Prosti menya moya lyubov

Санкт-Петербург, 2015 год.

— Съезжаю. Окончательно и безапелляционно заявил Юра, едва успев переступить порог квартиры, что они вместе с Личадееем снимали в доме на Приморском проспекте. Старом, прокуренном, да со всем, что возможно сломанным, но отчего-то родным. Да ведь и денег на лучшее не хватило бы. А поэтому было принято считать, что этот дом таким и был. Ведь какая разница какие стены, если за ними тебе прекрасно отсыпается, выпивается и активно сочиняется музыка. Что в принципе синонимами и было. Паша недоуменно замер, отрываясь от аккордеона. С сомнением оглянул вошедшего — на вид вроде трезвый. На появление из черного пакета нескольких бутылок знакомого трехзведочного «Қазақстан коньяк» лишь вопросительно приподнял брови. Музыченко лишь махнул на него рукой и исчез на кухне, попеременно гремя, то открывающимися, то закрывающимися ящиками, сопровождая все это тихим матом сквозь усы. Вздохнув, Паша в последний раз обвел взглядом исписанные листы блокнота и аккордеон, в следующий миг сгребая инструмент и мятую бумагу куда подальше, за диван. «Но раз уж судьба не дает тебе право выбора, возьми от её решения все самое алкогольное» — утешающе произнес внутренний голос. Личадеев мысленно закатил глаза. День катился к чёртовым яйцам пасхального кролика. — Сюда иди, а. Чего застрял, как шаверма в прямой кишке, — не теряя радостного тона, громко выдал Юра, с характерным скрипом усаживаясь за кухонный стол. — Че разорался то… — буркнул Паша, заходя на кухню и сразу подмечая «готовую поляну», как говорил Кикир, на столе в виде двух коньяков, засохшего еще зимой лимона и пары-тройки хилых закусок. — Похоже на поминки, — хмуро кивнул он, усаживаясь на второй стул, с готовностью отозвавшимся коробящим душу звуком. — Вот и будем поминать… — не сдавая позиций, ответил Музыченко, возводя глаза к потолку. — Кого? Мои бабки? — цокая, сухо добавил Паша, с еврейским сожалением прикидывая сумму аренды, прежде чем в голову успела закрасться мысль о переезде, но и там поджидало разочарование — некуда. Сразу под мост, если только. — Я по-твоему один должен буду аренду выплачивать? — не дожидаясь ответа, опустошил стакан он, ощущая растущую колючую несправедливость где-то внутри: переезжать из этой обкуренной до плинтусов квартиры не хотелось. Но полную сумму платы он не потянул бы просто физически, хотя физически… Нет, не смог бы. Не на этой кондиции опьянения. И не на следующей.

. . .

— Паша. Нехотя приоткрыв отяжелевшие веки, Личадеев мотнул головой в сторону исходящего звука. — Паш, — вновь глухо позвал голос, заставляя его окончательно открыть глаза и впиться раздраженным взглядом в излишне воодушевленное выражение лица теперь уже окончательного пьяного в сапог Юры. — Да чего тебе, ирод… — рассеянно и недовольно отозвался внутренний голос и Личадеев вслед за ним. — А у меня идея, — словно кукла из старых американских ужастиков, криво улыбнулся Музыченко, со скрипом слезая со стула. — Знаешь одну мою подругу… Дальше Паша не слушал, в прошлый раз так начиналась кратковременная, но болезненная история с девчонкой из ГАТИ, закончившаяся полным разочарованием и разбитым аккордеоном. И сейчас разум нетрезвый и жестокий цеплялся за одну мысль: нет. Твёрдое и не подлежащее объяснениям «нет». Но слишком хорошо он знал этого хитрого прощелыгу, чтобы понимать — просто так не отвяжется. Нервно выдохнув, Паша подпер щеку рукой, давая себе клятву дать пизды этому Музыченко за всё хорошее. Завтра, следующим же утром, и первым делом! — Во-первых, я ее даже вообще… совсем не знаю, — перебрав в голове список всех утверждений, заключил Паша. — А во-вторых, просто иди нахуй. Он искренне всей пьяной душой не понимал, чего этот тунеядец накануне свадьбы с Анькой прицепился к нему с какой-то подружкой, в гвоздь как нуждающейся в квартире, и именно этой. Это не у него тут вообще-то питерская прописка. — Хочешь вылететь с хаты и стать питерским бомжом? — Паша обессиленно взглянул на друга, чувствуя, как вместе с дергающимся глазом, у него дернулись и последние нервы. Терпения оставалось как не порванных струн у старой скрипки Музыченко. — Я из Казахстана, привык скитаться. — Я отвечаю, просто человеку нужно жилье на месяц, на мели она. Девушке негде жить, а тебе нужен сосед. И не смотри на меня так, ты как кактус, в присмотре не нуждаешься, но один загнешься, — не дрогнув, продолжал Юра, уже сам ненавидивший всю эту затею, в которой пришлось ему пришлось исполнять роль заботливой матери Терезы. — Поделите аренду и поживете чуть-чуть. Чего тебе это стоит? Минус половина аренды! — А ты сраный банный лист. Кактус я, блять, ему видите ли… — — Паш, блять! Да может она вообще тайная маньячка и прирежет его ночью. А этот дурак живьем не отлепится… — Ты блять куда? — явно опешив, встрепенулся Юра, чуть ли не падая со стула. Переборов желание влепить другу по морде, Паша выдохнул и протянул: — Завещание писать, — и тебе заодно проклятье, Юрий Юрьич. — Валяй кого угодно. И резко вскочив на ноги, он пошатывающейся походкой было направился к выходу, как тут же остановился, словно приняв какое-то важное решение и в пару секунд оказавшись у стола, схватил последнюю бутылку коньяка и ушел. Оглушительно хлопнув дверью с третьей попытки. Но Юре уже до психов соседа-невротика было глубочайше всё равно. Он, тут же вытащил телефон, и под непрерывные гудки забарабанил по пустому стакану пальцами. Вскоре динамик зашуршал и Музыченко не дожидаясь приветствия тут же выдал: — Юрьевна, собирай манатки, хата готова! А на весь оставшийся вечер Личадеев торжественно закрылся в гостиной, демонстративно играя что-то на аккордеоне, да так показательно, что Юра держался лишь на одной мысли: «Ну, ничего, за меня отомстят. Еще как отомстят, будет еще вспоминать и раскаиваться!»

. . .

Отмщение приехало тремя днями позже, ложась бальзамом на душу Музыченко, все семьдесят два часа статически терпевшего пиликанье на аккордеоне, язвительные комментарии, а также случайно упавшую скрипку, разлитый на наброски чай и еще несколько совершенно случайно произошедших событий. Но этим утром он видел перед собой не старую подругу, а Азраила в настоящем его облочении — еще никогда он, Юра, выросший по законам Гатчины, не был уверен в том, что месть за его душевные страдания будет велика. Стоявшая перед ним девушка молча оглядывала его ухмылку, в ответ не сдерживая смешка и выкуривая нагло отобранную у него последнюю сигарету. По правде говоря он был готов отдать ей хоть скрипку.

. . .

Личадееву утро не нравилось с самого начала: от трехдневного распития коньяка и излишнего творчества страшно мутило. От исчезнувшей наконец рожи Музыченко тоже. Социалист-революционер сраный скомуниздил у него всё и счастливо исчез за горизонтом, а Паше теперь спи на гребаном диване в гостиной и убирайся. «Вот зачем оно мне надо» с сожалением думал он, многострадально подперев рукой голову. Полчаса как Паша сидел на кухне и цедил давно остывший кофе, сверля полным уставшей злобы взглядом стену с нерабочими напольными часами. За батарейками не пойдет — скажет, что раритет. Когда старый домофон издал едва различимый вой, когда-то именуемый нежной трелью, он даже ухом не повел. Мало ли кого принесло к подъезду или вообще эта ошибка домофонной промышленности вновь подняла бунт, русский, бессмысленный и беспощадный. Паша и ждал пока замолчит, но звук из Преисподней не прекращался, а вдобавок добавился глухой, но знакомый — сосед многозначительно бил по батарее. Тут он и не выдержал — едва не швыряя стакан в мойку, громко выдал: «яйца себе отстучи» и быстрым шагом дошел до двери, даже не пытаясь натянуть более миролюбивую гримасу, открыл дверь. Чтобы в следующий миг едва не взорваться салютом негодования. Перед ним стоял Музыченко с совершенно довольной мордой и коробкой в руках. Впрочем он в дверях не задержался, и радостно бубня под нос что-то о прекрасном утре и начале новой жизни, вплыл в прихожую, игнорируя чужой нерный тик. — Ты! Сраный звиздун-фантаст… — не успел начать Личадеев, как недобрый радостный блеск в глазах Юры буквально вынудил его застыть на месте, как в самых типичных ужастиках, и медленно повернуться к дверям. Возникшая перед ним девушка, хоть и не была похожа на Анабель, но заставила его смачно выругаться. Под нос. — Матильда, — то ли недовольно, то ли с издёвкой повела плечами «куколка», чтобы через секунду с беззлобной усмешкой на губах протянуть: — Романова. — Личадеев, — прикусив язык, учтиво фыркнул Паша, сдерживаясь от того, чтобы вслух не произнести: «а можно я тоже отсюда съеду».