Крылья и сладости

      Как-то мы с Сином обсуждали, что нам следует делать дальше. Нам нужно было определить точно, какую кандидатуру мы станем продвигать в разворачивающейся борьбе за титул главы клана. То, что он намерен за этот титул бороться, не вызывало сомнений.       Я была уверена гораздо меньше, чем он, и у меня было намного меньше решительности, но у меня не находилось веских доводов, чтобы спорить. Я попросту не могла предложить среди наших родственников кого-то более талантливого, ответственного и достойного. Я опасалась, что другие справятся ещё хуже, чем могли бы мы. Увы, печальное положение вещей, которое я застала, вернувшись несколько лет назад из полудобровольного «уединения», доказывало, что никто не был способен должным образом поддержать порядок. Именно воспоминание о том, как в землях Канэ едва не начался голод, было источником моих сомнений. Но были и другие сомнения: другие не смогли, только считать при этом, что непременно сможем мы, — опасная самоуверенность.       Почему-то я отлично помню единственную коптящую лампу, озаряющую мой небольшой кабинет, убранный бежевыми драпировками; и эти два близко сдвинутых письменных столика из светлого лакированного дерева, один заваленный беспорядочными грудами вещей, бумаг и печатей (Сина), а второй — прибранный со строгой логикой (то был мой, разумеется), и тихую песню цикад, и вдохновенно болтавшего мужа. Это были последние минуты ускользавшего счастья, и это было не то безоблачное, светлое счастье, которое мы вкусили, нет, это были горьковатые остатки на дне чаши, преподнесенной нам судьбой. — Найдутся те, кто будет готов тебя поддержать, — говорила я, на самом деле в тот момент больше обеспокоенная нашими позициями и планами, чем сожалениями об ускользающем. Сомнения жалили, кололи, как иглы. — Из разных соображений. Я, разумеется, в числе этих людей. Пятая старшая тетушка, все ее дети и семнадцатая кузина будут настаивать на кандидатуре третьего старшего принца… Аргументы против него не так убедительны, как против наследника, — за принцем давно тянулась череда скандалов. — Третий старший принц меня тревожит. — Все обоснование для моей кандидатуры едва ли убедительно, — Син махнул рукой, легко признавая это. — Сразу после детей и детей детей старого паука идет линия второй старшей принцессы, а она, полагаю, не считает себя достойной подобной чести.       Я поморщилась. Было вполне понятно, что он имеет в виду. Разумеется, моя мать ни на что не станет претендовать в сложившихся обстоятельствах. Принудить её отказаться от любых притязаний в мою пользу в обмен, скажем, на гарантию безопасности и приличного содержания отнюдь не выглядело невыполнимым. И все же мне не нравилось это. — С меня хватит титула жены главы клана, — честно ответила я. В некоторых кланах и в Коре власть передавалась только так, по мужской линии, минуя дочерей и сестер, но в традиции Канэ такого разделения не было. Стоит признать, что наш порядок наследования в принципе был довольно невнятным, и в сущности все и впрямь зависело лишь от того, кто сумеет всех переинтриговать и подобрать самые убедительные «аргументы». — Нашего брака достаточно, чтобы твое притязание было обоснованным. — Ну нет, коиши, — почти вежливо возразил Син. — Мы с тобой разделим власть ровно пополам. И у нас будет одинаковый титул.       Это меня несколько озадачило. Начнем с того, что я никогда не видела себя в такой роли. Я не была властолюбива, даже наоборот — мне всегда не хватало воли. Я всего лишь хотела сделать все так, чтобы было лучше для людей, зависящих от правящего клана. — Я не помню такого прецедента, — неуверенно пробормотала я.       Он пожал плечами, и, разумеется, его это нисколько не смутило. — Сами будем «претендентом», коиши, — ответил он.       Неслыханно. Я перебирала в памяти знания о историях великих родов, и нигде не могла припомнить двух одинаково полновластных правителей. Это даже звучало кощунственно: на небе всегда светит единственное солнце. Да и как это представить с практической точки зрения? — А если нам все же случится заспорить? — осторожно заметила я. — Мы не сумеем выбрать решение большинством голосов, просто потому что друг другу будут противопоставлены две равные величины. — Мы уравновесим друг друга, как было в Коре, — возразил он. — Если мы заспорим, то сумеем найти вариант, устраивающий нас обоих. Это даже мудрее, чем «выбор большинством голосов».       В конце концов, я, проспорив (то есть, «пообсуждав») какое-то время, я все же согласилась с ним, приняв эту дерзкую необычную задумку. Хотя, не скрою, мне было страшновато. В тот раз следовало бы послушаться собственного страха, потому что наше решение оказалось губительными и не привело ни к чему, кроме бед. Если бы страх раньше обманывал меня чуть меньше!..       Итак, вскоре дядя все же умер. В конечном счете, это было вопросом времени.       На редкость некрасивая история. Я тогда была в отъезде, недалеко, поэтому не присутствовала и, пожалуй, мне за это стыдно. Получилось так, что присматривающая за ним служанка подняла шум, но пока среди ночи члены клана опомнились, проснулись и встали, оказалось, что было уже поздно. Это было впервые за последние несколько поколений, когда глава клана отошел таким образом: так, что никто из семьи не видел его последнего вздоха и не внял последним словам.       Но дальше действие развернулось с молниеносной быстротой. О своих притязаниях заявили пятеро членов клана, в десятки разных сторон устремились гонцы с посланиями, полными увещеваний, угроз и льстивых посулов.       Неприятно говорить об этом, потому что я даже не успела распорядиться похоронами, когда жадность выступила против жадности и с нескольких сторон на почившего главу клана и его потомков полились «обличения». Не спорю, некоторые из них вполне справедливы, но лжи и преувеличений тоже было немало.       Откуда-то из тени времен взялась мутная история столетней (на всякий случай уточню, что обозначение такого срока как раз не преувеличение, в отличие от многих других деталей) давности, обличавшая супружескую неверность матери старшего кузена, из последних сил цеплявшегося за титул наследного принца: появились неожиданно живые свидетели, доказательства, письма, магические подделки…       Это было делом рук Сина, конечно. Месть была более чем красноречива: заставить того, кто всю жизнь издевался над его происхождением, самому оказаться в роли «бастарда».       Все эти распри продолжались несколько долгих месяцев. Разрешите мне не описывать их подробно: было множество разбирательств, лживых от первого до последнего слова, много интриг, много проклятий. И все же они закончились нашей безоговорочной победой: нас, вернее, меня, поддержала королевская советница. Разумеется, непросто так, но об этом чуть позже.       Принятие нами титулов глав клана было для Сина величайшим триумфом. Даже несмотря на то, что у нас не было возможностей для пышного праздника, это все равно произошло крайне торжественно и с максимально возможным для нашего положения размахом. Из дядиной золотой короны изготовили две, одинаково драгоценные.       Я буквально кожей ощущала скупой язвительный восторг, когда мы вместе готовились к церемонии. Что ж, неудивительно. В конце концов, перед ним должны были склониться все те, перед кем он сам много лет назад гнул спину. Меня даже немного удивило то, что в его счастье столько мстительного злорадства, хотя, казалось бы, пора уже было принять, что в его сердце совсем не без оснований много обиды и ненависти.       В любом случае… я тоже была рада, просто потому что закончилась гонка и неопределенность. Эта борьба осталась грязью на моей совести. Даже если я сама не совершила никакой откровенной подлости, не возвела ни на кого напрасных унизительных обвинений, то сомнительные методы Сина я не оспаривала, а значит, содействовала. — Считаешь меня слишком мелочным, коиши? — тихо и чуть насмешливо спросил Син в день церемонии, когда я, заканчивая приготовления, увешивала свои руки тяжёлыми золотыми браслетами. — Такая откровенная жажда власти и признания, разве не омерзительно?       Я оторвалась от своего занятия и обернулась к нему, непроизвольно задержав взгляд. Син выглядел великолепно. На нем, как и диктовали традиции, были тяжёлые одеяния из нескольких слоев золотого и песочного шелка, длинные волосы в кои-то веки были распущены — они скрывали шрам на лице. Он никогда раньше не одевался вычурно, но с его гордой прямой спиной и властным выражением глаз роскошные одеяния главы Канэ шли ему больше, чем кому-либо другому из членов клана. — К чему слово «омерзительно»? — я сделала короткий шаг навстречу и аккуратно поправила длинные рукава его одежд. В этом не было необходимости, мне просто хотелось будто бы случайно задеть его руку. Браслеты тихо звякнули. На пару мгновений я замолчала, формулируя мысль и для самой себя. — После всех обид и унижений, нанесённых тебе, едва ли твои чувства могли быть иными. Я рада, если ты счастлив теперь. И я полагаю, что теперь нам нужно лучшим образом показать себя в роли глав Канэ-но-Дзин.       Он промолчал, на пару мгновений опустив веки на глаза, и ответил на касание. После нескольких секунд тишины на его губы скользнула кроткая ухмылка. — Во всех этих повестях человек, жаждущий власти, всегда оказывается главным отрицательным героем. В завершении истории его неизбежно настигает возмездие. — Благо, мы не в повести, — мягко усмехнулась я в ответ, чуть стиснув пальцы. — Жизнь всегда оказывается сложнее. То, что мотивы не всегда были праведными и кристально чистыми, не мешает добиваться успехов в сложной и важной работе, — я вернулась к зеркалу, едва узнавая женщину в тяжелом одеянии, которую видела. Слой пудры был таким густым, что мои черты едва проступали сквозь неё. — Сейчас же нам лучше поторопиться, если мы хотим заставить ждать наших гостей.       И мы вдвоем завершили приготовления, чтобы проследовать в храм, в котором жрецы и жрицы семи великих богов должны были благословить нас на правление. Признаться, я вовсе не была счастлива, и дело было вовсе не в долгой сложной церемонии, которую надлежало вытерпеть в неудобном тяжелом одеянии.       Поймите правильно: тезис о том, что на гнилом фундаменте не выстроить великолепного дворца, и впрямь не выдерживает никакой исторической критики. Правители, запомнившиеся великими и справедливыми, далеко не всегда начинали свое правление честно, едва ли хоть у кого-то из них могла быть безупречно чистая совесть — законы, по которым строится земная жизнь, не таковы.       И все же богам все ведомо. И мы, теперь уж наверняка мы оба, рано или поздно должны были встретиться с последствиями тех решений, когда мы пренебрегали законами морали и справедливости.       Наше несчастливое правление имело многообещающее начало. Хотя кандидатура Сина в чужих глазах не сделалась более симпатичной, несмотря на все наши усилия, мы принялись за дело со всей энергией и вниманием. Сину была ненавистна клановая система, и он, раз и навсегда обезопасив себя от огромного количества затруднений, объявил, что земли Канэ, в соответствии с духом едва рожденного государства Глассерда, становятся префектурой Котани. Это было частью его договора с Абисцисс, но сам он считал это хорошей возможностью.       Я не стану утомлять вас бесчисленными подробностями, но масштаб перемен, которые это означало, трудно себе вообразить. Коротко (во всяком постараюсь коротко, прошу прощения) объясню, что это меняло сам уклад жизни, сами начала, на которых она зиждилась. Раньше земли, реки, дороги, леса — все это было личной собственностью кого-то из членов клана. Распоряжаясь на принадлежащих им землях, правитель или правительница имели обязанность собирать налоги для главы клана, а в остальном они были свободны: продавать, покупать, дарить, устанавливать любые другие налоги по своему усмотрению, и для этого, разумеется, не нужно было формального разрешения главы клана.       Теперь же дороги, земли и поля становились не «чьими-то конкретными», а собственностью префектуры. Клановая аристократия практически лишалась власти. Они пока могли распоряжаться на местах, но в сущности им больше ничего не было возможно сделать.       Эффект был подобен взрыву. Я была весьма наивна, надеясь, что борьба закончена: худшее оказалось впереди. Подход, который мы с Сином избрали, не был «прецедентом», в отличие от некоторых созданных нами впоследствие органов управления, — уже была префектура Юдзуки, а на месте владений Ями-но-Шин возникла префектура Китамура. Однако такой переход все равно был невероятно труден. Полагаю, вы можете предположить, с каким сопротивлением мы столкнулись.       Кроме этого, наследование теперь определялось очень четко: оно было закреплено отдельным сводом правил, совершенно официально, и никакой двусмысленности уже не могло быть. Чтобы ещё раз подчеркнуть радикальность всех этих мер, мы взяли эту новую фамилию, по названии префектуры, — Котани. Многочисленные Канэ оставались таким образом не у дел.       Когда мы обрели достаточную уверенность в своих силах, Яра и Аки получили титулы принцессы и принца. Вот так, маленькая лотарка и безродный сирота, страдающий болезнью разума, оказались наследниками некогда величайшего клана, который без всякой войны отходил в небытие как «пережиток уходящего времени». Судьба, бывает, складывается таким невероятным образом!       Яра, уже совсем взрослая, была нашей твердой опорой. Храбрая принцесса-воительница, она никогда не боялась бросить вызов нашим врагам и запугать их силой. Она была одной из причин, по которой угроза гражданской войны, витавшая в воздухе во время наших преобразований, миновала.       И все это звучит так складно! Можно было подумать, что впереди у нас только многочисленные и разнообразные перемены. Столько всего предстояло сделать, столько великолепных идей было у Сина, частично заимствованных из мудрой системы Ями, частично продиктованных всем, пережитым им самим: общее содержание дорог, содержание сирот, система больниц, новые должности, новый порядок их получения… Он добился, чего хотел для тебя, но у него никогда не было намерения растрачивать богатства в мирной праздности.       И все же постепенно все посыпалось, словно замок, вылепленный из песка. Не сразу же, нет. Постепенно, день за днем, месяц за месяцем, совокупностью различных бед, затруднений и неудач. Прошлое разрушало изнутри, настоящее — снаружи.       Я была больна. От этого не деться. Я продолжала принимать лекарства, которым я была безумно благодарна, но которые все же не всегда меня спасали, и мне было очень страшно сорваться в пропасть, на краю которой я балансировала. Да и Син, пожалуй, тоже был болен. Как и говорила мне однажды Камия Юдзуки, владение чудовищной косой оставило неизгладимый след. И это ещё не принимая в расчёт множество травм, в том числе и самых серьёзных.       Часто я гордилась им: глава Канэ, а потом и лорд Котани всегда держался гордо и уверенно, и, глядя на него со стороны, мало кто предположил бы, что у него есть какие-то проблемы со здоровьем или что он чувствует себя плохо. Но я знала, что на самом деле эти проблемы есть, и их много.       У него постоянно болели переломы и раны, полученные в сражениях. Его головные боли тоже не уходили. В какой-то момент оказалось, что он пьет гораздо больше лекарств, чем я. Позже у него начались какие-то странные чудовищные припадки, по своему жуткому эффекту не похожие ни на что из когда-либо виденного мной.       Выглядело это жутко! Если со мной раньше, давно, бывали припадки, то меня просто начинало сильно трясти, иногда я задыхалась или болело сердце, но в конце я просто теряла сознание — дольше двух минут это никогда не продолжалось. В его случае это могло затянуться на четверть часа и сопровождалось, вероятно, невыносимыми болями, потому что часто он был не в силах удержаться от криков.       Припадки тщательно скрывались. Обычно он чувствовал их приближение и успевал либо удалиться из общества под каким-нибудь предлогом, либо разогнать окружающих, что только укрепляло мнение о его непомерной гордыне. Даже я узнала совершенно случайно, только по той причине, что находилась рядом с ним чаще других.       Мы обращались к целителям и платили им большие деньги за молчание, но лучше не становилось — они даже не могли точно определить причину его болезни и попрежнему советовали лишь медитировать и воздерживаться от волнений и нагрузок. Син прислушался, потому что, видимо, эти боли стали невыносимы даже для него, и настолько, насколько позволяли его обязанности, соблюдал рекомендации.       Ситуация не улучшалась. Напротив, становилось лишь хуже и хуже. Во время припадков он уже не просто глотал крики, — он метался по полу с жуткими воплями, хвастаясь то за голову, то за грудь, его тело выгибало, и он даже стал впадать в бред. Эти крики повергали меня в ужас и после преследовали по ночам, не давая закрыть глаза. «Больно!.. Больно!.. Жжется!.. Да достаньте же его наконец, достаньте!..».       В том, что наше правление оказалось неблагополучным, я, даже раскаиваясь чистосердечно, не могу увидеть одну лишь нашу вину. Множество обстоятельств сложились губительным образом, и самой роковой из наших бед оказалась страшная засуха. Боги наслали её на нас, и ничего было невозможно придумать с тем, что и без того скудный урожай гиб.       Поднялся ропот. Отступление от давно принятого порядка, господствовавшего веками, сыграло против нас, потому что когда совпадают перемены и дурные события, то перемены видятся первой причиной. Для несчастного народа каприз природы оказался наказанием, которое боги обрушили на земли за преступления правителя. Да, и впрямь, одного «правителя», а не «правителей». Удивительно, что при этом общее недовольство если и задевало меня, то скорее случайно, просто потому что я стояла рядом с Сином, но моя личность, судя по всему, не вызывала у всех такого негодования. Что ж, рядом с черным серый выглядит светлее. — Все от того, что на троне убийца, предатель и клятвопреступник! — убеждали все, как будто никогда раньше на этом троне не было подобных. — Боги гневаются за то, что отринута благословленная ими фамилия!.. всюду святотатства!       Син пытался что-то предпринять. Писал хулы, вводил новые правила и законы, пересматривал налоги, пытаясь что-то сделать с неподъемными ценами на рис и зерно. Но болезни явно заставили его утратить изрядную часть быстроты и остроты мысли — это гораздо больше походило на беспорядочные метания, чем на прежние хитрые выверенные задумки. А хуже всего, что он сделался раздражительно и злым, — ему не нравилось, когда его отвлекали от трапезы все новыми и новыми дурными новостями, и он от них попросту отмахивался, чего никогда не сделал бы раньше.       Увы, я не ошиблась, написав от «трапезы». Его аппетит превратился в проблему. Если в Коре он ел просто «побольше обычного человека», то в Глассерде эта «небольшая странность» постепенно начинала принимать ужасающие масштабы. Блюда ему переменяли по десять раз, и он все съедал, и это все ещё абсолютно никак на нем не отражалось, даже наоборот, черты его лица заострились, как у голодающих или больных людей. Мы проводили за столом больше времени, чем было нужно, но даже так он едва ли поднимался сытым.       И день ото дня трапезы становились только длиннее, они доходили до нескольких часов, и однажды я заметила, что если я не заканчиваю, сам он не прерывается. После и мне оказалось недостаточно просто «закончить», и наконец мне и вовсе требовалось приложить некоторое усилие, чтобы вытащить его из-за стола и заставить прекратить есть. Я имею в виду, это было настолько плохо, что и впрямь начинало серьезно сказываться даже на работе.       Можно ли это представить!.. Сина, которого вечно было не оттащить от работы даже ради нескольких часов сна, — к этой же работе подгонять, напоминать ему о ней!.. Просто потому что он сидел, ел и не прекращал есть! Блюда более дорогие, более экзотичные, более странные — он все больше пробовал, пытаясь отыскать то, что его насытит. Ему подавали вареную кровь, потроха, почти сырую рыбу, и он набрасывался на все, как будто никогда не видел еды.       Мне ничего не оставалось, кроме пытаться спасти положение, но, за что бы я ни взялась, я в конце концов сталкивалась с осознанием, что я попросту не знаю, что мне делать. Ничего не помогало, и народ все больше и больше его ненавидел, о его единоличных страшных пирах, особенно возмущавших всех во времена наступающего голода, стали ходить истории. Ненавидели именно его, а не нас двоих, несмотря на наш равный статус, а я просто терялась среди подробностей о нем.       На юге обрушилась шахта. Много погибших. Разумеется, виноваты мы, потому не подумали и не уследили. Мы направили много денег, чтобы спасти тех, кого можно спасти, оказать помощь, компенсировать…       Голод побуждал людей бросать мирный труд и добывать себе еду преступлениями. Многочисленные воры сбивались вместе. Одна такая шайка нападала на деревни и скрывалась в лесах, чтобы разобраться с этим, пришлось привлечь много военных и отправить их прочесывать леса, но едва мы справились с этой угрозой, возопили люди с другой стороны префектуры: «дороги небезопасны, невозможно добраться из одного города в другой, невозможно вести торговлю, правители о нас вовсе не заботятся, им на нас нас наплевать»!.. Мы собрали деньги, чтобы отправить ещё один отряд, но, после обрушения шахты, для получения необходимой суммы пришлось либо уволить нескольких чиновников, либо сократить пособия. Мы решили уволить чиновников, и, разумеется, это сказалось на скорости рассмотрения жалоб, и люди снова взвыли: «нас не желают слушать, прошения никто не читает, никто ничего не делает с ними!».       И с третьей стороны — снова разбойники!.. Военным пришлось понизить заплаты, чтобы сохранить оставшихся чиновников, — началось дезертирство, потому что никто не хочет рисковать жизнью и лазить по лесам и болотам в обмен на сумму, не позволяющую даже содержать в порядке собственное оружие.       Я сидела над бумагами в одиночестве, и мне было попросту жутко. У меня тряслись руки. Я не знала, что мне делать. Я не знала, что мне делать с этими бумагами, с сетующими людьми, с разрастающимся недостатком денег, с недописанным распоряжением, с жалобами жриц и жрецов, которые просили содержание храмов, с жалобами торговцев, которым из-за налогов и пошлин оказывалось нечем кормить семьи и не на что закупать товар, с жалобами солдат, лишившихся здоровья и не имеющими шанса даже нормально есть на мизерные выплаты, полагающиеся им… Все просили содержания, все просили помощи, но я не могла помочь им всем!       Я не знала, что делать с префектурой, что делать с Сином, что делать с собой.       О, эти героические правительницы прошлого, такие храбрые, решительные и непоколебимые, проводящие целые народы сквозь самые беспросветные времена! Или эти героические мудрые жены, спасающие мужей преданной любовью! Откуда же у них вся их мудрость?.. Почему я не сумела её обрести? Что я должна была сделать?       Боги, подскажите вы, если мне неоткуда просить совета!       Боги, я не знаю, я ведь правда ничего не знаю… я очень устала.       Если честно, я просто невыносимо устала.       …я попросту не знаю, как мне быть дальше.       Что я должна сделать?       Какие меры, какие лекарства, какие молитвы?       Я, видно, как была, так и осталась просто «бедная больная девочка». Слабая и трусливая.       Когда же все это закончится?!..       Почему только я не умерла в детстве?.. Скольких горестей удалось бы избежать!       И вот, на пике отчаяния, когда меня душили стоящие в горле слезы, чудовищная мысль пришла ко мне впервые. В противоположность моему состоянию, мысль эта была весьма ясная и целостная, словно внезапное посланное божественное откровение.       В конце концов, от недуга, названного жизнью, лекарство тоже есть.