Поздно

Вчерашний день, проведённый в репетициях концертов, несколько из которых всё же сохранились в графике тура, не привел ни к чему хорошему, хоть и проходил в щадящем для певицы режиме. На календаре тринадцатое января: сегодня очередные прогоны с командой, а Тина не может даже голову повернуть, не говоря уже о том, чтобы подняться с кровати. Всё вокруг кружится, и Кароль, кажется, в эпицентре этой нескончаемой карусели. Закрывает глаза, но это не спасает её от американских горок, и темнота, точно олимпийская чемпионка, наяривает круги, вынуждая Тину обхватить голову руками в глупой надежде, что этот кошмар прекратится. Кароль пользуется минутой неожиданного облегчения и заставляет своё тело подняться, чтобы доползти до ванной комнаты, залезть под душ и прийти в себя. Пока тёплая струя бежит по волосам, спрыгивая на плечи и быстрой волной стекая по бёдрам, тело Кароль холодеет с завидной скоростью, и Тина едва успевает понять, что теряет сознание. Мёртвой хваткой, на какую тратит оставшиеся силы, цепляется за край ванны, медленно опускается и судорожно выключает воду, всё ещё льющуюся сверху неприятным дождём. Кароль постепенно проваливается в темноту и, испугавшись плена этой одинокой ванной комнаты, отчаянно вспоминает строчки собственных песен, заставляя мозг работать и не поддаваться поглощающей пустоте. И когда картинка окружающего пространства начинает медленно проявляться, ослепляя внезапным светом, Тина понимает, что план сработал. Судорожно хватается руками за всё подряд, когда аккуратно перекидывает через край ванны сначала одну ногу, потом другую. Стопы касаются мягкого белоснежного коврика, но Кароль по-прежнему ощущает жгучий холод, словно стоит на ледяном кафеле, порождающем мурашки. Быстро схватив с полки нижнее бельё, прикладывает титанические усилия, чтобы всё-таки натянуть его на себя, и, бросив взгляд на джинсы и футболку, понимает, что точно рухнет на пол, если сейчас предпримет попытку одеться. Обессиленно опускается на край ванны и сдаётся, печально осознавая, что бороться с очевидным — как бежать вверх по лестнице, ведущей вниз. Дрожащими руками берёт полотенце и, обернув им промёрзшее тело, решает немедленно идти в комнату, ощущая, как желание поскорее лечь побеждает в ней все бушующие противоречия. Опираясь на дверной косяк в момент очередного удара по вискам, Кароль радостно вздыхает, когда видит обеспокоенную филиппинку, заметившую певицу не в самом лучшем состоянии. — Вам помочь? — тревожно спрашивает, подбегая к Тине, которая, кажется, вот-вот упадёт. — Да, если можно, — чуть слышно отвечает, протягивая женщине руки. — Мне бы лечь. Работница не спеша ведёт певицу к кровати, а Кароль плохо настолько, что она даже не задумывается о том, куда подевалась сильная и независимая женщина, отвыкшая принимать помощь других. — Вам надо одеться, — настаивает филиппинка, когда Тина начинает разматывать холодное полотенце, впитавшее в себя влагу. — У меня тут где-то была толстовка, — указывает рукой в противоположную от местонахождения кофты сторону, потому что практически ничего не видит. — Вот, вот она, аккуратнее, — женщина, не на шутку встревоженная, как на ребёнка надевает на Кароль толстовку, прикрывающую ноги певицы лишь до середины бедра. — Давайте я какие-нибудь штаны поищу или шорты? — Нет, спасибо, — почти перебивает и слегка дёргается, ощущая тепло, коснувшееся тела. — Так нормально. — Как скажете, — работница видит, что на ещё один предмет одежды Кароль просто не хватит сил, и, торопится помочь, когда Тина, желая поскорее опуститься на подушку, тяжело поднимает ноги. — Ложитесь. Когда филиппинка, заботливо наполнив стакан, стоящий рядом на тумбочке, водой, удалилась к себе, Кароль, немного отойдя от мечущей внутри паники, хватает телефон и звонит Орлову, голос которого тут же прерывает гудки: — Я уже собираюсь выезжать, — по привычке Паши: без приветствия. — Доброе утро. — Паш, — звучит так, что Орлов тут же отвлекается от всех своих дел. — Что случилось? — обеспокоенно и нервно. — Что с голосом? — Ничего не случилось, — врёт и закрывает глаза, когда голову снова пробивает молния. — Я сейчас напишу Вове, попрошу перенести репетицию на пару часов. — Что случилось? — повторяет настойчивее и, понимая, что необходимо ехать к певице, торопится выйти в прихожую, хватая со стола ключи от машины. — Я не очень хорошо спала, мне бы ещё немного отдохнуть, — онемевшие губы плохо слушаются, и Тина изо всех сил старается внятно произнести фразу, желая не вызвать у Орлова лишних подозрений. — Попрошу репетицию на два часа дня. — Чёрт, как я тебя отвезу? — мужчина, выругавшись, нервно бьёт кулаком по стоявшей рядом тумбочке. — Мне к часу надо быть в офисе. — Я на такси, — отвечает и, почувствовав тошноту, когда голова совершила, кажется, тридцать оборотов за секунду, начинает тяжело дышать, понимая, что дойти до ванной комнаты она не сможет. — Ты что-то не договариваешь. Что с тобой происходит? — практически кричит Павел, слыша сбившееся дыхание певицы. — Я сейчас приеду. Я выезжаю. — Не надо, — собирает последние силы, чтобы звучать убедительно. — Всё в порядке. Мне просто хочется спать. Орлов знает, что из-за желания поваляться в кровати подольше, чтобы насмотреться разноцветных снов, Тина, каким бы сильным ни был недосып, никогда не останется дома, пренебрегая установленным графиком репетиций и личным временем участников. Но мужчина делает скидку на беременность, уже давно заметив, что это интересное положение быстро высасывает из певицы силы. — Не ври мне только, — просит, возвращая разговору спокойный тон. — Правда всё хорошо? — Правда, — Тина не заставляет Орлова долго ждать ответа, потому что понимает: любая пауза выдаст её с потрохами. — Не надо ко мне ехать. У тебя и так сегодня тяжёлый день. — Смотри мне, — улыбается, чуть успокаиваясь. — Я сам позвоню Завадюку и договорюсь о новом времени. Отдыхай. Полтора часа какого-никакого сна прерываются осторожным тихим стуком в дверь, и Тина, открыв глаза, сначала не понимает, что за звук её разбудил. Когда громкость увеличивается прямо пропорционально настойчивости, Тина, откинув одеяло, медленно поднимается, тут же отмечая, что головокружение никуда не исчезло. Опустив ноги на пол, Кароль, как от трамплина, отталкивается руками от кровати и, опершись на тумбочку, понимает, что неуверенно, но всё-таки стоит. Выждав минуту, когда пространство перестаёт троиться в глазах, одёргивает толстовку и идёт к входной двери, желая, чтобы навязчивый стук скорее прекратился. — Я же говорила не надо приезжать, — слегка нервно. — Орлов, ты ключи забыл? Хочешь, чтобы я свои максимальные сто пятьдесят метров истратила прямо сейчас? — Что за сто пятьдесят метров? — вопрос с порога, как только Тина открывает дверь. Видит его и мгновенно замирает, вспоминая, чем закончился их последний разговор в её гримерной. Поцелуй тем вечером — война, в которой она проиграла, потому что повелась на хитрый ход, на очередную любовную уловку. Время поднять белый флаг, Кароль. — Ты как здесь оказался? — игнорирует его вопрос, потому что снова не знает, что ответить. — Как и всегда, — улыбается, спеша отшутиться. — Сначала по Киеву, потом по области. И вот я здесь. — Отлично, — ухмыляется Тина, опираясь на ручку двери. — Теперь повтори это в обратном порядке. Я сегодня гостей не ждала. — Я узнал, что ты перенесла прогон, — делает вид, что не услышал претензию, и внимательно рассматривает внешний вид певицы, находя его усталым. — Подумал, может, что-то случилось. — Всё хорошо. Спасибо за беспокойство, — холодно отвечает, скрещивая руки на груди. — Есть телефон, мог просто позвонить. — Не пустишь? — настойчиво спрашивает, делая шаг вперёд. — Я не одета, — внезапно вспоминает Тина, обращая внимание на свои голые ноги. — Я подожду на кухне, — спокойно отвечает, проходя в дом и закрывая дверь. — Нам надо поговорить. — Опять? Что-то ты больно разговорчивый стал, Потапенко, — слегка раздражённо. — Я сейчас подойду. Пока Лёша по-хозяйски включает чайник, Кароль, еле передвигая ногами, возвращается в ванную комнату и находит оставленные двумя часами ранее джинсы и футболку. Испугавшись, что может привлечь внимание Потапенко к ещё плоскому животу, решает остаться в толстовке и, высвободив волосы из пучка, торопится выйти, чтобы не вызывать лишние вопросы. — А чего ты на первом этаже обустроилась? — спрашивает Лёша, когда Тина появляется на кухне. — Народная артистка обленилась или спальня уже не мила? — Возвращаюсь поздно, уезжаю рано. Так удобнее, — отвечает и, не успев сесть, как в глазах снова потемнело, опирается на спинку стула. — Ты об этом хотел поговорить? — Да нет, — машинальный ответ, потому что всё внимание Потапенко направлено на певицу, которая сегодня, как и последнее время, ведёт себя довольно странно. — Кстати, раз я уже тут: может, отдашь мне мою футболку, которую я у тебя как-то оставил? Если ты её ещё не выбросила, конечно. Вопрос как выстрел из арбалета, и Тина понимает: он хочет забрать у неё последнюю вещь, хранившую в этом доме память о нём. И Кароль не знает, что хуже: расстаться с ней или беречь её у себя словно дорогую сердцу фотографию. — Возьми на правой верхней полке в моём шкафу, — Тина понимает, что придётся отпустить его одного в её спальню, потому что подняться туда Кароль поможет только чудо, в которое певица уже давно не верит. — Мне как-то неудобно, — Лёша не скрывает, что сбит с толку внезапным предложением. — Ещё наткнусь на какое-нибудь сексуальное бельё, не смогу удержаться. Потапенко привычно шутит, вот только Тине, наконец, усевшейся на стул, совсем не смешно. — Бельё лежит совершенно в другом месте. Странно, что ты уже не помнишь, — парирует, и Лёша меняется в лице. — А справа все вещи, которыми я не пользуюсь. Чтобы не сказать ничего лишнего, Потапенко резко встаёт и молча идёт к лестнице, зная, что Тина обязательно провожает его взглядом. И пока Кароль жалеет о сказанных словах, Лёша заходит в её спальню и умирает от воспоминаний, разъедающих больное нутро. Каждый уголок комнаты, каждый её сантиметр пахнет его Тиной, и это вмиг одурманивает, вынуждая Потапенко не спешить. Идеальный порядок поддерживался Кароль всегда, поэтому безупречная чистота не наталкивает Лёшу на мысль о том, что нога хозяйки спальни не переступала порог этой комнаты вот уже две недели. Опомнившись, мужчина открывает правую дверцу шкафа и обращает внимание на белую футболку, лежащую аккуратно между двумя женскими. Берёт в руки, закрывает шкаф и не может уйти, словно не желая забирать из её спальни свою вещь. Пусть хоть что-то будет. Что-то останется. Футболка ещё пахнет Тиной, по утрам бегавшей в ней на кухне, заваривая кофе. Воспоминания о том, как он в одно мгновение снимал с Кароль эту самую футболку, отправляя её куда-то в противоположную от кровати сторону, стреляют из лука, и стрелы больно вонзаются под лопатки, лишая возможности вздохнуть. Так нельзя. Лёша возвращает футболку на прежнее место, и вся боль, таящаяся в груди вырывается звучным ударом об стену. — А где? — вопросительно смотрит Тина, замечая, что Потапенко возвращается с пустыми руками. — Не нашёл, — отмахивается Лёша и садится за стол, когда Кароль разливает по кружкам чай. — Тин, я долго думал. Пойми меня сейчас правильно. Я тебя отпускать не готов. — Ты в своём уме? — почти перебивает, заведомо зная, что разговор не приведёт ни к чему хорошему. — Вы с Настей планируете ребёнка. — Тина! — нервы сдают раньше, чем Потапенко ожидал, и он срывается на крик. — Я люблю Настю, но... — Стоп! Этого достаточно, чтобы все остальные слова потеряли вес, — спокойно говорит, хотя у самой на сердце десятки ножевых от его острых слов. — Ты запутался, Потапенко, но я не собираюсь быть твоим личным психологом. Потерпи немного, закончится «‎Голос»‎, и все твои проблемы тоже закончатся. — Ты никогда не была моей проблемой, я, — резко замолкает, когда видит, как Тина, возвращающая чайник на место, мгновенно хватается за столешницу, медленно опуская голову. — Тебе нехорошо? — Было хорошо до твоего приезда, — одёргивает руку, когда Потапенко хочет помочь. — Уже час дня, — неловко констатирует Потапенко, испытывающий страх каждый раз, когда не знает, чем помочь. — Ты идти можешь? — Я всё могу, — выпрямляется, смотрит на него и видит в его взгляде раздражение, вспыхнувшее как спичка от её мнимой самостоятельности. — Тогда я жду тебя в машине, — бросает и тут же скрывается за входной дверью. Тяжело вздохнув, Кароль аккуратно садится на кровать, и её мечта быть счастливой прыгает с крыши, сойдя с ума от горькой участи остаться неосуществимой.

[...]

Автомобиль останавливается, и Тина, утонувшая в мыслях за час молчаливой поездки, смотрит в окно и застывает в немой панике, быстро набирающей обороты: Потапенко припарковался слишком далеко, и путь до павильона выглядит как две суточные допустимые для Кароль нормы. — А что все парковочные места у входа кем-то забронированы? — язвительно спрашивает, но тут же меняет тон на более благосклонный. — Можешь подъехать ближе? — А что такое? — непонимающий вопрос, словно Потапенко проверяет на прочность певицу, кричащую о своей независимости. — Кажется, дождь, — придумывает на ходу. — Да? — переспрашивает Лёша, открывая окно и протягивая руку. — Ни капли. Что, не желаешь прогуляться? Нет, сейчас она даже не подаст виду, что что-то не так. Кароль — огонь, себя сжигающий, и её нрав принимает решение раньше, чем Тина успевает подумать о здоровье ребёнка. — С удовольствием, — слегка улыбается и выходит из машины. Каждый шаг вытягивает из певицы силы, а дистанция, кажется, вовсе не сокращается. Тина определённо достойна самой высшей награды за выносливость, вот только кому нужно её геройство, граничащее с самоубийством? Когда до входа в павильон рукой подать, Кароль, резко почувствовавшая больное потягивание внизу живота, понимает, что эти считанные метры стоят ей здоровья. Инстинктивно сгибаясь, чтобы облегчить неприятные ощущения, певица, наконец, доходит до гримёрной и, опираясь рукой на спинку дивана, аккуратно садится, расстёгивая пальто. — А, — чуть слышный стон, когда боль накатывает с новой силой. Одной рукой держась за живот, другой судорожно вытряхивая сумку в поисках телефона, Кароль надеется, что сделала не достаточное количество глупостей. С трудом подняв на диван ноги, Тина, наконец, ложится и, открыв в айфоне список контактов, тут же нажимает на имя своего врача. — Здравствуйте, — протягивает Кароль и, ощущая духоту, откидывает воротник пальто. — Людмила Фёдоровна, у меня очень сильно тянет живот. Очень. Не знаю, что делать: решила Вас набрать. — Здравствуйте, Тина, — слегка нервно. — Что с Вашей физической нагрузкой? — А-а, — мысли Кароль путаются, отчего ответ рождается не сразу. — Сегодня всё немного пошло не по плану... — Так, Тина, — сердито перебивает. — Вы работу хотите сохранить или ребёнка? — вопрос, от которого глаза Кароль наполняются слезами. — Простите, что резко, но я не знаю, как до Вас достучаться. Сейчас Вы лежите! Выпиваете ещё две таблетки и лежите! Если в течение часа Вам не станет лучше, срочно к нам. Мы сейчас на всякий случай подготовим Вам палату, но я надеюсь, что всё обойдётся. — Спасибо, — чуть слышно отвечает Кароль, проклиная себя за безответственность. — Будьте на связи, Тина, — просит женщина и, обеспокоенно вздыхая, кладёт трубку. Стук в дверь по традиции не даёт певице даже обдумать услышанное, но, может быть, впервые это к лучшему. — Ты здесь? — его бархатный голос Кароль вряд ли когда-то сможет перепутать. — Там твои беспризорники шатаются. — Блин, — мысль об уже начавшемся прогоне заставляет Тину очнуться. — Сейчас отправлю к ним моих музыкантов, они должны быть в павильоне. Думаю, они справятся. — Уже можно писать заголовки, что Тина Кароль отказалась от собственной команды? — пытается шутить, желая сгладить неприятную утреннюю беседу. — Ногу подвернула, — очередная ложь. — Позже подойду, у меня сегодня только два дуэта. — Ты прости, малая, — выпаливает Потапенко, и певица даже не сразу понимает, о чём он. — Я был резок сегодня. — Ты был в своём репертуаре, — парирует Кароль, явно утомившись бессмысленным разговором. — Да, — вздыхает Лёша, понимая, что Тина не настроена на беседу. — Ты тоже себе не изменяешь. Последние слова улетают в пустоту, и Потапенко оставляет певицу одну. Тина, вспомнив о таблетках, быстро находит их в сумке и выпивает назначенные две, после чего закрывает глаза и, запустив руку под толстовку, тёплой ладонью поглаживает живот, надеясь, что в ближайшее время ей обязательно станет легче.

[...]

— Тиночка, — бархатный шёпот постепенно выводит певицу из сна. — Ты как? — Нога, — чуть слышно отвечает Тина, увидев Завадюка, сидящего рядом на стуле. — Для кого эту версию придумала? Для Потапенко? — смеётся и понимает, что угадал. — Нужно быть слепым, чтобы не видеть, какая ты бледнющая. Скажи мне, проходит какой-то конкурс на самого ярого трудоголика страны, о котором я не знаю? Или тебе просто нравится работать до полуобморочного состояния? Тина слегка смеётся и, бросив взгляд на часы, понимает, что проспала почти два часа. Оттягивать дальше некуда — нужно идти на площадку, и Кароль, вновь переступив через принципы, решает обратиться к Завадюку: — Вов, можно тебя попросить довести меня? — спрашивает и сгорает от стыда. — Там мои должны репетировать. — Тебя, Тиночка, только на руках! — улыбается и аккуратно поднимает певицу с дивана. — Тем более, если болит нога. Кароль не успевает сказать и слова, как Завадюк, бережно держащий Тину на руках, обогнув пару коридоров, опускает её на ноги прямо перед красным креслом и так же быстро удаляется в свой кабинет. — А мои? —удивлённо спрашивает Тина, когда замечает на сцене команду Потапенко. — Твои закончили уже, я посмотрел: всё у них в порядке, не переживай, — подходит ближе и протягивает руку, помогая подняться и сесть в кресло. — Оставайся, раз приковыляла уже. Тина улыбается, словно сегодня они не обменивались колкими фразами, играя чувствами в пинг-понг. Когда певица узнает исполняемую песню, то мурашки без разрешения осыпают кожу, заставляя съёжиться от внезапного холода. — Стоп! Нет! В который раз одно и то же. Поймите, вы — единый организм, — Потапенко, схватив микрофон, нервно пытается достучаться до молодого дуэта. — Этот припев, он душу должен выворачивать. — Наташа, ты же поёшь о том, что ты тонешь! «‎Вот, смотри, мальчик, как я иду ко дну»‎‎, — внезапно встревает Кароль и, поймав себя на мысли, что они с Потапенко выглядят сейчас как тандем, мгновенно осекается. — Простите, конечно, что я влезла. — Дайте Тине микрофон, пожалуйста! — просит Лёша и пропевает первую строчку припева: — I'm off the deep end, watch as I dive in (Я приближаюсь ко дну, смотри, как я тону) — I'll never meet the ground (Я никогда не коснусь земли), — получив микрофон, Кароль даже не успевает растеряться, как подходит очередь её строчки. Потапенко садится на подлокотник и, обнимая Тину за плечи, ждёт, когда она обернётся и поднимет взгляд. И ему плевать, если участники в его глазах найдут что-то большее, чем просто уважение к коллеге. И плевать, если Кароль ему зарядит пощёчину по окончании репетиции. Их дуэтную песню он так долго желал, что готов расплатиться, чем угодно. — Crash through the surface, where they can't hurt us (Дальше сквозь пропасть, где не достать нас), — ловит на себе её, кажется, счастливый взгляд и едва сдерживает глупую улыбку. — We're far from the shallow now (Мы теперь далеко от мелководья), — её чистый голос льётся так, словно эта песня написана для того, чтобы она исполняла её ему. Оба не помнят себя, когда последние строчки повторяют вместе, трепетом и нежностью сливая голоса.

In the shallow, shallow In the shallow, shallow In the shallow, shallow We're far from the shallow now

Когда песня заканчивается, отходят от произошедшего как от наркоза и знают: из всех снов это был самый сладостный. Его рука по-прежнему на её плечах, и Тина по-прежнему делает вид, что этого не замечает, чтобы не пришлось отстраняться. Он смотрит на неё так откровенно, словно рядом ни души, и растворяется в ней как кубик льда в бокале мартини. — Вот так это должно быть, дорогие мои студенты, — приходит в себя и обращается к подопечным, виртуозно отшучиваясь. — На сегодня всё. Отдыхайте. Спасибо. Успевшая за эти несколько секунд одуматься Тина, дождавшись, когда конкурсанты покинут площадку, бросает на столик микрофон и возмущённо поворачивается к Лёше: — И что это было сейчас? — по-детски раздражённо. — Опытное поколение преподало урок молодым, — улыбается, спрыгивая с подлокотника. — Тебя подвезти? — Я на такси, — флегматично отвечает, неуверенно вставая с кресла, и Лёша, конечно, это замечает. — Ты слишком много работаешь, — констатирует Потапенко, считая, что именно тяжёлый график сказывается подобным образом на хрупкой певице. — Я слишком много нервничаю, — отвечает правду Тина и сама удивляется внезапной честности. — По поводу? — глупый вопрос. — Ты считаешь, его нет? — удивлённо спрашивает Кароль, поднимая на мужчину непонимающий взгляд. — Я подъеду ко входу, — Потапенко переводит тему, когда понимает, что ляпнул невпопад. — Мало ли на улице дождь, — саркастическая ухмылка. — Выходи минут через десять.

[...]

— Я сама, — категоричный ответ на его предложение проводить до двери. — Ой, я помню, как ты сама, — возмущается Потапенко, вспоминая недавние события. — Если бы у меня тогда ещё были волосы, то в тот день я бы точно облысел. Тина смеётся, хоть и вспоминать страшное падение совсем не хочется. Позволяет ему идти рядом и ненавидит себя за то, что Лёша находится с ней гораздо чаще, чем с Каменских. Даже сейчас она забирает его у неё, хоть и отвергая Потапенко как мужчину. Хоть и через своё собственное «‎не хочу»‎. — Чай не предлагаю, — поворачивается к Лёше, когда оба проходят в дом. — Ты уже сегодня утром суточную норму выпил. Он стоит ровно напротив неё и кивает, будто слушая, о чём она говорит. Кароль, уже даже не пытаясь спрятать глаза, видит, как он смотрит на её губы. Оба пьянеют, и ни один алкоголь в мире не даёт такого эффекта: так бесконечно, жадно, ревностно и нежно хотеть другого человека. И все слова сейчас — невпопад, все движения — лишние, мысли — пустые. Впервые в доме Кароль разжёгся огонь при потухшем камине. — Тебе Настя звонила пять раз, пока мы ехали. Ты ни на один звонок не ответил, — почти шёпотом, словно так она останется неуслышанной. — Она волнуется. — Да, — с сожалением. Всё правильно. Она сама справится. Сама закроет за ним дверь, когда он снова оставит её открытой. И сама себе поможет. С его уходом она вообще стала слишком сама. Из неё вышел бы неплохой хирург, учитывая, как виртуозно она умеет зашивать раны. Даже собственные. — Мне пора, — зачем-то целует её в щёку. — Пока. Уходит, а она заклинает себя не плакать, потому что знала изначально — всё непременно будет так. Торопится сесть, снимает пальто и не чувствует ничего. И если бы всё это оказалось неправдой, страшным сном, кошмаром, она бы, никого не стесняясь, обязательно разревелась бы от счастья, смыв потоком горячих слёз всё, что их разделило.