Крылья и сладости

      В первый раз я довольно быстро ужаснулась пришедшей ко мне мысли. С минуту я была будто ослеплена её простотой, совершенством и великолепием, её исчерпывающим, отвечающим на все и разом смыслом, но постепенно мои обычные чувства пробудились и ко мне вернулась способность более-менее «здраво» судить.       Как это можно было!.. Неужели мы так долго боролись против обстоятельств, чтобы в итоге разрушить все собственными руками?.. Да и как бы я сумела причинить вред человеку, которого все ещё невероятно сильно люблю?       Едва я подумала об этом снова, как меня охватили страх и отторжение, словно скупого богача, которому предложили самому сбросить все богатства в бездонную пропасть, или словно художника, которому нужно поджечь свое лучшее творение. Да и даже если отбросить мысль о моей любви, о наших чувствах, то это чудовищно само по себе — это подлое, святотатствененное и непростительное преступление против богов, против совести. Неужели я пойду на подобное из-за собственной слабости? Не потому ли, что я больна, в моей голове может зародиться такое жуткое намерение?.. Отвратительно!       Желая поскорее очиститься и успокоиться, я села у алтаря и зашептала молитву. Озноб сковывал тело. На простой каменной статуэтке, сменившей ранее стоявший здесь позолоченный образ, бликом играло пламя, и в грубовато изброженных чертах мне виделся скорее немой укор, чем величавое спокойствие, внушающее надежду. И тем не менее слова, привычные с детства, помогали прийти в себя.       До тех пор, пока у нас есть хоть немного сил, пока остаются шансы, нам стоит продолжать сражаться за общее будущее. Какими бы мрачными перспективы ни виделись перспективы, не стоит заранее надевать саван на умирающего. Мне захотелось надавать себе же отрезвляющих пощечин.       «Соберись, возьми себя в руки», — отчаянно шептала я себе же вперемешку с обращением к богам, кусая податливые мягкие губы.       Прочтя долгую молитву, я заставила себя подняться и несколько раз выдохнуть. Нельзя забывать, как много судеб зависит от нас. Малодушие непозволительно.       И все же эта мысль оказалась весьма навязчивой. Вспыхнув однажды яркой вспышкой, она никогда не гасла окончательно, — постоянно тлела где-то на задворках сознания. Не раз и не два, мучаясь от бессонницы, проводя советы с чиновниками, глядя на бледного злого Сина, измученного бесконечным голодом больше, чем болезнями, я невольно снова и снова устремляла мысленный взор на этот темный огонек, и иногда он и впрямь начинал казаться путеводным светочем.       Если бы только все закончилось. Для нас двоих. Это было бы самым счастливым концом!..       Беды продолжали обрушиваться на нас, одна за другой, и никакого облегчения не наступало, несмотря на все наши отчаянные попытки вернуть себе контроль над происходящим в префектуре. Когда мне было показалось, что наметился некий просвет, началась — не по нашей инициативе, разумеется — великая реформа. Она исходила прямиком от Его Величества, принявшего решение навести порядок в деньгах. Дело в том, что монеты, скажем, Канэ и Сутон значительно отличались друг от друга, и действительно было не совсем понятно, кто имеет право их чеканить и сколько.       Заглядывая дальше в будущее, я не могу не признать, что мера эта была смела и важна, однако сразу после начала преобразований она нанесла нам очередной сокрушительный удар. Опять же, не буду рассуждать с вами о тонкостях денежных расчетов, но хрупкий порядок, который мы изо всех сил старались поддержать, рухнул чуть ни в одно мгновение.       Ситуация в столице префектуры Котани сделалась близка к катастрофической. В недостатке оказались не только рис и зерно, торговля почти замерла, парализованная: ткани, которые в столице всегда были в разнообразии, сахар, соль, железо и олово, все подскочило в ценах. Воцарившаяся нужда не позволяла людям купить ни дров, ни мыла, тоже ставших редкостью, и над бедными кварталами повисло зловоние, грозящее болезнями. На борьбу с этим тоже были нужны деньги.       В столице нечего было взять, и дополнительный груз лег на тех, кто выращивал пищу, возделывая землю. Увы, зима выдалась холодной, весна тоже, и многочисленные заморозки обращались ледяным панцирем, и урожаи по-прежнему были ужасно скудны. Цены продолжали сходить с ума, количество разбойников лишь множилось, а еды не становилось больше.       Сину тоже не предрекали выздоровления, и указы, написанные его непослушной рукой, не спасали положение. Напротив, вместе с холодной зимой нам явилась ещё одна беда, особенно чудовищная именно для нашей семьи: лорд Котани начал слепнуть. Это происходило очень быстро и странно, без логики, которой обычно подчинено течение любой болезни: иногда он, как раньше, мог писать, пусть даже и приходилось зажигать свет ярче и склоняться ближе, а иногда, как я предполагаю, он вообще не видел ничего перед собой и мог наткнуться на предметы, которые различил бы человек с даже очень плохим зрением.       То, что с ним происходило, доводило меня до страшных истерик, потому что я ничего не могла сделать: никакие лекарства, никакие целители, никакая магия!.. Измученная этим, я тоже становилась рассеянной. А помощь с его стороны, на которую я могла рассчитывать в делах префектуры, разумеется, становилась все менее значимой. Наше правление озарила темная звезда несчастья.       Народ, умывшийся слезами, был полон ярости. Кто может обвинить их в этом?       Когда я решилась выйти и посмотреть на город, глухой бессильный ужас охватил меня. Даже в правление дяди не я видела столь безрадостных картин. У людей сделались дикие, звериные глаза. Дурно пахло. По улицам слонялись голодные, тощие дети, которые тоже напоминали маленьких зверьков. Мне всюду виделись зловещие бесплотные тени, выглядывающие из-за углов. Как будто мы наполовину провалились в страну мертвых, и теперь вместе с живыми по столице бродят призраки.       Может, это и впрямь наказание богов?..       Поскольку было сложно достать масло, которым заправлялись фонари, по ночам на улицах царила чернильная густая тьма. Во тьме прорастали гневные намерения, готовые обратиться беспорядками. Шепоток, разносящийся между обнищавшими домами, был подобен порыву ветра, предвещающему бурю.       Каждое утро я была вынуждена слышать новости о грабежах и погромах, и чуть не каждый день люди собирались на площади, требуя сначала просто риса и зерна, потом увольнения сборщиков налогов, потом отмены части налогов, а потом — низложения «этого преступника, вора, кровопийцы», который днями и ночами жрет, пока его подданные перебиваются очистками.       Негодующие голоса звучали все громче и громче. Жрецы и жрицы были среди тех, кто говорил, и они тоже утверждали, что это крамольное правление неугодно богам, и если люди желают вернуть себе их милость, то нельзя терпеть над собой подлого предателя. Клановая аристократия, думающая о своих интересах, распаляли общую решительность, утверждая, что при старом порядке ничего подобного не могло бы произойти. — С ними бесполезно спорить, — сказала я, после того как мы в очередной раз выслушали шпионов, рассказывающих о заговорщиках. — Ты всегда останешься виноватым, что бы ни произошло. — Дерьмо, — выругался он. Глаза у него были красные и больные, а хуже всего, что они были полны злости. Он говорил отрывисто, как будто ему стоило труда удержать мысль. — Засуха, обрушение шахты, холодная зима, реформа денег!.. Это могло случиться при любом правителе, усадившем свой зад на трон. Почему бы им не призывать народ против короля?.. Может, нам стоит по его примеру вешать бунтовщиков?       Только этого ни хватало. Ко всем бедам, обрушившимся на нас, недоставало лишь тиранства правящего лорда. Достойный правитель, даже когда приходят невзгоды, встречает их достойно и изыскивает способы, чтобы народ сумел пережить их настолько безболезненно, насколько это возможно. — Нет, это недопустимо, — коротко и даже довольно резко ответила я. У меня тоже были некоторых идеалы в правлении, и отмена казни стала одной из первых моих личных серьезных инициатив. При всех моих сомнениях и страхах, были вещи, в которых я имела твердое убеждение. — Если ты ещё раз упомянешь подобное, мы с тобой сильно поссоримся, Син.       Он не возразил — замолчал, опустив голову, — а мне сделалось немного стыдно. В его нынешнем состоянии, едва ли я имела право говорить с ним так же, как раньше. Ему наверняка тяжело. Когда я собиралась извиниться, он извинился первым: — Прости, коиши, мне в голову лезет всякий бред, — он мимолетно коснулся виска. — Болтаю ерунду. Ты права, ты все делаешь правильно. Нам просто не повезло, но это и впрямь могло случиться с любым правителем. Остается играть с тем раскладом, который выпал.       Горечь встала у меня в горле, когда я снова взглянула на него. И другая мысль, скорее просто малодушная, чем чудовищная, коротким бликом озарила мой измученный рассудок. Приблизившись так, что не услышал бы никто, кроме него, я заговорила довольно быстро: — Син, помнишь, когда-то давно ты говорил, что больше всего тебе хотелось дом и семью? Я теперь подумала… Ведь ещё не поздно. Даже сейчас — не поздно. Давайте просто убежим?.. Скроемся… — мне стало невыносимо мерзко от того, как это звучит. Я будто пачкалась в грязи. Однако я продолжила, сильно сжав его руку, иссушенную неведомыми недугами: — Вчетвером, мы и дети. Разве мало того, что мы будем мирно жить и любить друг друга? Прямо сейчас в качестве лорда и леди мы справляемся плохо, иначе положение в префектуре не оказалось бы таким неутешительным. Пусть наше место займут более сильные?       Его лицо отразило некую растерянность, пока он внимал моим торопливым словам, не перебивая. На мгновение мне даже представилось, будто бы он готов согласиться. — Бежать? — наконец медленно переспросил он. — Сейчас, когда я лорд Котани?.. — и его голос наполнился упрямой решительностью: — Я ни за что не сделаю им такого шикарного подарка, коиши, — и он продолжил, с каждым словом все более и более распаляясь: — Кому «более сильному» мы передадим власть, Эйми?.. Какой-нибудь надменной сволочи из Канэ-но-Дзин, которая задушит на корню все, что мы начали, и вернет, как было?.. Нет уж! Никогда, только через мой труп.       Я долго выдохнула и не взялась его переубеждать, отпустив ледяную руку. Я на удивление ясно вспомнила слова дяди, одни из последних его слов, сказанных мне, когда он был ещё в здравом уме. Он, сидя на футоне, тогда произнес: «Ничего никогда не отдам и ни за что не извинюсь».       Син его ненавидел, но меня удивило их внезапное сходство, которое можно было проследить даже в деталях гордого упрямого выражения. В чем-то, безусловно, дядя оказался прав, предрекая безрадостное правление. А «лорд Котани» между тем продолжил, несколько смягчив тон, но сохраняя напор: — Нет, Эйми, — убеждая меня или себя, говорил он. — Сейчас просто тяжелые времена, но мы их преодолеем. Мы с ними справимся, а дальше все пойдет своим чередом. Помнишь? Мы столько всего хотели сделать! Все будет в порядке, коиши. Мы все устроим по уму. Надо только как следует подумать.       Безумец!.. Верил ли он сам в то, на чем настаивал? Он походил на того, кто одной ногой в могиле, но все ещё говорил о будущем!       Увы, мне не хватило сил и решительности настоять. Я почувствовала себя беспомощным ребенком перед родителем, который не выдавит ни одного слова. Куда же делась вся моя сила воли, обретенная через столькие муки?.. Я слушала Сина и поняла, что я — возница, бросающий вожжи.       Я не могу.       Простите, я правда не могу.       Я падаю.       …итак, мы не сбежали. И недовольство взвивалось все выше, подобно разгорающемуся пожару. Однажды мы были вынуждены отдать приказ силой разогнать людей, кричащих на площади, но это оказалось не так-то просто. Ведь военные — это тоже часть народа. Многие из них предпочли перейти на его сторону, а не повиноваться велениям ненавистных правителей.       «Убейте этого подлого предателя, который навлек на нас беду! Убейте этого вора!..»       «Стащите с трона этого безродного выскочку!»       «Своим бесчестным восшествием он оскорбил богов!..»

«Убейте его!!!»

      Значит, военные тоже были готовы восстать. Они все были готовы. Они все — против нас.       Хотя людей на главной площади худо-бедно удалось разогнать, на улицах продолжались беспорядки, многие производства вовсе остановились. Все это стало напоминать бочку с порохом, готовую взлететь на воздух от неосторожного движения.       Холодный пот заструился по моей спине, хотя, казалось бы, я давно смирилась со всем. Просто я как никогда ясно поняла, что нам и впрямь не на кого рассчитывать. Мы были в опасности. Если сейчас среди военных оказалось столько предателей, то остались ли ещё по-настоящему верные нам люди? Найдется ли хоть один человек, кто пожелает защитить нас в роковой момент?..       Незадолго до конца ко мне зашла Яра, растрепанная, решительная и злая, с мечом на поясе и в легком доспехе. Она ездила на север, разбираться с разбойниками, и была полна негодования, вернувшись и обнаружив происходящее в столице. — Они совершенно забыли о том, кто здесь главный, — сердито пробормотала Яра, крепко сжимая кулак. — Они полагают, что нечто подобное и впрямь сойдет им с рук?.. Каждый дезертир должен быть наказан. Всех подстрекателей нужно схватить и судить!.. — Но прямо сейчас у нас нет возможности поддержать порядок, — я говорила об этом спокойно, глядя на сияющее в небе солнце, ни на что другое. Неужели заморозки наконец закончилось? — Здесь не так много людей, дорогая, чтобы, вступив в противостояние с собственным народом, мы могли бы победить. Лорд Котани отозвал людей из Ниму и Аваси-мура, но они будут тут не раньше чем через три дня, — я посмотрела на неё и закончила, делясь не лишенным основания опасением: — И я вовсе не уверена, что они пожелают нас защищать, Яра.       Она разразилась бранью, которую обычно не позволяла себе в моем присутствии, и выглянула в окно, на город, над которым навис рок. Негодование на ее лице сменилось задумчивостью, когда она, снова повернувшись ко мне, негромко предположила: — Матушка, я думаю, вам с отцом лучше уехать отсюда, — осторожно, явно выбирая слова, сказала она. — Отправляйтесь к седьмой тетушке в Сайоно или в Кор к Аки, а я здесь разберусь. За меня можно не бояться, я же сильная.       Наша храбрая воительница! Печальная нежность на мгновение согрела меня, но мысленно я только покачала головой. Она юна и решительна, но она здесь не «справится» с теми средствами, которые у нас остались. Просто потому что никто бы не смог. — Ты же видишь, какова сейчас обстановка сейчас, — тихо, убедительно и невозмутимо заговорила я, подходя к ней ближе. — Мы должны здесь остаться, иначе ситуация вовсе выйдет из-под контроля. Если мы не останемся здесь, то эти недовольные попросту захватят столицу и провозгласят какую-то новую власть. Мы обнаружим собственную беспомощность перед королем, и едва ли он в таком случае захочет нас поддержать, — и я завершила речь: — Уехать лучше тебе, Яра. Попроси людей у Юдзуки. Сдается мне, сейчас это наш единственный шанс.        И мы обе замолкли. Яра наверняка справлялась с унижением от необходимости обратиться к госпоже других земель, а я — с невыразимым горем. Я не слишком верила, что что-то ещё возможно исправить. Наша с Сином история уже закончена. — Мы приведем людей, — наконец твердо пообещала Яра, чуть встряхнувшись. — Аки из Кора, а я от Юдзуки. И мы с этим обязательно разберемся, матушка. — Конечно, милая, — подтвердила я.       Она чуть сжала мою руку. У Яры прикосновения были тяжелыми, и мне стало немного больно, но я смолчала.       Я поцеловала её в лоб, безмолвно прощаясь. Не то чтобы я попрощалась полностью осознанно, но я будто бы уже чувствовала, что не вынесу испытания, которое назначаю себе. Моя славная, сильная девочка, храбрая принцесса!.. Ничто не извиняет родителей, которые оставляют тебе такой бардак, но власть над собственной судьбой в твоих руках. Она верно сказала, она сильная. Об их с Аки землях и деньгах мы давно позаботились, они не останутся с пустыми руками, как бы ни обернулось дело. — Поцелуй за меня Аки, — с улыбкой попросила я.       Она скорчила недовольную мину, показывая, как ей неприятно. — Сама его целуй, матушка.       Я засмеялась. Смех этот долго играл в воцарившейся тишине, будто истаивающее эхо.       …Яра уехала буквально через пару часов, попрощавшись с Сином. Их разговора я не знаю, он прошел без свидетелей. А мы двое остались там, где из земли и со всех четырех сторон поднимался ад. Что ж, не мы ли возвели этот ад?       Часы обращались в вечность. Я ходила из комнаты в комнату, выслушивала доклады о происходящем снаружи, отдавала какие-то распоряжения и смотрела на Сина, который в свою очередь требовал принести ему то одно, то другое блюдо.       Как страшно искажались его черты от дурных новостей! Ни будь наш статус одинаковым, то каких бы бед он натворил, сделавшись правителем в одиночку?.. Едва ли в нем оставалось много человеческого. Он забывал о том, что сказал несколько минут назад, и прежнее здравомыслие возвращалось к нему внезапными проблесками, которые тут же скрывал голод. Он походил на гасадокуро, призрака вечного голода.       Нет, лучше не станет. Уже вполне очевидно, что будет лишь хуже.       И наконец я решилась. Для нас это будет единственным спасением.       Понимаю, я осталась все той же трусливой слабовольной девчонкой, которая всегда сбегала от бед, которая, забыв себя, бежала со всех ног по коридорам много лет назад. Но на сей раз я не оставлю Сина в одиночестве.       «Давай хоть на миг отвлечемся от этого кошмара и поужинаем вместе, как раньше», — предложила я со слабой улыбкой, и он согласился.       Тот ужин готовился особенно тщательно. Я сама, лично распорядилась всем, каждым блюдом и каждой деталью сервировки. Всех поражало, что я увлечена подобными пустяками в столь тяжелых обстоятельствах, но мне наконец сделалось безразлично. Я так устала, боги.       «Яд» в прозрачном флаконе пригрелся на груди, как змея. Это было мое лекарство, то самое, что он сам сотворил для меня. Теперь оно спасет обоих: меня — от неизбежного безумия, его — от окончательного превращения в монстра. Если распорядиться этим лекарством определенным образом, то оно убьет, и этот способ простой и надежный, незаметный и относительно легкий.       Да, это будет последняя «сладость», которую мы съедим вместе, любимый. Я ведь с самого начала угощала тебя сладостями, помнишь?..       Нам накрыли в нашей любимой зале. Стараясь быть непринужденной, я, как всегда, неспешно опустилась напротив. — По какому поводу такое нарядное кимоно, коиши? — спросил Син, будто бы тоже вполне непринужденно.       Возможно, это была иллюзия, подброшенное моим взвинченным восприятием, но мне казалось, что смотрел на меня удивительно внимательно. Как будто и впрямь уже знал обо всем. И как будто с этим соглашался. — Разве мне нужен повод, чтобы появиться перед любимым мужем в лучшем виде? — шутливо ответила я, и он улыбнулся, как будто ничего дурного не происходило между нами никогда.       Я не торопилась, попробовав несколько блюд. Снаружи доносился шум, но это уже не имело никакого значения. Я отпустила слуг и охрану, и здесь уже никого не было, кроме нас. Син потянулся к сакэ, которое в последний год взял привычку пить, хотя всю жизнь на дух не переносил даже его запаха. — Позволь мне, — сказала, усаживаясь рядом.       Он вдруг легкомысленно засмеялся и изобразил благодарный поклон, когда я взялась за бутыль. Вино было уже отравлено. — Не каждый день за столом прислуживает сама леди Котани! — беззлобно заметил он. — Вот именно, — ответила я, и рука моя не дрогнула. — Надеюсь, ты ценишь подобные моменты.       Мы улыбнулись друг другу и подняли чаши. Возникла невольная пауза. Он был… красивым, черт возьми, он все ещё был красивым! Я будто снова стояла перед лестницей в главном дворце Канэ, и видела того же мальчика, который кланялся, принося извинения.       Я любила его. Я никогда не переставала его любить. Как же я могла причинить ему вред?       Я выпила все до капли, и внезапно та тончайшая струна, которая удерживала меня, разорвалась. Не успев проглотить вино, я вдруг разрыдалась со страшной силой и, рванувшись вперед, оттолкнула его чашу от губ.       Отравленное вино разлилось, запачкав наши одежды.       Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Я почти ничего не видела перед собой, у меня закружилась голова, и я только рыдала — эти рыдание почти переходили в вой и поскуливание. Неуклюже свалившись на колени, я отползла назад, путаясь в подоле и рукавах.       Прости меня!..       Я больше не могу.       Мне так страшно.       Шум на улице сделался громче. Кто-то уже был внутри дворца.       Син посмотрел мне в глаза на удивление ясным взглядом, и в нем, помимо досады, я вдруг различила обиду. Не ту мстительную злость, которая загоралась, подобно алчному пламени, а скорее что-то по-детски беспомощное. — Подумать только, — пробормотал он, — неужели ты снова бросаешь меня одного, Эйми?..       Двери в залу распахнулись, и внутрь хлынули люди.       Конец лорда Котани в итоге оказался жутким. Каким бы сильным он не был, он не мог справиться со всем в одиночку. Разгневанная толпа попросту растерзала его.       Больше трех дней продолжались бесчинства. Для меня это время было вечностью. Я, лежа на полу в какой-то темной кладовке, вовсе не помня, как я там оказалась, то приходя в себя, то теряя сознание, просто рыдала и ждала смерти, которая все никак не шла ко мне.       Лишь вернувшаяся с людьми Яра положила конец происходящему ужасу, жестоко покарав всех, кто имел отношение к восстанию. Это была настоящая резня.       Уже потом выяснилось, что яд не убил меня, потому что я принимала его в малых дозах достаточно долгое время. Я была жива. Увы, я была жива, и мои дочь и сын просили меня остаться с ними, не давая исправить глупое недоразумение. Мне пришлось это принять.       Поскольку тело лорда Котани было во власти бунтовщиков довольно долго, не удалось найти практически никаких останков, которые можно было бы достойно похоронить. После долгих и отчаянных поисков удалось разыскать лишь небольшую часть черепа. Я приказала изготовить из неё драгоценную чашу и поставить её в моих покоях.       Теперь я больше никогда не убегу от тебя, кои. Я обещаю.       Мы будем вместе всегда.