Prosti menya moya lyubov

За год до этого.       «Да за что на меня это все, блять, свалилось» — не прекращал вздыхать и злобно подвывать внутренний голос, пока его обладатель возился с замочным механизмом. Уже был готов броситься ломать треклятую дверь, как наконец раздался долгожданный щелчок, и та открылась. Но и дальше ждало разочарование — новоявленный сосед опять созвал шабаш у них в квартире. Каков ишак, однако! Сам Личадеев уже успел пожалеть и о соседстве «творческим алкоголиком» и о том, что все еще не выгнал того к черту на куличики, в родную Гатчину. Правду ведь говорят о всяких зависимостях, вот и этот Музыченко исключением не становился, как бы Паша не пытался его понять. Универ закончил, работы — хоть заработайся, творчества — на тебе еще вагонище и тележку! Да даже с девушками ему, заразе, везло. А он в ответ пил напропалую. Брал и запирался в гостиной, и игралмучал скрипку, пока кондиция опьянения не доходила до отметки «дальше некуда», а потом горланил по несколько часов какую-то ахинею, отказывая во сне всему дому. А жалобы на него выслушивать приходилось именно Паше, и так возвращавшемуся домой в самых уставших и злых настроениях. Поэтому сейчас в конец выдохшийся Личадеев плюнул на бросившегося ему навстречу извиняться Юре и заперся у себя, предварительно вытурив оттуда зажимавшуюся в углу парочку. В то время как назло, особа, на продолжение общения с которой Паша весьма и весьма рассчитывал, не отвечала на его отправленные еще по дороге домой сообщения. Он все косился на побитый экран смартфона, уже даже смирившись с тем, что да, ждет, ждет и высматривает на панели с уведомлениями именно её ответ. Чтобы рвануть по ночному Питеру гулять: романтичный настрой на миг аж затмил раздражение от громкой монотонной музыки из-за стены, бьющей по мозгам словно кувалда. Но уже через несколько минут окончательно канул в лету: когда пришло единственное «блин, не могу сегодня (». И вдогонку, когда он не ответил, через минут двадцать —«ты же не обиделся, Паш?» Но самому Паше уже было все-равно и на нее, и на то, что обещал не влезать в пьяные тусовки соседа. Потому что в этот момент уже опрокидывал в себя первую стопку не самой качественной водки на кухне.

. . .

      В плывущем сознании проскальзывало разное: образы иной раз были настолько странными, что казалось даже белочке такие не снились. Еще казалось, что пьёт он уже целую вечность: забавно то как, ночь что-ли бесконечная. А было так хорошо. Пьяный еще не в жуть он передвигался по ставшим такими длинными, опять же по ощущениям, коридорам собственной квартиры и чувствовал себя эдакой плывущей медузой. Честно пытался быстрее добраться до туалета, когда желудок сначала начал сжиматься, а потом будто бы полез вверх. Сидел потом битую четверть часа в наглухо закрытом туалете и мечтал теперь добраться хотя бы до малейшего источника свежего воздуха: от спертого запаха женских духов и дешевого сигаретного дыма сознание было готово законсервироваться. Мысль потерять сознание в обнимку с унитазом не прельщала. В дверь снова барабанили— это был уже пятый раз, когда кто-то, сначала от души подергав за ручку, принимался стучать и выгонять матом. Сам уже хотел ответить, как раздался знакомый и конечно же заплетающийся голос Музыченко. — Эй, Пашок, все хорошо? Личадеев! Со вздохом поднявшись на ноги, набрал полные ладони воды и умыл лицо, не отдавая отчета в практической надобности этого ритуала. Сейчас бы только воздуха. Когда открыв дверь, он уже было успел подумать, что повезло и с дураком усатым говорить не придется. Но нет, тот стоял как раз под дверью, подбоченившись. Похоже Юрку только стены и держали— шатался как первокурсник на сессии. — А я уж думал, ты там в паштет превратился… — прохрипев, исчез за дверью, оглушительно хлопая хлипким куском древесины. Тут же до не успевшего (общее состояние никак не позволяло развить спринтерские начала) Личадеева, донесся весьма красноречивый звук. — Дебил… — протянул он, не имея возможности выразить всю глухую раздраженность. Будто они миллионеры тут, чтобы он казенное имущество рушил. Хлопает он, видите ли. И так, из последних сил еще двери с петель не сорвались. Еще раз в переговоры с усатыми террористами по порче имущества вступать не хотелось и потому старательно собирая созвездия в сознании Личадеев поплелся к балкону через самую кипу людей. А потом. Потом… Все поплыло в тумане, где он стал абсолютно не врубающимся в происходящее ёжиком, у которого кто-то неустанно пытался выпытать лишь одно: — Эй, ты вообще в сознании? Этот загадочный кто-то, бывший явно не лошадью, у его ушей щелкал пальцами и кажись обдувал лицо колюче-прохладным ветром, еле доносящим шум музыки. Только потом Паша понял, что во-первых, отключился на балконе, а во-вторых, сделал это в компании с не особо внушающей доверие на вид Юркиной подружкой.

. . .

      Матильда редко паниковала — в самом деле ей были свойственны вспыльчивость и самопальный контроль эмоций, но не тревога. Но неизвестно как на продуваемом балконе двушки она дважды умудрилась чуть не отдать богу душу. Она там простояла (сидеть там было не на чем) почти что час, провожая отчужденным взглядом редких прохожих и откашливаясь от горького дыма отсыревших сигарет. Которые еще будучи трезвым всучил ей Музыченко, чтобы потом испариться в водовороте задымленного помещения. Ей было непримиримо скучно и погано на душе: настолько, что Маля даже допускала мысль, что жалела, а это уже было не свойственно ей. Жалела о том, что все-таки приехала. Будто стоило это ссоры на самом пороге, да еще и на фоне и так откровенно говоря испортившихся отношений. А все ради этого неменяющегося прощелыги: те же низкосортные сигареты и замашки пьянчуги на вылете. Пустой желудок разъедало поганое вино, пустой стакан из-под которого теперь стоял на запылившимся подоконнике. А мысли — желание заткнуть все органы чувств разом, до того уже осточертела поганость обстановки. Чувствуя себя по меньшей мере школьницей, она разблокировала смартфон дрожащими от тремора пальцами, и найдя иконку убера, не колеблясь вызвала ближайшее. И лишь когда на экране почти разряженного телефона засветилось одно единственное уведомление облегченно выдохнула, позволив хотя бы на несколько минут отрешиться от реальности, прикрыв воспаленные и слезящиеся от сигаретного дыма глаза. Если честно, в последнее время…она не могла понять, что вообще происходило в их отношениях. Для нее Саят всегда был всегда чем-то большим, чем предписывал им статус их отношений. Важным, несоизмеримо важным в её жизни. Как он в этом мог сомневаться, а она в ответ — громко хлопнув дверью, прыгнуть в такси, под тяжелым взглядом черных глаз. — Чёрт… Сигарета, которую до этого момента она крутила в руках, выпала, осыпая остатком пепла озябшую кожу ног, заставляя ее в очередной раз вздрогнуть. Джинсовая куртка не спасала, как раз вспомнились слова мужа о том, что могла бы одеть хоть что-то потеплее. И действительно, вырядилась будто не в Питере живёт. Всё же не выдержав, решилась зайти в помещение, которое едва ли было лучше — дым и запах отнюдь не самого лучшего алкоголя вытеснял здесь всё остальное. Наоборот, всю кожу будто начинало изнутри жечь. А взгляд тут же наткнулся на нечто, прислонившееся к журнальному столику, почему-то сдвинутому в угол. Объект, не подлежащий опознанию еще и слабо раскачивался из стороны в сторону. Видно в такт того, что и бубнело. — Эй, ты вообще в сознании? — аккуратно подходя, спросила Маля, стараясь говорить громче, чем грохотала музыка. Но парень вздрогнул и неожиданно даже для себя попытался вскочить на явно подгибающиеся ноги, будто ужаленный. — Да стой ты! Право, не знала, что и делать. Неизвестно, что с этим парнем вообще приключилось. Юрки сейчас не достанешь — да и тот уже точно в зюзю. А она больше здесь никого не знает, да даже этого парня самого видела то в первый раз. Приложила руку к шее. Сердце билось хоть и быстро, но не так уж и фатально, а температуры, и в помине не было. А уж от водки в молодости еще никто не умирал. — Поможешь дойти? … — раздался в ответ охрипший голос, и рука слабо потянулась в сторону белой деревянной двери напротив. Молча Матильда помогла ему встать и подставила плечо, давая опереться и сделать первый шаг, с удивлением замечая, что держался парень о-го-го как собранно для явно не первой кондиции опьянения. В шагов пять они смогли дойти до комнаты и еще в три — до кровати, на которую парень благополучно упал, едва не утянув и ее за собой. И тут же схватился за голову, сопровождая это стоном вселенской боли, которой было не понять никому из присутствующих в квартире, но все же услышавших и подумавших, что это городской сумасшедший на улице, о котором так же быстро забыли. — Не убился? — едва с хрустом выпрямившись, вновь склонилась к нему Адалова, с опаской осматривая едва различимые в сумраке очертания лица. Матильда, оглянувшись по сторонам, лишь убедилась в полной бесполезности и небезопасности передвижения. Искать по стенам включатель передумала, мало ли что тут валяется на полу — убиться на пару с этим отключенным не хотелось. Пощёлкала по выключателю стоящей рядом лампы — безрезультатно. Так и остались в темноте. — Живем, живем —пробурчал голос, приглушенный ватным одеяло, которым почти что с головой накрылся парень. Она не сдержалась, чтобы не хмыкнуть. Ну и действительно, плохо по-настоящему будет с утра, а сейчас так — белочка, да прочая лесная живность во сне максимум. — Садись чего стоишь, — милостиво прошуршал он и уступил край кровати. — Юркина гм… подружка небось? Не ожидавшая такого вопроса в лоб, она было оторопев, замолчала. Но вскоре оправившись, произнесла: — Я? И Юрина девушка? Должно быть экспрессии в её голосе хватило даже для того, чтобы из одеяла показались и глаза невольного собеседника. Они с прищуром оглянули её силуэт, и Юркин, судя по всему, собутыльник хмыкнул. — А кто ж еще. Частично от того, что она себя в этом убеждала, у Матильды складывалось ощущение, что общалась она ни с кем иным, как с эдаким домовёнком. Тем более, она даже лица его толком не видела, да и вообще… знать не знала. Это ведь гораздо легче было воспринимать чем то, что она лежала сидела на кровати с незнакомым и к тому же вмазанным парнем после ссоры с собственным мужем. Еще и пытаясь убедить его, что никакая она Юре не девушка. Что-то похожее на совесть уже распаковывало саквояж. — Да я вообще-то, — несколько замешкавшись возмутилась она. — … замужем. Последовавшее за этим молчание даже дало надежду на то, что парень наконец заткнулся и заснул, как «Кузя» состроив авантюрную мину (не увиденную ей), с явным недоверием в голосе спросил: — И не за этим алкашом? — И не за этим, — не дрогнула Матильда. — А чего тогда здесь делаешь? «А какого чёрта он меня допрашивает» — подумала она, и по привычке вздернув брови, спросила: — А ты? — Я собственно здесь живу, — довольно протянул пьяным голосом парень и сильнее закутался в одеяло. Может она поспешила с выводами, и тот вправду заболел: июль хоть и не блистал теплом, но и лютого холода не наблюдалось уж точно. — Да, живи, живи, никто против этого ничего не имеет. Она уже было хотела спросить «а не Личадеев ли он», ведь что-то о новом соседе она слышала от Музыченко еще месяца четыре назад, как смартфон в её руках, высветив на экране последнее уведомление убера, с готовностью выключился. — Слушай, было конечно интересно познакомился, но мне пора. После чего поднялась и вышла из комнаты, поспешно захлопывая за собой дверь. — Да что вы все хлоо-опаете, котакбасы…

. . .

      Она не помнила, ни как села в машину, ни как захлопнулась за ней входная дверь их квартиры. Ее встретила чернильная темнота коридора и далекий свет, льющийся из-под прикрытой двери гостиной. От чего-то стараясь быть тише, Матильда сняла обувь, а не как привычно скинула и медленно положила связку ключей на полку. Бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу, приблизилась к свету и легко толкнула дверь вперед, чтобы столкнуться с испытующим взглядом. Здравый смысл еще предлагал пути для отступления в виде разумного начала диалога (ведь они же взрослые люди, которые состоят в отношениях, тем более в браке, и спокойно разрешают появляющиеся недопонимая). Но Матильда искренне ненавидела, когда Саят смотрел на нее именно так: выжидающе, со смесью интереса и недовольства, даже возможно с затерявшейся в этом неискоренимо холодном человеке искренней горечи. Сделала шаг из тени, в сторону вечерней прохлады, тянущегося от балконной двери, пока не подошла к мужу, оперевшемуся о косяк балкона. И помедлив вытянула сигарету из его рук, слабо затянувшись, выдохнула вязко-пряный дым в сторону. — Ты ужинал? — Сообразили с Сапфиром на пару, — слабо усмехнувшись, отозвался муж, кивая за их спины: кот, вылезший из домика, как обычно приготовился потягиваться, но увидев вместо одного человека двоих, решительно полез к хозяйке. Сначала на подоконник, а с него на руки, но от них двоих видно так сильно шибануло сигаретным дымом, что кот принялся чихать и сверля неодобрительным взглядом самостоятельно слез по той же схеме на пол и задрав пушистый белый хвост неспешно залез на самый верх своего жилища. — Я… Вспылила, — не выдержав, произнесла Маля, переводя на него глаза и встречаясь с пронизывающим взглядом. Поднеся к губам почти истлевшую сигарету, тот кивнул, всё так же всматриваясь в усталые черты её лица, словно силясь узнать в них ту самую второкурсницу, которая ни в единой ситуации не стеснялась выражений. Второкурсницу еще-не-Адалову, в которую он и влюбился. Подавшись вперед, Саят коснулся губами уголков чужих, ощущая вкус собственных сигарет одновременно забирая саму сигарету, на несколько медлительных мгновений соприкасаясь пальцами. И почувствовал, как жена вновь вздрогнула, поежившись от прохладного ветра, и когда они отстранились, молча кивнул на помещение. — Скоро приду. Уже сделав шаг, она остановилась и помедлила. — Довольно прохладно, лучше не задерживаться. Простудишься, — тихо произнесла Матильда, должно быть, не то, что хотела, но устало улыбнувшись, ушла.

—

За окном светлел горизонт, пока стрелка настенных часов маячила где-то в районе двух ночи. Ему всегда не спалось в белые ночи, но эта ночь только наступала. Тихо. Не слышно ни часов, ни чаек.