худшее из наказаний

О, Господи, я благодарю Господа Всевышнего За то, что моя жизнь была спасена.

На Ямайке тепло и спокойно. Небольшая деревушка, его дом в отдалении. Тропический климат, множество растений, способных вынести его вспышки гнева и ярости от вселенской несправедливости. Чудное место для жизни, ещё более — для скрытой жизни. Он торчит здесь вот уже несколько месяцев, один; в покое, нарушаемым лишь редко заблудшими в его края местными, в основном детьми. Такая жизнь монотонна, дни, недели, месяцы — всё сливается в одно серое пятно, жалкая пресная калька той жизни, которую он покинул, от которой трусливо сбежал, лишь осознав, что произошло. Осознание настигло его ночью, молнией ударив в затылок и заставив распахнуть глаза. Тепло чужого тела было обыденно и непривычно одновременно: две картины мира в его голове сливаются в одну, воспоминания мешаются, тасуются между собой, вытесняя одно другим. Уходит время, чтобы хоть чуток разобраться, обвести хоть какие-то контуры картины. Но всё встаёт на места, когда тело рядом поворачивается, плотнее прижимаясь. Грубо называть Азирафэля телом, тут же одергивает себя он, а затем осознание ударяет в голову. Он выпучивает глаза, глядя на тёплую, обвивающую его руку в шелковой пижаме, на золотую полоску кольца на безымянном пальце, на безмятежное лицо и спутавшиеся кудряшки, спадающие на расслабленный лоб. Азирафэль во сне выглядит ещё более невинным, чем в жизни, ещё более тёплым и милым. Его не хочется покидать, с ним хочется остаться, быть окружённым его теплом и любовью, чью ауру он ощущает даже в обличье демона. Но всё же Кроули уходит, змеёй выползая из цепких объятий, бесшумно закрытая за спиной дверь и стараясь не думать о том, что будет чувствовать ангел, когда проснётся. Кроули вздыхает, прикрывая глаза. Смятение, охватившее его тогда, сопровождавшее, пока он добирался до квартиры, бездумно наматывая круги меж стеллажей с растениями, было с ним и теперь, согревая дыханием затылок. Оно осталось, даже когда Кроули думал, что оно сменилось яростью. Скрытое ото всех, даже от него самого, оно было рядом, когда он в ярости крушил квартиру. Оно было рядом, когда он в панике хлопнул дверью, спускаясь по лестнице так быстро, что от каблуков летели искры. Оно было, когда он купил билет на первый попавшийся самолёт и надрался в зюзю в первом классе. Оно было, когда он оказался здесь, почти не гонимый паникой. Оно было, когда он остался. Оно и сейчас здесь. Повсюду. Берущее начало и силу из кольца, столь бережно хранимого им в плетёной шкатулке, подаренной им одним из деревенских детей. Кроули кольца не носит — одна мысль об этом обжигает похлестче освящённой земли, как бы не был велик соблазн. Кольцо — символ его воплотившихся желаний и его погибели, величайшего счастья и смятения. Слишком большую силу и разрушение оно несло, так, что Кроули боялся даже прикоснуться к нему. Иногда он открывал коробочку и смотрел, но не касался. Незамысловатое. Золотой ободок, гравировка внутри. Крохотные дьявольские рога. Какая горькая и болезненная шутка. В начале, когда были долгие дождливые ночи без сна, проведённые на полу с устремлённый в потолок взглядом, Кроули думал о том, что было бы лучше: не имей он такой жизни никогда или имей лишь только её. Как легко бы было, будь он простым смертным, чьей единственной проблемой было бы знакомство мужа с родителями, да и та несущественна, ведь муж куда дороже чужого одобрения. Но Бог несправедлива, её уроки Кроули всегда ощущал на своей спине. Но ангел… Кроули вздыхает. Думать об ангеле тяжело, но куда тяжелее — не думать. Не представлять, не воспроизводить в памяти каждый из их диалогов, не размышлять, где он, и как он, и что чувствует. Не хотеть вернуться. Это глупо. Желать возвращения, жаждать встречи, когда сам решил сбежать. Кроули никогда не был трусом, особенно если дело касалось Азирафэля — чего только стоит его появление в той церкви в Лондоне и помощь тому кудрявому мальчишке, антихристу. Адам. Какая забава, что его зовут Адам. Кроули помнит того, первого Адама. Смутно, но помнит. Его заносчивость, высокомерие и занудство. Кроули куда больше нравилась его жена, Ева. Они и знакомы были ближе — Кроули, фактически, был её первым знакомым. Но при всём своём несовершенстве, в Адаме была черта, впечатлявшая Кроули. Преданность. Невозможно было отрицать, насколько сильно Адам любил свою жену, насколько сильно хотел защитить её и как много усилий приложил, чтобы сделать это. Эта черта передалась и тому Адаму, младшему. Одиннадцатилетний пацан впечатлил его своим неповиновением, стойкостью. Кроули хотелось быть таким, хотя бы иногда. Быть может, ему стоило вернуться к нему. Заявиться в Тадфилд, купить пацану мороженое и вылить на него всё, что скопилось на падшей душе за эти чёртовы шесть тысяч лет. Почему-то Кроули казалось, что Адам поймёт. Даст совет. Он выглядел мудрым ребёнком. Даже несмотря на то, что был сыном Сатаны. Был ли? Кроули вздыхает. Дождь усиливаются, отскакивающие от крыши капли начинают попадать в лицо. Он открывает глаза, смотрит вперёд. Затем разворачивается и возвращается в дом. Это глупо, думает он. Очень глупо. Вся эта затея со стиранием памяти — на кой черт было обрывать её так быстро? Начала дело, так веди его до конца. Зачем поддаваться на уговоры, зачем… Пути господни неисповедимы. Да, это то, что ответил был Азирафэль. Её планы никому неизвестны, произнесла тогда Вельзевул. Мы просто должны выполнять свою работу. Он думал, что ударит её. Она стояла прямо здесь, посреди комнаты, в своём черном костюме и этой дурацкой шляпе, и смотрела на него прямо: их лица были на одном уровне, потому что Кроули сидел, и думал, что ударит её. Или запустит чем-то очень тяжёлым. Они пали в одно время — одни из первых, вслед за Утренней звездой, но она быстро пошла по карьерной лестнице вверх — если, конечно, из места, в котором они застряли вообще вела лестница наверх. Ей удавалось держать Ад под контролем, но Кроули никогда не казалось, что она этому рада. Вельзевул не упивалась властью, не была столь фанатична, как Хастур, не была столь предана, как Лигур. Она просто делала свою работу. Порой Кроули казалось, что она смирилась. Быть может, падение задело её куда глубже, лишив всяких чувств. Кроули никогда не находил ответа. Но Вельзевул пришла к нему. Действительно пришла — постучала в дверь и дождалась, пока откроют, как поступил бы гость. Но не босс. Не Княгиня, управляющая Адом. Но она поступила. Быть может, она и говорила много, но это было вряд ли: Вельзевул была немногословна ещё до, что уж говорить про после падения. В любом случае, Кроули не слушал: ему попросту было плевать. Ад не был властен над ним: они его боялись, не понимали. Но Вельзевул была здесь, стояла посреди его дома, убрав руки за спину так, будто желая что-то сказать, но не находя правильных слов. Ей не могло быть жаль. Жалость и сочувствие были недопустимой для демона планкой. Она не могла желать ему лучшего по той же причине. Ей нечего было сказать — никакие слова не утешили бы Кроули, если он вообще нуждался в утешении лорда Ада. Ему не нужно было и её прощение, и оба они это понимали. Но Вельзевул всё же сказала, тихо, в неожиданно спокойной для себя манере. — Наши противники бывают куда более жестокими, чем принято считать. Но мало кто замечает это, не так ли? Вопрос риторический, и она уходит так же, как и пришла, тихо закрыв за собой дверь, оставив Кроули додумывать, чтобы могли значить произнесённые ей слова. Это была не её идея. Настучать на них Господу. Она хотела, чтоб он знал об этом. Габриэль, понимает он. Чёртов Габриэль. Осознание правды не облегчает ситуацию. Не меняется абсолютно ничего, а с чего бы? Правда была такова до этого момента, и со знанием Кроули она ничуть не изменилась. Проблема не исчезла, потому что её не было. Кроули сбежал, дабы остаться один. И сейчас он был. Ничего не изменилось. Кроули вздыхает особенно тяжко. Во рту появляется мерзкий желчный привкус. Он думает о том, что испить пару десятков бутылок вина в местном трактире — не такие уж и плохие планы на вечер. Он встаёт, слыша за спиной скрип половицы. Идёт вперёд, затылком ощущая чужое присутствие. Останавливается, но не оборачивается, надеясь, что ему показалось. Вселенная, как обычно, посылает его у черту. — Кроули. Чужой голос чуть заметно подрагивает. Этот проседающий звук незаметен, только если ты не замечал его последние шесть тысяч лет. От знакомого запаха на душе становится легко и тяжело одновременно. Как его тело выносит столько противоположных чувств сразу Кроули и думать не хочет. Оборачивается. Азирафэль стоит там, где был он сам минуту назад. В привычном бежевом костюме, разве что усталости на лице стало больше. Могут ли ангелы уставать? Под пронзительным взглядом всё смягчается и напрягается. Кроули улыбается самым краешком губ. — Азирафэль. Ангел поджимает губы. Они стоят в тишине, не в силах произнести и звука, впиваясь друг в друга взглядами. Кроули чувствует вину за испытанное облегчение. Ты сам сбежал, напоминает он себе. — Я рад тебя видеть, Кроули, — наконец, произносит Азирафэль. Удивительно, что это именно он — вечно запаздывающий, консервативный, несвоевременный. Ты слишком быстр для меня, Кроули. Но сейчас Кроули чувствует себя улиткой на пути феррари. — Я волновался за тебя. Ты исчез, в квартире был погром, я… — Мне очень жаль, ангел, я… — Нет, нет, нет, — торопливо произносит Азирафэль. Голос его дрожит вместе с пальцами. — Я понимаю. Это всё было… Как то слишком. Кроули кивает. Ему нечего сказать — все его внимание приковано к кольцу на безымянном пальце Азирафэля. Он крутит его, очевидно даже не замечая механичности действия. Кроули узнаёт это движение. Он видел его десятки раз в той другой жизни. Азирафэль, наконец, замечает его взгляд и бумерангом возвращает назад. Кроули видит, как меняется его лицо, когда он смотрит на сжатые кулаки Кроули без единого намёка на кольцо. Демон жалеет о том, что не носит его в ту же секунду, когда ангел поджимает начинающие подрагивать губы. Сердце — дурацкое человеческое сердце — заходится в груди слишком быстро. Ему нужно что-то решать, сейчас же. — Прости меня, Азирафэль, — произносит он. Кроули не знает, за что конкретно извиняется: за произошедшее, за инициативу, за побег… Знает лишь, что слова эти крутились в его голове с тех пор как он покинул их постель. — Мне не следовало уходить. Прости меня. — Что ты, — поспешно отвечает ангел, и на пухлом лице его появляется другое выражение. Он не хочет причинять ему боль, понимает Кроули. Как всегда милосерден. — Тебе не за что извиняться. — Есть за что, — возражает он. Азирафэль сводит брови домиком. — Тебе следует злиться на меня. — Я не злюсь. Я никогда не злюсь на тебя, Кроули. — Ложь, — тянет он. Азирафэль замирает, а затем качает головой. — Нет, это правда. Я лишь переживаю и волнуюсь, но не всегда могу выразить это правильно, — он замолкает, опуская взгляд. Кольцо проходит ещё один круг. — Мне жаль, что ты уехал. И что мы не смогли обсудить произошедшее, как подобает нормальным… Существам. Он делает паузу, подбирая последнее слово, что заставляет Кроули усмехнуться. — У нас никогда ничего не было нормально, не так ли? Азирафэль улыбается. До этого момента Кроули казалось, что он забыл, насколько тепло ему может быть. Но каждая клеточка груди помнит и оживает, тянясь навстречу знакомо у и столь желанному теплу. И лишь сейчас он осознает, насколько скучал. — Ты сам знаешь, — произносит он, преодолевая смятение. — нам никогда не узнать, что творится в её голове. Её наказания… — Это не ощущалось, как наказание, — тихо произносит Азирафэль. Кроули замолкает, поджимая губы. — Оно должно было, но оно не… Оно ощущалось благословением. Кроули кивает. И более подходящего слова найти нельзя. — Я знаю, что оно не должно было, и что нам не следовало, и что это против всех правил и мы не должны… Азирафэль замолкает, глядя прямо на него. Взгляд светло-голубых глаз тосклив, в нём «но» с многоточием следовавшим читается, как на бумаге, и Кроули чувствует охватывающее волнение, потому как точно знает, что следует за этим «но». Ведь сам хочет сказать тоже самое. Но вместо слов он подходит к столу. Чувствует, как Азирафэль следит за каждым его действием, он открывает ящик и достаёт коробочку. Крышка слетает по щелчку. Металл холодом обжигает ладонь. Кроули шумно вздыхает. — Я думал, ты будешь против. Всего этого. — Но это была моя идея. — Да. Я только сейчас вспомнил, — он усмехается. — Дурацкая ситуация, да? — Да, — кивает Азирафэль. Он мнется, а затем делает шаг. — Но мы могли бы… — Попробовать снова, — заканчивает Кроули. — Без чьих либо указаний и любопытных взглядов. Как и хотели. Но с новой точки. Если ты не против, ангел. — Это будет большая бумажная волокита, — качает головой Азирафэль. Затем поясняет на непонимающий взгляд Кроули. — Развод с тобой, расторжение брачного договора… — У нас есть брачный договор? — искренне удивляется Кроули. Азирафэль кивает, смущенно улыбаясь. — Да. Ты записал на меня всё имущество. Квартиру, компанию, Бэнтли. Я думал, ты никому её не доверяешь. Это же самое дорогое, что у тебя есть. — Это не правда, — возражает он, и Азирафэль замирает, чуть приоткрыв рот и хлопая глазами. — Я сжег её, пытаясь добраться до тебя. И проделал бы это ещё раз, если бы возникла необходимость. Потому что это не она. Это ты. Румянец на щеках Азирафэля столь яркий, что Кроули чувствует его жар издалека. Он осторожно берёт кольцо в руки и надевает его на палец. Металл на коже ощущается холодом, но выглядит столь привычно и правильно, что Кроули не может сдержать улыбки. Он поднимает взгляд на ангела. Тот выглядит смущенным и счастливым. Он подходит, осторожно беря его руку. Кроули смотрит ему в глаза. Переплетая их пальцы и чувствуя долгожданное тепло чужой руки в своей ладони, он точно знает, что никогда больше не позволит их разлучить. Потому что тогда они вынесут даже худшее из наказаний.