки, даже раньше положенного. Запала и сил хватило на недолгих два часа, после чего Орлов, заметив, что Тина уже практически ложится на подлокотник красного кресла, объявил перерыв и мгновенно забрал её в гримёрку, в которой уже ожидал врач. Как раствор протекает по трубке, идущей к её вене, так, капля по капле, мысли и навеянные стенами «Голоса» воспоминания о Потапенко сливаются в Атлантический океан, который своими водами заполняет всю грудную клетку и пространство, где когда-то была любовь. Их репетиции по желанию Лёши — в разные дни, а значит их дороги медленно расходятся. Он не хочет её видеть? Или пытается сделать лучше для неё, наивно полагая, что делает всё правильно? — Тина? — будто из тумана доносится голос Орлова, что-то увлекательно записывающего в свой ежедневник. — Ты вообще меня слушаешь? — Прости, я, кажется, отвлеклась, — поворачивает голову в сторону Паши и пытается заново сосредоточиться. — Повтори, пожалуйста. — Наши американские друзья просят перенести видеоконференцию на сегодня, завтра их не будет в Нью-Йорке, они будут заняты, — дублирует уже сказанное и перелистывает страницу блокнота. — Надо что-то решать, если нам ещё дорог контракт с BentleyRecords. — Сплюнь, — перебивает и свободной от капельницы рукой слегка замахивается на мужчину. — Так а чего думать? Прямо сейчас езжай в офис. — Ой, я знаю, как тебя тут оставлять! Потом не буду знать, кого спасать: тебя или контракт этот несчастный, — на лице ни тени улыбки. — У меня уже седые волосы с тобой, Кароль. Моральных и физических сил у Тины немного, и она не готова тратить последние на Орлова, вынуждающего её сердиться. Она, устало вздохнув, переводит взгляд на часы и, отметив, что через тридцать минут нужно быть на площадке, принимает решение самостоятельно: — Так, через полчаса продолжаются репетиции. Это минимум часа два, — высчитывает певица, и Орлов уже знает, к чему она ведёт. — Пока я с ребятами, ты едешь в офис и решаешь наши текущие дела. Я не ребёнок и в состоянии справиться здесь сама. Мы договорились? Из-за внезапного стука в дверь, Павел не успевает ответить и, вопросительно посмотрев на Тину, неспешно встаёт со стула. Кароль, понимая, как она сейчас выглядит с иглой, торчащей из вены, начинает заметно нервничать, не желая, чтобы кто-либо застал её в этом вынужденном положении. За эти две секунды незнания, кому же так срочно понадобилось её общество, Тина успевает передумать тысячу вариантов, до последнего надеясь, что за дверью не Потапенко. Потому что в очередной раз оправдываться и объясняться нет уже ни сил, ни фантазии. Не придумав никакого вразумительного и адекватного ответа, Кароль сдаётся и кивает Орлову, разрешая опустить дверную ручку. — Привет, — знакомый, чуть хрипловатый голос здоровается с Пашей, и, наконец, в гримёрной показывается мужчина. — Тиночка, привет, — восклицает и, заметив белую как снег певицу, мгновенно останавливается. — Что случилось? — Привет, Вов, — облегчённо и даже радостно, увидев Завадюка. — Да, ерунда. Не высыпаюсь, — Кароль понимает, что звучит неубедительно, и торопится сменить тему. — Ты что-то хотел? Случилось что-то? — Да я уже и забыл, зачем пришел, — слегка смеется, переминаясь с ноги на ногу. — Ты точно нормально? Может, перенести твоих ребят на другое время? Или что-то нужно? Ты говори. Мы музу «Голоса» терять не готовы. Тина улыбается и сдерживает нервный смешок: «Голос» давно уже потерял музу, потому что Кароль сама себя потеряла. — Всё хорошо, Вов, — шаблонно отвечает и только потом замечает, как неловко выглядит их диалог. — Ты садись. Прости, что я так, лёжа... Извини, как-то неудобно, правда. Просто сейчас не могу... — Да ты что! Не извиняйся, ты лежи, — садится рядом и, точно что-то вспомнив, продолжает: — Вчера Потапенко слёзно просил перенести его репетицию. У вас всё нормально? Вопрос приносит такую жгучую боль, что даже привычная нарисованная улыбка отказывается появиться на лице Кароль, старающейся изо всех сил остаться невозмутимой. Ей надоело, что Лёша, вытворяя всё, что ему угодно, каждый раз будто исчезает, оставляя её одну разбираться с последствиями и объясняться перед людьми, беспардонно влезающими в некогда их личную жизнь. — Всё нормально, — старается произнести как можно быстрее, словно так жарящее пламя фразы совсем не опалит. — Надеюсь, удалось перенести? — Нет. Мы хотели поменять репетиции Лёши и Монатика местами, но Дима завтра не может, — отвечает Завадюк и внимательно следит за реакцией певицы. — Но мы по времени поменяли. Потапенко через час после того, как ты сегодня закончишь. Разминутся. Тяжёлый вздох. То ли облегчения, то ли сожаления. — Отлично, — натягивает улыбку и, попрощавшись с мужчиной, ждёт, когда он скроется за дверью гримёрной, чтобы, наконец, разобраться в собственных эмоциях и чувствах. — Ты как? — беспокойно спрашивает Орлов, протягивая стакан воды и не сводя с Кароль глаз. Как? Как может чувствовать себя человек, в котором убито всё, что раньше жило, болело, дрожало, рвалось? Как может чувствовать себя та, которая на своей двуспальной каждую ночь одна? Как можно себя чувствовать, когда всяким утром будильник разделяет её с человеком, ушедшим из её жизни? Как? — Хорошо, — сдержанно и спокойно отвечает, слегка улыбается и, холодной рукой принимая стакан, делает глоток.

[...]

Аккуратно и не спеша, с помощью Паши, дойдя до площадки и опустившись в кресло, Тина благодарно чмокнула Орлова в щёку и отправила его в офис договариваться о днях подписания контракта, торжественно пообещав не нервничать, не вставать, не игнорировать его телефонные звонки и дождаться его скорого приезда за ней. На сцене неяркий свет, а тренерские места и вовсе погружены в темноту, отчего Тине становится по-домашнему уютно и необъяснимо спокойно. Работа и вечная занятость — её спасательный круг, её бегство от проблем и одиночества. Здесь Тина чувствует себя хорошо и, откинувшись на спинку кресла, не успевает взглянуть на часы, как на площадке появляются участники, с которыми сегодня назначены прогоны. — Очень рада вас видеть, — говорит в микрофон и ярко улыбается, не скрывая радость встречи. — Начнём мы с Дани и Дарины, чтобы нам посмотреть, как всё это будет выглядеть с музыкальными инструментами. Сыграйте мне сейчас просто, без вокальной строчки. Я хочу послушать, как это будет звучать. Несколько мгновений, и Кароль растворяется в мелодии, которая словно прохладной волной растекается по телу. Всё вокруг будто потеряло смысл, перестало существовать. Точно музыка, рождающаяся под лёгким нажатием клавиш, лечит её сердце, полное невыплаканной тоски. — Привет, — звучит так отдалённо, что Тина, заворожённая мелодией, не сразу обращает внимание. Поворачивает голову в сторону пьянящего голоса и мгновенно глохнет. Её серо-голубые выдают её с потрохами, и она уже не видит смысла прятать взгляд. — Твоя репетиция, кажется, позже, — холодно констатирует и вновь обращает своё внимание на подопечных. — Вот так отлично. Мне очень нравится! — Я могу поприсутствовать? — внезапно настолько, что Тине требуется несколько секунд, чтобы убедиться, правильно ли она расслышала вопрос. Потапенко смотрит на неё так нежно, что в попытках подавить свою наивную женскую натуру Кароль бессильна. — Ребят, готовьтесь пока. Пройдитесь по тексту, — откладывает микрофон на столик и медленно переводит взгляд на мужчину, стоящего по правую руку от неё. — Зачем? Он усилием воли сдерживает желание прижать её к себе и не отпускать, пока все ледники, которыми усеяно её нутро, не растают в море, полупрозрачное и тёплое. Столько нежности и трогательности рождаются в нём при виде только одной женщины, способной, кажется, взрастить цветник в его душе. Вот только он её упустил, променяв на горячее, сияющее, цепляющее взгляд пламя, об которое первое время очень приятно обжигаться. Её глаза для него — как оружие в самой последней битве. И он готов сдаться без боя, лишь бы эти серо-голубые смотрели только на него. Такая незащищённая, уязвимая, растоптанная, бьющаяся в тщетных попытках отыскать свою гордость. И всё это с ней сделал он, так умело сжигающий мосты. — Я скучаю, — шепчет и, взяв её холодную руку в свою, дрожащую от волнения, целует родную ладонь. — Скучаю. Пока душа Кароль истекает кровью, ещё не покинувший её разум заставляет певицу опомниться, но Тина, словно не слыша рассудок, до последнего оттягивает момент, когда руку придётся всё-таки одёрнуть. — Пожалуйста, Потап, — чуть слышно. — Не надо. — Тина, — так сладко и мелодично, что Потапенко сам едва сдерживает слёзы. — Прости меня. За всё прости. Мне тебя не хватает. Я не знаю: мне голос нужно твой слышать, мне видеть тебя надо каждый день, постоянно. Я жить не могу без тебя, я думаю о тебе всё время. Приехал заранее, знал, что смогу тебя здесь застать. Просто видеть тебя рядом хочу. Я недолго, я... В общем... — Оставайся, — перебивает, когда уже обоим откровение Лёши приносит острую боль. Потапенко ничего не отвечает, садится в кресло Монатика, и Тина, чуть отойдя от только что услышанного, снова берёт микрофон: — Ребят, начинаем! Давайте всё соберём и попробуем. Первый припев начинайте вместе, а последнюю строчку только ты, Дарина. Поехали. Первый аккорд, и Лёша, до этой секунды не обращавший на мелодию внимание, замирает в немой панике, тут же узнав музыкальную композицию. Волнение, вызванное музыкой, проникает в души обоих, и ни Тина, ни Лёша не решаются хоть как-то видимо отреагировать. Словно больная песня — мимо их не покалеченных сердец.

Say something, I'm giving up on you I'll be the one, if you want me to (Скажи что-нибудь, я сдаюсь Я стану тем самым, если ты хочешь этого)

Боковым зрением Тина видит, как Лёша опускает голову, подпирая её рукой. Они знают: выбор песни — не пальцем в небо, не первая случайная, вдруг попавшаяся на глаза. Каждая строчка словно длинной нитью продета в иголку, старательно пытающуюся зашить все раны, которыми, точно кратерами, усыпана душа.

Anywhere, I would've followed you Say something, I'm giving up on you (Я бы последовала за тобой куда угодно Скажи что-нибудь, я перестаю верить в нас)

Тина решается первой и поворачивает голову влево, и Потапенко, точно чувствуя её взгляд, поднимает глаза. Хотят или нет, но они всё ещё привязаны друг к другу словом, телом и душой. И связаны этим же. Каждый в собственной в клетке. Но будут ли они нуждаться друг в друге, освободившись от заточения? — Стоп! Даня! Думай, о чём ты поёшь. Там же строчки: «Ты — единственная любовь моей жизни. И я говорю "прощай"», — на последнем слове голос предательски дрожит, а Потапенко, кажется, сгорает в агонии. — Вложи душу! Забудь о технике. Отпусти себя. Вновь звучит инструментал, и колкая строчка повторяется. Лёше, кажется, впервые больно настолько, что от бередящих сердце слов внутри разгорается пожар, который не потушить. И когда всё выжжено, по щеке медленно скользит слеза, которую Тина замечает раньше, чем Потапенко успевает почувствовать. Мужчина тут же закрывает глаза и пальцами отчаянно давит на них, словно это может помочь от горького сожаления и скорби по упущенному и уже невозвратному.

Say something, I'm giving up on you Say something (Скажи что-нибудь, я опускаю руки Скажи что-нибудь)

Слёзы Лёши вывернули Тине всю душу. Она нервно сглатывает подступивший к горлу ком и не знает, что ему сказать и нужно ли вообще что-то говорить. Минута молчания по их любви, изначально обречённой. Пока тело Кароль покрыто мурашками, тело Потапенко испытывает разряд в две тысячи вольт. Тине хочется подойти и обнять его как раньше, но она знает: необходимо держать дистанцию, безопасное для обоих расстояние. — Последнюю строчку спойте вместе, — обращается к участникам и пропевает фразу так, что любой вдруг существующий измеритель боли тут же бы взорвался от её переизбытка. — Say something, I'm giving up on you. Во всём мире нет такого слова, которое было бы уместно сказать в эту минуту, поэтому Лёша, для которого находиться на площадке стало невыносимо, молча покидает сцену, и Тина даже не успевает проводить взглядом силуэт, мгновенно исчезнувший в тёмных коридорах. Кароль нервно выдыхает, берёт в руки микрофон и понимает, что больше не готова это слушать. — Ребята, спасибо. Молодцы! Ничего не забываем, мы с вами теперь встречаемся послезавтра, — параллельно записывает в ежедневник. — Позовите Дашу и Машу, пожалуйста. Прошло полтора часа, а на сцене всё ещё девочки, репетиция с которыми изрядно затянулась. Кароль упорно пытается сосредоточиться на подопечных, но образ Лёши, нарисованный будто перманентным маркером, никак не стирается и не выводится, отчего певица начинает заметно нервничать. — Девчонки, энергичнее! Добавьте движений, здесь статики быть не должно. Я сейчас не могу показать, — последняя фраза сказана скорее для себя, уже готовой подскочить и вылететь на сцену. — Попробуйте от себя. Ещё раз давайте. Когда в очередной раз громкий припев «Telephone» заполняет павильон, Тина оборачивается и взглядом ищет Потапенко, надеясь, что он вернулся и желает досмотреть её репетицию. Но никого. Шумный выдох, и Кароль, собравшись, вновь сосредотачивается на сцене. — Взглядом держите друг друга! Нет. Здесь навстречу, навстречу идите, — практически кричит в микрофон, и желание сделать красивый номер опережает рассудок, когда Тина, мгновенно поднявшись с кресла, идёт к лестнице, ведущей на сцену. — Вот так должно быть. Взаимодействуйте друг с другом. Спускается, чуть отходит и молча стоит, не отрывая взгляд от участниц. Волна токсикоза, словно караулившая Тину в самый неподходящий момент, накрывает с такой силой, что у Кароль темнеет в глазах. — Да что ж такое, — шепчет и возвращается к креслу, чтобы хоть на что-то опереться. Когда терпеть становится невозможно, Кароль хватает со столика микрофон и собирает последние силы, чтобы сказать: — Девочки, закончили. В целом, всё хорошо. Звучно бросает микрофон, отчего пространство заполоняет неприятный скрип, и, не дожидаясь благодарных слов от подопечных, спешит покинуть площадку. Выйдя из туалетной кабинки, Тина подходит к раковине и, практически полностью на неё опираясь, всматривается в зеркало, пытаясь убедиться, что эта уставшая, бледная, вымотанная женщина — она. Открыв кран с холодной водой, Кароль резко подставляет под струю руку, а после чуть наклоняется, прополаскивая рот. Закрывает кран, всё так же крепко держится за раковину и кашляет, пытаясь отойти от двадцатиминутной пытки. — Всё нормально? — Тина поднимает голову и видит в зеркальном отражении его, точно чувствующего, что с ней что-то не так и появляющегося, словно специально, именно в такой момент. — Да, — тяжело и на выдохе. — Ты бледная, — подходит ближе, вглядывается в её лицо, но она тут же отворачивается. — Я просто не накрашена, — сомнительное оправдание, но Тина наивно думает, что Потапенко поверит. — Вы уже закончили? — сам меняет тему, замечая, что Тине неловко. — Да, — кивает и, собираясь идти, несмело отрывает ладони от раковины. — Сцена свободна. — Давай я всё-таки провожу тебя до гримёрки, а потом пойду к своим, — берёт её за локоть и выжидает секунду, боясь, что Тина откажет. Кароль настолько хреново, что даже нет сил делать вид, что всё хорошо. Снова наступает на свою гордость, оправдываясь тем, что это во благо будущему ребёнку, и не сопротивляется, когда чувствует горячее прикосновение. — Проводи, — чуть улыбается и практически падает в его руки, безоговорочно доверяя. Пока они медленно идут в сторону её гримёрной, Лёша, видя, как Тине неудобно от сложившейся ситуации, судорожно пытается придумать тему для разговора, чтобы она не чувствовала себя не комфортно. — Я слышал, все твои концерты до марта отменены, — видит, что вопрос застаёт певицу врасплох. — Что случилось? Ты же на этот тур всё здоровье угрохала. В больной голове Тины миллион мыслей пролетели стаей птиц, и Кароль успевает даже отчитать себя за такую безответственность: не иметь заготовленный ответ на такой очевидный вопрос. — По определённым обстоятельствам балет не сможет со мной гастролировать, — отвечает что-то невнятное и понимает, что придётся брать убедительным тоном: — Я планировала шоу и размениваться не собираюсь, — так уверенно, что, кажется, сама в это верит. — Мы оставили небольшие площадки. А тур подождёт до следующего года. — Смело, — констатирует Потапенко, подводя певицу уже к самой двери. — Узнаю Тину Кароль! Тина смущённо улыбается, ненавидит себя за очередную ложь и, поблагодарив за помощь, торопится скрыться в своей гримёрной, словно сбегая от самого большого позора в её жизни: бесконечно и беспросветно врать. Лёша, раздражённый халатным отношением Тины к своему здоровью ради какого-то тура, который даже не состоится, идёт на площадку и не знает, как теперь сосредоточиться на работе, а не на той, которая в его личном и сокровенном фотоальбоме на каждой странице. И пока Кароль устало опускается на диван и засыпает в своей одинокой, как её дом, как её душа и как она сама, гримёрной, Потапенко выделяет среди своей команды молодых парня и девушку, вручает им текст их дуэтной песни на предстоящие бои, и через минуту мужской вокал растворяется во фразе «спи собi сама».

[...]

Орлов, как и обещал, приехал с хорошими новостями в павильон, обрадовал Тину назначенным на середину марта подписанием контракта с лейблом и вот уже десять минут ждал, пока Кароль насильно затолкает в себя гречку прежде, чем они соберутся ехать домой. Неуверенный стук в дверь, и Тина точно знает: это Потапенко, наверное, всё ещё переживающий за её шаткое состояние здоровья в последнее время. — Я хотел посоветоваться, можно? — осторожничает Лёша, и Кароль не может вспомнить, когда ещё видела его таким растерянным. — Паш, принеси чай, пожалуйста, — просит Тина, и Орлов знает, что певице ничего не надо. Мгновенно понимает и тут же выходит из комнаты, а Кароль, тоже слегка растерявшись, обращается к Потапенко: — Проходи. Тина, немного подвинувшись, освобождает край дивана, и Лёша тут же садится рядом, отчего обоих, кажется, стреляет током. — Тут у меня этот квартет с бандурой, я с ними Катю поставил, а что-то с репертуаром — не знаю. Не знаю, что им дать такое, — кладёт на столик исписанный лист и продолжает: — Вот эти пробовали, как-то всё не то. Я подумал, может, у тебя появится какая-то мысль. Тина берет список, и Лёша моментально замечает, как от неконтролируемого волнения у неё трясутся руки. До одури хочется взять их в свои, сжать посильнее и успокоить, но Потапенко, стиснув зубы, подавляет внезапное желание. — Может, попробовать «ой, пiд вишнею»? Я помню этих ребят, очень крутые, способные, — возвращает лист бумаги обратно на столик и смотрит на Потапенко, такого расстроенного, что Тина невольно ощущает себя в чём-то виноватой. — Ты ведь не для этого пришел, да? У Лёши пульс за двести, когда Тина, стойкая, бойкая девочка, прямо при нём, словно не стесняясь своей фонтанирующей боли, начинает плакать, позволяя сначала одной, а потом другой и третьей слезе незаметно скользнуть по щекам. — Помоги мне всё забыть, я прошу тебя, — почти шёпотом, не отрывая от него стеклянный взгляд. — Перестань смотреть на меня так. Ты понимаешь, что я прихожу домой, ложусь в кровать и знаю, что этим же взглядом ты смотришь на другую женщину. Мы с тобой — знакомые, коллеги, друзья, товарищи — я готова быть тебе кем угодно, только не любовницей, не сексуальной игрушкой. Я — не запасной аэродром на случай, если в твоей личной жизни что-то не сложится, — говорит-говорит-говорит, и оба чувствуют, как из слов вырастает стена. — Я — женщина, Лёш. Вспомни это, пожалуйста. И больше никогда не забывай. Оба не сдвинулись с места, но, кажется, только что её выстраданный монолог отбросил их друг от друга на тысячи километров. Вот только Потапенко не желает отдаляться. Кароль не успевает очнуться и проанализировать весь тот неуправляемый поток слов, который, как сбежавшее тесто, был больше не в силах томиться где-то внутри, как Лёша, одурманенный её запахом, заполнявшим каждый сантиметр этой гримерной, впивается в её губы. Тина, первые пару секунд не понимающая, что происходит, поддаётся Лёше и отдаётся страсти, выстрелившей как конфетти из хлопушки. Мгновение, и факт происходящего бьёт в гонг, оглушая Тину и приводя её в чувства. Самостоятельно отрекаться от близости с любимым человеком — самая верхняя ступень самоповреждения, но Кароль, как будто привыкшая к боли, вырывается, отталкивая мужчину от себя. — Не делай этого никогда больше, — сбившееся дыхание мешает фразе звучать резко и бескомпромиссно. — Если у тебя ещё осталась совесть, то не делай так больше. Тина не жалеет о сказанном, потому что знает: Любовь — это проживать вместе зиму, осень, весну и лето, какими бы тяжёлыми они не были, а не появляться время от времени с громкими словами о чувствах. — Прости, — шепотом произносит, забирает со стола исписанный лист, спешит к выходу и сталкивается с Орловым в дверях. — «Ой, пiд вишнею», я запомнил. Спасибо. Благодарно кивает и, тяжело вздохнув, выходит в коридор, чуть слышно закрывая дверь. — Он тебя ударил? — не сдерживая эмоции, практически вскрикивая, спрашивает Павел, когда Потапенко исчезает, а Тина продолжает сидеть, касаясь дрожащими пальцами губ, ещё хранивших родное тепло. — Хуже, — словно в тумане отвечает Кароль и торопится стереть разгорячённой ладонью всю память с пересохших губ. — Поцеловал. Сердцебиение Тины опережает ритм секундной стрелки на настенных часах, кажется, в тысячу раз, и ни один кардиомонитор не поверил бы, что от любви, такой сумасшедшей, безрассудной, искренней и пропащей, сердце может так биться.