грехопадение

мерфи всегда выживает. когда толпа скандировала четкое «предатель», в ушах стоял лишь гул сотни преступников, шум крови и стук сердца, а шею стягивала тугая веревка. его лицо застилала липкая, вязкая кровь, взгляд так и натыкался на глаза цвета шоколада, что смотрят презрительно-ненавистно, и вездесущие кудряшки. мерфи кряхтел, сплевывал кровь на сырую землю и дергался, словно в судорогах в надежде выбраться из плотно сидящей под линией подбородка удавки, что крепко врезалась в шею шероховатыми, грубыми нитями, царапая бледную кожу, оставляя огромный шрам. мерфи думал, что там и умрет. отхаркивая кровь в ноги и ужасающим, злобным, полным ненависти взглядом смиряя того, кто джона повесил. но мерфи там не умер, а вот маленькая шарлотта — да. он всегда стоял за беллами незримой тенью, делал за него грязную работу. только теперь руки испачкал сам беллами. мерфи не умер и у землян. когда плоть резали разгоряченной, опаленной огнем сталью, вырывали ногти по самый корень настолько медленно, что он голос до хрипа срывал. три дня он видел злорадствующие лица землян, каждый день отключался от боли и думал, что в следующий раз не проснется. а потом джон вернулся в челнок, где ненавистные взгляды, где только при виде мерфи руки сильно сжимали на оружии. на второй день у землян он понял, что там не умрет, но почему-то именно в челноке знал, что когда-нибудь мерфи убьют его же люди. был уверен, когда протягивал беллами платок, а тот смотрел так, будто здесь и сейчас зарежет его. мерфи точно уверен, что блейк ненавидит его, когда остервенело впивается своими губами в его, когда большим пальцем обводит длинный шрам от петли и сжимал, пока мерфи не давил на его запястью так, что костяшки белели. мерфи всегда держал на виду самодельный нож — он тоже ненавидит беллами. джон мерфи, как таракан, он всегда выживает. *** джон мерфи определенно мог бы сиять ярче, чем солнце, но тьма всегда была сильнее его света. все они просто заигрались во взрослых. кларк с беллами. решили, что могут убить горцев — людей — чтобы спасти свой народ, и все им будут благодарны. октавия. решила, что может лишать людей человечности, чтобы они выжили и не казаться монстром для своего клана. все они решили, что могут кого-то спасти. там, на кольце, снова оказались в космосе, что когда-то навсегда забрал дорогих людей. мерфи разрезает острием все тонкие ниточки — единственное, что связывало его с эмори, отталкивает ее от себя в другую галактику, потому что: «не надо, не люби меня. отец любил, и что с ним стало?». мерфи уже хватает щемящего, сковывающего внутренности чувства ненужности и бесполезности.  — ты не бесполезен. — беллами все говорит-говорит-говорит это попеременно то сжимая его бедра, то целуя острые ключицы. мерфи всегда уходит ранним утром, пока беллами еще спит, оставляя после себя смятые простыни с подушкой, что пахнут затхлостью и мятой, синеющие, чуть алые укусы-засосы. джон все еще закрывает рот рукой, когда земляне снова возвращаются со зловещими, насмехающимися улыбками, его морозит и дрожь по всему телу до сих пор. мерфи запирается на другой части корабля, строит непробиваемые стены вокруг себя, чтобы отгородиться от всех. а беллами так старательно прорывается сквозь кирпичи, что мерфи только и остается сильнее бить, не жалея, потому что он всегда и везде остается предателем. все равно проигрывает, пытается вырваться из цепкой хватки грубых, слегка мозолистых рук. блейк все повторяет-повторяет-повторяет «ты не бесполезен», и мерфи тошнит от этого. он брыкается, кусает руки беллами и смотрит так злобно, что невольно возвращается в самое начало, в ту самую петлю. беллами впивается губами в губы мерфи, и он сдерживает усмешку где-то глубоко внутри, потому что априори ненавидят друг друга. ненавидят до синяков на запястьях, бедрах, до багровых следов на ключицах, до укусов там, где шея переходит в плечо, до хриплых стонов, срывающихся с приоткрытых губ глубокой ночью. и все снова по-прежнему. мерфи уходит под утро, оставляя за собой шлейф чего-то дешевого, усталого, вымотанного и все той же мяты. беллами никогда не держит его, блейку это незачем, у него есть прекрасная эко. только беллами все равно подкарауливает джона в закоулках, темных углах. а мерфи не против, ему не надо ждать, что снова накинут удавку на шею, не надо больше крепко сжимать в руках нож, зная, что непременно придется использовать. но он все по-прежнему предатель. предатель, когда каждую ночь стабильно приходит к беллами, пока его преданно ждет эмори. и блейк ведь не лучше. у них нет душещипательных разговоров о чувствах, нет нежных прикосновений, совместного завтрака, признаний в любви. да и самой любви у них тоже нету. все, что есть — крышесносный секс, засосы на шее, плечах и большие синяки.  — блейк, тебе эко не хватает? —беллами совсем невесомо губами к предплечьям мерфи. блейк рычит ему в ухо, обдавая горячим дыханием бледную, хрупкую кожу. сдавливает талию своими сильными руками так, что с влажных губ срывается полустон-полурык, и беллами ухмыляется.  — заткнись, мерфи. и он всегда послушно замолкает., а потом их время иссякает. все возвращаются на землю, беллами снова становится непоколебимым лидером для потерявшихся людей, а мерфи снова изгой. они кидают друг на друга презрительные взгляды, а потом ночью уходят куда-то далеко, где никто не заметит, потому что неправильно. все они снова должны выживать, спасать мир — пусть даже от самих себя — мерфи толкает блейка в плечо и не приходит уже неделю, просто потому что надоело. джон знает, что это беллами не нужно, когда тот целует эко, гладя ее длинные волосы. мерфи тоже не нужно, потому что есть эмори, понимающая, никому не нужная, погрязшая во тьме и в себе, такая же потерянная. эко всегда смотрит так холодно, касается отчужденно, что беллами думает, у нее нет чувств. ему позарез нужно расслабиться, а мерфи для этого подходит лучше всех — никаких привязанностей, обязательств. ведь мятежный король совсем не стальной, не железный, он просто слишком заигрался в непобедимого спасителя. блейк сам приходит к мерфи, когда тот смотрит так, словно говоря: «я знал, что ты придешь».  — герой беллами блейк снова спасает мир?  — а джон мерфи все еще выживает?  — да я уже бессмертный. у мерфи разгоряченные руки, длинный острый язык, тьма в глазах и стабильная нелюбовь. беллами все устраивает так же, как и джона. в этот раз под утро уходит блейк, оставляя после себя шлейф неприступности, силы и такой же беспросветной усталости. все они были всего лишь детьми, когда их выкинули с ковчега на землю, когда пришлось лишиться человечности. им пришлось выживать любой ценой. и время на сожаления совсем не оставалось, когда каждый день может наступить война или апокалипсис. и у них через час война снова. сотни смертей и разрывающее в крошево грудную клетку чувство вины, что будет преследовать в виде тех, кого так и не удалось спасти. они снова проиграли, но все равно выжили. такой ведь принцип, да? «можете разрушить планету, зато выживете.» а потом монти с харпер нашли новую планету. у все них, рейвен, беллами, кларк, октавии, эбби и сотни остальных, появилась надежда вернуть то, что давно потеряно — человечность, самих себя. у беллами на щеках все еще виднелись солоноватые дорожки, а голос был таким ломким, и мерфи передергивало от этого зрелища.  — значит, новая планета? — у джона голос источает лишь желчь, безразличие и неверие. внутри него — ничего, ему не на что надеяться, не во что верить. они вдвоем сидят на холодном полу, прислонившись к стене, и слушают дыхание друг друга. в ушах лишь шум крови и стук сердца.  — да. у всех нас появился второй шанс. мерфи смеется точно в голос, истерически, так, что заходится гулким приступом кашля, потому что нихера у них нету. разрушат эту планету так же, как и свою, всего лишь пытаясь выжить.  — а заслужили ли мы этот шанс? — мерфи не знает, когда руки кларк стали полностью в крови, а у беллами принцип: «ради выживания, ради своих людей», но мерфи точно знает, что нет. не заслужили. и беллами знает тоже. — разве у нас был первый? они преступники, а не герои, которые только и могут, что убивать и выживать. а мерфи в этом лучше всех. *** там, на новой планете, красное солнце и счастливые люди, что просто живут — когда-то сотня людей были такими же. мерфи видит, как стараются кларк с беллами, потому что другой надежды нет, а джон знает, каково это — лишаться единственного проблеска света в жизни. мерфи теряет из вида тот момент, когда срывается, когда оттягивает отросшие кудряшки беллами, заставляя запрокинуть чистую шею. а мерфи ухмыляется, потому что чистой ей быть недолго.  — так, ты и кларк лижете ноги этим первым? — у джона тяжелые выдохи, он руками холодными под футболку блейка. где-то там эмори и эко, но сейчас мерфи с беллами абсолютно плевать. джон знает, что эмори умная девочка, она не даст разбить себе сердце, эмори сама разрушит того, что хоть косо на нее посмотрит. но и эко не глупа. эко вообще вряд ли может что-то чувствовать, наверное, для этого ей и нужен беллами — чтобы создать хоть какую-то видимость чувств. ледяная девчонка так отчаянно тянется к любви. только вот в глазах беллами едва можно что-то разглядеть, кроме блондинистой копны, пробирающего до нитки взгляда голубых глаз и отчаянной жажды спастись, хотя кларк гриффин давно потеряна. во взгляде и сердце беллами всегда только кларк. джон знал это с самого начала. но мерфи на это глубоко плевать. изменения он замечает почти сразу. кларк почти никогда не улыбается, говорит так отчаянно, что джону блевать хочется. а джозефина вечно чему-то радуется, говорит с явным превосходством, думая, что лучше всех. она намного больше бесила джона, чем кларк. но, когда джозефина говорит о бессмертии, мерфи даже не раздумывает, потому что предатели всегда остаются предателями. беллами в наручниках, цепью привязан к полу и мерфи едва сдерживается от колкости. но джон прогадал, блейк намного лучше знает свою принцессу и как к ней относился мерфи. беллами бы в кровавое месиво расквасить рожу джона, но ему предельно повезло, что блэйк привязан, как собака на поводке. мерфи не в первой видеть разочарованные, ненавистные взгляды, а от беллами — уже привык. мерфи только лыбится окровавленным ртом всегда в ответ на такие взгляды. внутри у него — пустота и беллами старался, правда старался вселить в него хоть что-то. его самопожертвенность и благородство только заставляло мерфи смеяться во весь голос.  — ненавижу тебя, мерфи. — выплевывает так злобно, что заставляет джона лишь ухмыляться, мол «а на кольце ты говорил совсем другое». — там, на кольце, ты был совсем другим. и тогда в глазах джона проскакивает что-то кроме зловещего холода и усталости. мерфи бесят попытки беллами всех спасти, когда блейк даже себе помочь не может.  — да, на кольце было неплохо.  — было?  — раньше. мы больше не на кольцо, блейк. мерфи к нему вплотную, что хочется либо в лицо харкнуть, либо избить так, чтоб кровь и плоть под ногтями, потому что джон мерфи. потому что разрушает все, к чему прикасается и не жалеет об этом. а беллами так старательно пытается увидеть в нем нечто большее, чем вечное предательство, но поздно понял, что в мерфи только это и есть. он к блейку настолько близко, что его горячее дыхание ощущает. и почти на кольцо возвращается, где были только они, шероховатые губы, постоянные, сильные прикосновения и легкость. без дешевых драм и соплей. мерфи почти срывается, но во взгляде беллами все еще вездесущая принцесса, возомнившая себя спасителем и обязанной всем, когда на самом деле всего лишь — убийца. все они убийцы. там, в его глазах, благородство, вина и вызов всему миру, а джон разрушает все, к чему прикасается. ломает напополам, оставляя потом в свою коллекцию. а разрушить блейка он не может, потому что тогда снова толстая, тяжелая веревка сомкнется на шее джона и мерфи уже не сможет выбраться, а он всегда выживает. это уже его негласное правило, которое знает каждый. мерфи почти срывается. почти. потому что раньше, не сейчас. потому что пережил-переболел-забыл. и возвращаться совсем не хочется. джон мерфи уходит, зная, что все равно так и останется пре-да-те-лем. потому что джон мерфи, как таракан, он всегда выживает.