Крылья и сладости

      Солнце давно село, и показались далекие тусклые звезды. Они были безжизненными — просто россыпь старого серебра на темной ткани.       Я заметила, что глассердские ночи довольно сильно отличаются и от теплых корских, и от стылых пыльных ночей моей далекой «родины». Сложно сказать, чем именно, кроме запахов травы и ветра, которые везде разные. Но в Глассерде, по меньшей мере, меня почти никогда не покидало ощущение, что что-то происходит — за ширмами, в темных углах, в тени густых деревьев. Постоянно что-то копошилось.       Пока мы с госпожой Эйми жили в одном из замков Канэ-но-Дзин. Тут было не очень-то спокойно, — глава клана болел, все говорили, что старость начала брать свое, и его многочисленные родственники крутились вокруг. Все вечно друг на друга косились с какими-то двойными и тройными расчетами, для меня пока слишком сложными, и я снова отошла в тень, раздосадованная тем, что мне не хватает ни внимательности, ни хитрости отслеживать ситуацию. Интриги Канэ по большей части проходили мимо меня. Я больше не появлялась под видом юноши среди лотар и не выполняла никаких важных поручений. А-Су я проводила обратно в Кор, все же там оставалась её собственные дом и семья.       Госпожа Эйми по-прежнему проявляла к нам с Аки внимание, отмечала и хвалила успехи, покупала всякие дорогие вещи для нас, но здесь она, видимо, не будучи уверенной в своих силах, опасалась выдать перед кланом Канэ свою привязанность к нам. Поэтому это было не совсем то же самое. Стыдно признаться, мне не хватало того, что было раньше. А Син, засранец, не так-то часто писал!       В итоге не оставалось только учиться, упражняться с мечом и заниматься, чем мне угодно. Я била, представляя многочисленных безликих врагов, — била в погоне за пьянящим чувством собственного превосходства. Раньше я была такой слабой, и со мной можно было творить все, что угодно. Но я уже сильная! И однажды буду ещё сильнее, настолько сильной, что не найдется никого, кого мне нужно было бы опасаться!       Я мечтала о всяких битвах и подвигах. Без сомнения, все это было увлекательно. Какой сильной я была!.. Я побеждала людей с оружием, женщин и мужчин, я даже командовала и меня слушались!.. Восхитительное чувство. Но все же, если сравнивать, по мирным дням я теперь скучала больше.       Да, я все чаще вспоминала время, проведенное в Коре, с тоской. Там было очень жарко, конечно, но жару-то я переношу неплохо. В Коре был будто отдельный мир, далеко от всего, а ещё в Коре я познакомилась с А-Су и там же почувствовала себя «ребенком в семье» в лучшем смысле этих слов. Я привыкла так жить, заниматься с Аки до обеда, встречаться с госпожой Эйми и Сином во внутреннем дворе, болтать, вместе ужинать… Я тогда впервые почувствовала, что за моей спиной две фигуры, они постоянно ободряюще держат руки на моих плечах, и одна рука теплая и сильная, а другая ласковая и мягкая, и обе внушают чувство защищенности и надежности. Эти фигуры и теперь не исчезли, но они будто оказались дальше и касались уже едва-едва. Не думаю, что мы вчетвером скоро вернемся в Кор. Не думаю, что так же хорошо, как тогда, станет скоро, если такое вообще когда-нибудь случится ещё.       Мне не хотелось бы снова остаться с собой наедине.       …Нынче было довольно тихо. Вообще этот самый замок Канэ редко засыпал с наступлением темноты, — даже напротив, иногда лишь ближе к ночи, когда вспыхивали бледным сиянием многочисленные колдовские канделябры, в коридорах появлялись пышно разряженные фигуры в золоте, слуги принимались сновать туда-сюда, разнося закуски и маленькие жаровни, необходимые для чая, съезжались гости, начинали звучать разговоры и музыка. Однако тот вечер был мирным, и к часу Быка дворец погрузился если не в сон, то в ленивую дрему уж точно.       Я не спала. Я сидела, по-глассердски, скорчившись на коленях перед рабочим столом, в окружении многочисленных пометок, схем, фляжек, сосудов с дорогими медицинскими материалами и самых разнообразных инструментов. Я была одна, несколько ламп служили мне источником света.       Передо мной лежала Гасадокуро — она была уже почти полностью восстановлена. Огонек бликом танцевал на обнаженном лезвии. Оно даже сейчас было острым, и вокруг него магия незримо сгущала воздух.       Когда Син отправился на войну, чтобы закончить с Ями-но-Шин, он не взял косу с собой. Он только начал ее чинить после того, как госпожа Камия Юдзуки сломала её во время их поединка. Причем это было как-то странно. То есть, понимаете… если Син что-то действительно хочет, он примется за это со всей энергией. В этом мы очень похожи. Взять то, как мы исследуем лекарства! В любую свободную минуту, каждый день, пробуя исправить идущее не так хоть три сотни раз, хоть десять сотен раз, в жадном и азартном поиске истины, все равно что в сражении за неведомое!.. А вот косу чинить… у меня сложилось впечатление, что Син после всей заварушки с королем это как-то так делал, чуть ли не в духе «если вдруг время останется», «если настроение будет», «если других дел не возникнет». Баловство, одним словом.       А я вот, снова, уже как само собой разумеется, оказавшись в роли помощницы, смотрела с жадным любопытством. Меня с Сином не было, когда коса рождалась. Независимо от того, что Камия, по моей оценке, все-таки технически победила, Гасадокуро — это точно великое оружие. Я хотела узнать, благодаря чему она обладает своей силой. Поэтому, когда Син уехал, с какого-то дьявола оставив меня здесь (дважды засранец!), я продолжила работу, которую мы начали вместе. Я сама чинила косу.       Сначала было немного страшновато, конечно. Я боялась, что сделаю что-нибудь не так и всё совсем испорчу, бесповоротно сломаю. Потом на свой собственный страх я жутко разозлилась, потому что заметила в себе нечто, напоминающее лепет ребенка. И ещё я почему-то не стала спрашивать, можно ли это, сама с собой решила, что можно. Но что в этом плохого? Приедет, а я уже все починила.       На самом деле мне попросту стало интересно узнать, как работает оружие, убивающее с такой легкостью. Оружие, способное так разрубать магические чары.       Смертоносная темная аура завораживала. С каждым днем все больше. Могущество очень притягательно.       Поколебавшись пару мгновений, воровато оглянувшись, как будто сюда хоть кто-то мог зайти, я осторожно обхватила пальцами древко и одним коротким рывком поднялась на ноги. Не до конца починенные цепи грохнули. Я подождала пару мгновений, прислушиваясь к воле оружия, — она так и просилась в битву.       О, она так хотела сражаться.       Она жаждала крови.       Мне это так подходит.       Я вскинула руки с косой, как Син обычно делал перед сражением, ощущая, как ускоряется биение сердца. Не так уж и тяжело! Раньше я думала, что и поднять не смогу, но оказалось, что этот вес вполне терпимый.       Конечно, даже если я её полностью починю, мне было бы сложновато переделать её под себя. Пришлось бы привыкнуть, что оружие сделано с расчетом на другого воина. И все же! Ведь Син человек, а у людей есть ограничения. Я имею в виду, они есть у всех, но ограничения людей по крайней мере в том, сколько можно поднимать и насколько долго хватит сил размахивать большим весом, гораздо более тесные, чем у иных, как я. С такой косой я наверняка однажды стала бы почти непобедимой!       Я появлялась бы на поле боя, подобно буре, стихийному бедствию, и никто не сумел бы противостоять мне, — чужие судьбы рвались бы, как нитки, и угасали, лишаясь будущего… я была бы воплощением смерти, невероятно могущественной, жуткой! Я не знала бы пощады, лишая решившихся противостоять мне идиотов их жизней.       Да, я тоже хотела крови!       И тут меня, очевидно, слишком погрузившуюся в фантазии, коснулся чужой взгляд — я тотчас же повернула голову, ещё не поняв, то ли я испугалась, то ли разозлилась, то ли меня немедленно охватили неуместное смущение и стыд. Наверное, все сразу.       У входа в покои стояла госпожа Эйми. Как всегда, она была очень красивой в тяжелом торжественном одеянии их клана, а в руке держала сложенный веер. Её фигура словно источала золотистое сияние, совсем как звучало в фамилии их семьи. — Ох, почему ты не спишь? — с мягким укором произнесла она. Правда, меньше чем через мгновение её голос окрасился беспокойством. — Что ты делаешь, Яра? — Я пытаюсь починить Гасадокуро, госпожа Эйми, — поспешно ответила я, опуская руки.       Когда я постаралась быстро положить косу, она ещё и грохнула, будто нарочно издеваясь и привлекая внимание. И что за предательство, эй? Как же неловко! Наверное, это выглядело очень глупо.       Я чуть опустила голову, едва не закусив губу от досады. Удержалась только потому, что с закушенной губой смотрелась бы ещё более нелепо. Хотя куда уж больше…       Госпожа Эйми подошла ко мне беззвучно и опустилась рядом. Для меня оставалось загадкой, как она проделывает это в тяжелых сложных одеждах со столь непринужденной грацией, и сколько она ни пыталась научить меня так же изящно придерживать рукав, у меня никогда не получалось — я либо выглядела деревянной, судорожно следя за каждым движением, либо путалась. Восхищаюсь теми женщинами, которые все это могут.       Словно отвечая моим мыслям, госпожа Эйми с легкой улыбкой поправила мой растрепанный хвост. Меня окутал исходящий от неё сладкий запах. Забраться на плечо Сину мне ничего не мешало, но когда меня дотрагивалась госпожа Эйми, меня всякий раз охватывала робость и часто я как-то безотчетно боялась, что могу не заслуживать этого прикосновения. Она, наверное, была слишком прекрасна. — Я бы предпочла, чтобы её не чинили, — тихо и задумчиво сказала госпожа Эйми. Её голос звучал так же, как струился шелк её одежд — обволакивающе. — Чтобы больше никто не мог ею пользоваться. — Почему? — спросила я, наконец отвлекаясь от неловкости. Она не хочет, чтобы я занималась этим?.. Это было бы обидно, потому что едва ли я посмела бы с ней спорить. — Это же величайшее оружие. Всегда лучше, когда оно есть, чем когда его нет.       Её выбеленное рисовой пудрой лицо было в полусвете-полутени — она была задумчива, а на саму косу бросила только один короткий безразличный взгляд и больше не смотрела. Я ожидала, что она скажет что-нибудь невинное о том, что переживает за Сина, ведь не зря же у него так часто болит голова, но вместо этого она ответила: — Есть вещи, которые практически никак не могут быть использованы для блага, — она сделала паузу, возможно, давая мне ответить, но поскольку я не нашлась, что сказать, продолжила: — Я об этом много думаю, милая Яра. Ведь ни заточенная сталь, ни порох сами по себе никак не относятся к добру или злу. Эти категории, пожалуй, существуют только в человеческой душе. Любое оружие, в сущности, просто вещь, а вещи сами по себе безвинны. Но есть то оружие, что создается не ради познания, не ради сдерживания возможных угроз, а единственно с целью применения. С единственной целью эффективного убийства. Разве это не чудовищно уже само по себе — подойти к убийству исключительно прагматично, измерять силу и скорость… в последнее время пишут даже так — «результативность»!.. В вещах, сотворенных такой идеей, я имею в виду исключительно идеей страдания и уничтожения, мы, люди и иные, все же бросаем семена зла, которые иногда прорастают, попадая в благодатную почву.       Эта мудреная речь была не столь легка для понимания. Я молчала, ощущая неприятное беспокойство, нарастающую тревогу, хотя конкретно меня никто не ругал. Даже напротив, повернувшись ко мне, госпожа Эйми посмотрела очень ласково, и в ночной тишине с её губ сорвался короткий смешок. — Прости, милая, — сказала она. — Это то, о чем думаю я. Нынче опять много разговоров о войне. Тебе пришлось это выслушать по случайному стечению обстоятельств. Не посчитай это за нравоучение, пожалуйста. Я бы не взялась их расточать когда-либо, кроме времени позже полудня и раньше полуночи.       Это правда. Очень щедро с её стороны. — Ох, нет, — ответила я. И, призвав себе на помощь некоторое мужество, искренне попросила: — Пожалуйста, говорите мне то, о чем вы думаете! Я же не Аки. Мне пошел семнадцатый год, я уже взрослая. Даже если я не все пойму, я очень постараюсь понять. Я всегда рада сделать для вас все возможное. И выслушать ваши мысли тоже.       Её взгляд окрасился теплом, и она погладила меня по голове, очевидно, оставив затею как-то поправить «прическу». Многочисленные золотые браслеты на её руках сверкнули, ярко отразив танцующий огонек лампы. — Спасибо, милая. Ты по-настоящему отважная и сильная девушка. Я рада, что боги подарили нам знакомство.       Моя пылкая речь, обращенная к ней, тоже была правдой. Я искренне хотела бы быть тем, кто будет для неё опорой. Я лучше всех знаю, какова природа ее душевного недуга, ведь я наблюдаю её ауру и слежу за приемом её и Аки лекарств. И все же она всегда остается такой рассудительной и спокойной… говорить всякие приятные и щедрые вещи. Госпожа Эйми действительно потрясающая!       И все же на сей раз мне и впрямь было неловко. Она раньше говорила о намеренном убийстве как о части «зла», насколько я разобралась, но мне казалось, что это всего лишь неизбежная часть любых столкновений. Я не говорю, что нужно обижать слабых, издеваться над детьми, больными и старыми, но когда люди бросают вызов друг другу, они должны понимать, что могут умереть, если окажутся недостаточно сильными. Однако рассуждать вслух таким образом я не решилась. Вдруг все-таки госпожа Эйми посчитает эти мысли дурными и будет разочарована? — Так вы хотели бы, чтобы я её не трогала? — наконец спросила я, кивнув на косу. Мне все-таки очень не хотелось, чтобы она запретила. Мне виделся очень смутный путь к подлинному могуществу, связанный именно с изучением косы. Но если бы госпожа Эйми сказала, я бы её послушала. Я совсем не хотела выглядеть хуже в её глазах или тем более расстраивать её. — Как ты сама сказала, милая, ты уже довольна взрослая, — ответила она, легким движением отложив украшенный золотым узором веер. — Я ничего тебе не запрещаю. Могу лишь более конкретно объяснить со своей стороны, почему считаю эту косу не слишком хорошим вариантом для изучения.       …она угадала, о чем я думала, да? Я и впрямь я вела себя как ребенок, представляющий себя «самым-самым на свете», да? Как хорошо, что я нечасто краснею.       Я взялась поспешно прибирать творящийся вокруг бардак, чтобы что-нибудь делать. Как на зло, руки оказались слегка непослушными: я чуть не уронила пузатый зеленый пузырек со слезами виверны. Ну не хватало только разлить дорогущий и к тому же ядовитый ингредиент! Не поднимая головы, я попросила, попробовав подражать непринужденной интонации госпожи Эйми: — Пожалуйста, объясните мне.       Она вздохнула. Этот вздох был полон сожаления, но сожаление все-таки едва ли было направлено на меня и мою бестолковость. Оно частенько в ней мелькало, это глубокое горькое сожаление, в моменты, когда она не стремилась «поддерживать лицо». — Эта коса попросту не подходит для того, чтобы закончить сражение малой кровью, — ровно произнесла госпожа Эйми. — Почти любой удар становится смертельным. Да… привычный нам меч — это тоже оружие убийства. Кендзюцу — искусство убийства в первую очередь. И все же меч гораздо менее развращающий. В Гасадокуро, в сам принцип созданной для неё техники ударов, не заложено мысли о чести или о сострадании. Она безжалостна даже к тому, кто ею пользуется.       Я замерла, наполовину смотав тонкую серебряную нить, которую использовала для некоторых магических манипуляций. Дыхание застряло в горле, сделавшись холодным и колючим. Нервное напряжение заставило мышцы налиться тяжестью.       Так чем больше ты сможешь убить, тем лучше, разве нет? То, о чем она говорила. «Результативность». — Госпожа Эйми, простите. Что плохого в смертельных ударах? — это прозвучало как-то некрасиво. Я кашлянула, все-таки свернув несчастную нить нормально. — Почему я должна думать о тех, кого не знаю? — я чуть нахмурилась. Я в тот момент перешла на «я», не обратив внимания. — О том, что с ними станет в итоге, убью я их в итоге или нет. Это нелепость, что люди одинаковые… То есть, я понимаю, что суть у всех одинаковая. Я же вижу ауры. Некоторые пишут, что это и есть души. Так что, конечно, «души» есть у всех. Но смерть врага и друга никогда не может быть одним и тем же. Мы всегда ощущаем ценность жизни в зависимости от того, насколько нам близок или не близок человек. Зачем переживать о чужих?       Она не разозлилась. И даже не ужаснулась, как в тот раз, как когда я сказала, не подумав, что лотар было бы лучше истребить. — Я понимаю, почему ты рассуждаешь так, — ответила она. — В некотором роде это справедливо. Но если мы будем творить с людьми, что вздумается, только потому что они не близки нам, то и они станут творить зло, либо из обиды, либо ради защиты. Жестокость будет повсеместной, люди не смогут жить счастливо, вынужденные всегда думать о том, чтобы среди жестоких и сильных не оказаться недостаточно сильным и жестоким. Ценность жизни должна быть безусловной для всех. Ценность жизни разных людей.       Ну что-то в этом есть, наверное. Задумавшись, я заметила, что в моих мыслях все же есть сложности. Например, грань «не нужно напрасно мучить слабых» и «в битве можно убивать всех, кто решится на тебя напасть, да и вообще, любого, кто покусится на меня или близких ждет кара». В общем-то, мне не должно быть никакого дела, что заставило человека на меня напасть, но… но в таком случае человеку надо либо признать себя очень слабым, чтобы ни с кем не сталкиваться и даже не пытаться, либо принять риск смерти.       Ох, слишком уж сложно. Это действительно из разряда вещей, о которых стоит думать после полудня и раньше полуночи. — Я так рассуждаю, хотя мне самой совсем нечем похвастаться, — госпожа Эйми снова улыбнулась, насмешливо и чуть виновато. — Я знаю, что то, о чем я говорю, недостижимый идеал. В реальной жизни мы всегда ищем компромиссы и сталкиваемся с вынужденными исключениями, оставляющими нам только дурные и ещё более дурные решения. Но все же стремление не достичь идеала, а приблизиться к нему настолько, насколько это возможно, дисциплинирует, как ни странно.       Наверное, на этом моменте он      а увидела сложное выражение моего лица и покачала головой. — Ох, уже и в самом деле поздно, — заторопилась она, принимаясь помогать мне.       Вместе мы справились в пару мгновений. Я убрала косу в созданный для неё чехол из драконьей кожи, и её аура перестала пульсировать столь ощутимо. Теперь атмосфера в комнате сделалась спокойнее. Я замерла и осторожно поймала край длинного рукава госпожи Эйми. — Пожалуйста, госпожа Эйми, давайте ещё немного посидим, — сгорая от стыда, тихо попросила я. Завтра она наверняка снова будет занята делами клана. — Совсем чуть-чуть. Если вы не слишком устали, разумеется!       Её взгляд снова озарило согревающее сеяние, которое было способно согреть даже в самую лютую стужу или озарить самую черную непроглядную мглу. — Конечно, милая, — согласилась она, устраиваясь удобнее. — Я вовсе не устала, волновалась лишь о тебе. Давай посидим вместе, — и она коснулась моей руки своим теплыми пальцами. — Я с тобой, Яра. Все будет в порядке. Я рядом.       …спасибо, матушка. Я тоже рядом с тобой. Я всегда буду рядом и всегда буду тебя защищать.       Я, последовав её приглашению, осторожно положила голову на её колени. Теперь меня всюду окружал этот сладкий запах. Мне стало спокойно и хорошо, и я позволила себе опустить веки на глаза.       Из распахнутого окна повеяло холодком — видимо, ветер переменился. Кроны листьев в саду тревожно зашелестели.