2
22 июня 2019 г., 01:53
OST: — Секрет — Твой папа был прав — Григорий Лепс — Что ж ты натворила
1981
Нет, Ёлка по-прежнему не хочет вспоминать прошлое, прикрытое тонкой струей дыма от «Marlboro», которыми стала злоупотреблять с завидной регулярностью после того, как папу перевели на посольскую должность. Не из-за стремительного падения отцовского влияния на Олимпе, неурядиц ученого-брата или жестокого характера матери Чернова-Воронова пристрастилась к курению хуже, чем когда-либо. А из-за своего черствого, устоявшегося одиночества, снова поразившего её мир черной стрелой. Из-за разбитой лодки. Не громом — как на морских берегах, а спокойным штилем… Удивительно, но подобные вещи случаются, пускай науке вовсе не поддаются. Впрочем, чему им, Черновым, удивляться? Если суровый материалист — Павел Чернов — поверил, что старуха-знахарка сумеет воскресить его личное счастье… Плакаться перед Вороновым также, как и колхозе, в тайне от сослуживцев, теперь нет надобности — всерьез не примет, как и не терпел любые женские капризы. И что может быть плохого у нее, везде устроенной и переведенной со старшего специалиста в новые руководители? Молодой руководитель, которому нечем более заняться, нежели командовать чужими судьбами. Потому что своей — так и не научилась, и плывет по течению. Механизм запущен… Она сама, как черный ворон… Умудрилась же мамочка ляпнуть в день свадьбы! Свадьба, которая в юношестве грезилась Лене Черновой дорогой в собственную сказку с любимым человеком под руку, обернулась пустой формальностью. Совершенной в узком семейном кругу, без всякой помпы и изобилия поздравлений членов Ленинградского обкома КПСС и лично дорогих товарищей из самого ЦК Партии. Вздумала взять двойную фамилию, не желая обидеть обожаемого папу, и Виктора, который, признаться, мог бы и испугаться, что Ленок убежит, когда дверь откроется, и в зал войдет кто-то значимый. И вошёл, и, не сдержав негнущихся ног, Ёлка бросается на шею брата, пытаясь найти в нем совет и спасение. На любой внезапный вопрос сестры, Павел имел правильный и объективно выверенный ответ. И Ёлочка сдалась, возвращаясь обратно к жениху, как всегда всё сделав по нотам, в нужной тональности и ни разу не сфальшивив. Никто не заставит Елену жалеть… И пусть плачут лучше из-за неё. Потому что когда-то Ёлка решила — свои сердечные раны по душу Рафаловича залечит на службе, обойдёмся без Ниагарских водопадов. Ей не нужны справки об инвалидности и ежегодные поездки в Карловы Вары: восстанавливать то, что к эксплуатации больше не подлежит. И с успехом справлялась с поставленной стратегической целью, не уставая плавать в служебных бумажках, как усталая собака. Каждый вечер уходя позже всех, и каждое утро появляясь в рабочем кабинете ни свет ни заря. Работницы комбината, начинающие свой день ровно в девять утра, и выходящие за проходную ровно в шесть вечера, смотрели на Чернову-Воронову, как на невиданный экспонат, взращенный в едва ли не коронованном семействе. Только вот обкомовская принцесса с горошиной, и головы от бумаг лишний раз не поднимет. Так легче… «Marlboro» стали неизменным спутником Елены Дмитриевны, когда Виктор Воронов, муж, в котором Ёлка боялась разочароваться, впервые указал ей на место. Дочь второй секретаря обкома или дочь посланника в какой-то захудалой латиноамериканской стране, но ты должна принять свою новую реальность, где папа не решит твоих проблем, а муж не будет играть в доброго волшебника. Виктор с трудом скрывал запах дорогих французских духов на своем качественном замшевом пальто. Ёлке не нужно дополнительных объяснений, чтобы разгадать житейский ребус. И если в семьдесят седьмом подобные казусы стали предательством, невозможным в жизни Черновой, то спустя четыре года не становятся чем-то вычурным для Черновой-Вороновой. Горький опыт не учит, он лишь заставляет сильнее расправить спину, и не выплескивать свои обиды самыми радикальными способами. Не было у бабы забот, жила прекрасно и припеваючи вместе с пригожим мужем, пока брат, посеревший от горя, пытался найти просвет в своем колодце. Так получайте, и распишитесь, Елена Дмитриевна! У вас неуживчивый характер, и вы просто не умеете терпеть… И вам просто больно чувствовать фальшь, воцарившуюся в день, когда дочь секретаря обкома поставила подпись в книге регистрации актов гражданского состояния. Лев Николаевич был прав. Все семьи счастливы одинаково, а горе выпадает каждому свое. И с Вороновым, и с Лёней у неё… А с Лёней так и не вышло семьи, в которую Лена каждый день желала бы возвращаться с работы, готовя вкусный и сытный ужин, и любуясь на собственных детей. Резвого мальчика с крепкими тройками в дневнике и послушную девочку с косичками, которых они с Лёнькой когда-то загадывали. Может быть, хватит уже этих слов на «Л»? В них слишком мало истины, как полупустом тюбике зубной пасты. Дави-дави, а получишь — на грош… Тем более Ванечка Ларин, при последней случайной встрече вполне себе не случайно проболтался — Рафалович женился. Выгодно и удачно, на племяннице богатого еврея, который уже и не надеялся спихнуть свою докучливую Лилю за приличного человека. Тем более из семьи зажиточных Рафаловичей, тем более из самого Ленинграда, из которого Лиля Ясногородская так скоропалительно была выброшена. Лилечка… Нет, ни как у Маяковского, увольте. Рыженькая разбитная еврейка, знакомая Ёлке по школьной скамье, с большим курносым носом и едким змеиным голоском. Всегда недолюбливавшая Лену Чернову, зато что та держалась мужской, «мушкетерской» компании, в которой имела свою опору и защиту. Каменную стену, отделяющую от злого взгляда. Мушкетеры… Ник, Поль, Ваня, Лёня и Ёлка… Увидит ли Лена их вместе, рядом? Такими же, как на берегу заветного места, где все пятеро давали друг другу клятву в вечной дружбе и верности… Впрочем, сейчас ей достаточно одного, её брата. Елка изредка заходит к Павлу, чтобы поиграть с забавной Нюточкой, найдя в этом маленьком человечке спокойствие, которое давно уже не приходит к вечно занятой молодой тётке. Чтобы измучить учёного братца вопросами, как и всякая младшая надоедливая сестра, свалившаяся на голову в самый неподходящий момент. — Грустишь по ней? — сегодня Ёлка впервые замечает, что в комнате её брата — ни одной фотокарточки с Татьяной. Лишь фото родителей, Ёлки и крошечной Нюты. — Паш… — Ты задаешь вопросы, на которые и сама знаешь ответы, — при упоминании бывшей жены Павел кажется издерганным и мрачным. Ещё бы… Ведь он был готов бороться до последнего, а Таня решила за них — и попросила не провожать до квартиры подруги, у которой временно остановилась для проживания. — И знаешь, что, Пашенька… — Ёлка понимает, что заранее ранит брата своими фразами. — Встанешь на её сторону? — Встану… Ёлка отчётливо понимала, почему полностью оправдывает Захаржевскую. Бессилие… страхи… никакого совместного будущего, и никакой угрозы для неминуемой беды… — И? — молчание повисает в воздухе на минуту, чтобы вдребезги разбиться от слов Елены. — Мне тоже приходилось, — зная, что Павел наверняка не оценит серьезности её слов, произносит Ёлка, — уходить, когда не видишь просвета. Когда бессилен что-либо изменить, и не по своей вине. Гневить себя, полагать, что не создан для счастья. Более того, я до сих пор так думаю, Паша! Только… тебя никто не предавал, и ни на что не выменивал. Тебя не смешали с грязью. И у тебя есть Нюта… Последняя сама напомнила о себе, стоило раздаться в соседней комнате плачу, и жалкому вскрику: — Па-па… — надо же, и маленькая Ёлочка тоже когда-то звала отца. Как котенок, загнанный под сарай деревенскими хулиганами. Потому что боялась, что мама не поймет того, чему она снова испугалась, и какой такой призрак живет под её кроватью. А Дмитрий Дормидонтович души не чаял в дочери, и не жалел для неё свободного времени, — па-а-п-а-а-а! Ничего не ответив сестре, Павел бегом удаляется в детскую комнатку, а Ёлке нечего больше сказать. Только тихо собрать вещи, оставленные в прихожей, и неслышно застегнув сапоги, сбежать по лестнице, в прохладу осеннего вечера. А дома увидеть Воронова, почему-то с таким удивлением заметившего, что этим вечером — её нет в квартире. Конечно, она же забыла приготовить ему ужин. Витя привык, что в быту у них — все слажено и устроено. — Сегодня яичница… — Ёлка, не сняв с себя глухого черного платья, разбивает в сковородку три яйца, стараясь не смотреть на мужа, — и чайник поставь… — Я думал… — Воронов, высокий и занимающий почти половину этой маленькой кухоньки, садиться на табурет, и, видимо, хочет вывести супругу на откровенный разговор, — что ты убежала к родителям… — Испугался? — Ленок! — Забыла, ты не знаешь этого слова… — Прости… — Виктор сжимает в широких ладонях склоненные плечи Елены. Как у плакучей увы. Может, и вправду плакала? — Ну, и в самом деле… То, о чем ты подумала, не могло иметь места? Ты же знаешь, что в пароходстве — дел невпроворот! — А ещё сиди, и думай, чтобы тебя не подсидели и не попросили, — почему-то присутствие мужа вновь приносит забытое спокойствие. Если уж не счастье и любовь, то хотя бы его, — как Кузина… — Лена! Все было не так, как ты могла подумать… — Что я могла подумать? Расскажи, ведь я как всегда — обо всем узнаю последняя… — Это не стоит твоего внимания… — Не стоит? — Лена прекрасно осознавала, что бывший начальник набил кому-то оскомину. До смерти. И за это был организовано подставлен и выдворен с должности. — Кому именно выражать благодарности за оклад начальника отдела, Воронов? — Лена, — Воронов отшатывается, роняя себя на стул, не скрывая разочарования, — я не ругаться домой пришел… — Домой? — Домой… — Не ругаться? — Не ругаться, Лена… — Что же, Витя, — Ёлка, вспомнив, что ещё чуть-чуть, и её кулинарный шедевр подгорит, а чайник взлетит к потолку, шумно выдыхает, и, выключая газ, предлагает единственный выход из тупикового разговора: — давай ужинать… — Я как раз голодный! — вот уж, жена. И не знает, как сложно мужу на новом ответственном посту в Балтийском морском пароходстве. — Не волнуйся, с голода умереть не дам… И ничего более. Ёлка не желает вспоминать то, что как несчастно всплывает в памяти, стоит подумать, что однажды она сделала неверный шаг в сторону. Почувствовав себя чужой на собственной свадьбе…
