1.
20 июня 2019 г., 10:06
Пегасы рождаются не с тем цветом шерсти и оперения, с которым проведут всю оставшуюся жизнь.
Серые появляются на свет вороными, реже — гнедыми или рыжими, с маленькими уродливыми отростками на спине, покрытыми серым или коричневым пухом. К концу первой недели жизни уродливые отростки вытягиваются вдвое и покрываются трубками будущих перьев. В месяц они уже втрое больше, чем были при рождении, невнятный пух скрывается под кроющим оперением одной масти с детской шубкой. У рыжих оно рыжее, у вороных и гнедых — чёрное. Но махи ещё не раскрылись, они продолжают расти и в период с полутора до трёх месяцев освобождаются из чехлов. Серебристо-серые. Для пегасов, появившихся на свет рыжими, — розовато-серые.
Потом линять и светлеть начинает корпус. К двум годам он уже подходит под определение «серый в яблоках», но крылья линяют иначе. Кроющее оперение становится рябым. С махами сложнее. Они меняются по одному-два в течение года, если только пегас не сбросит их все разом — а случается это только в самых тяжёлых ситуациях и, как правило, заканчивается гибелью. Каждое новое перо чуть светлее предыдущих. Пятьдесят три оттенка серого.
На островах Внешнего Кольца, в северной части, где стального цвета океан встречается с небесами цвета тоски, серая масть — самая распространённая среди пегасов. Их плохо видно в небе над островами. Тех, кого было видно хорошо, перебили первыми.
Убить дикого пегаса в небе очень легко. Нужно лишь хорошее зрение, огромный станковый арбалет, пара рабов, чтобы его взвели, заговоренный болт и немного удачи. Стрелять лучше в пах, там больше шансов, что стрела порвёт крупный сосуд и жертва ослабеет и упадёт прежде, чем долетит до острова. Если вы слышите после выстрела пронзительный крик, от которого кровь стынет в жилах и лопаются сосуды в глазах, — поздравляю, вы попали. Пегас, считайте, мёртв.
У них невероятно высокое артериальное давление и почти в полтора раза больший объём крови, чем у земной лошади такого же размера. По суше раненый пегас будет удирать от вас на трёх ногах даже с такой кровопотерей, с какой лошадь бы уже давно упала. И, возможно, даже удерёт. Потом упадёт в каком-нибудь тихом месте и, возможно, наконец умрёт. Или нет. Пегасы могут лежать долго, дольше, чем лошади. Их лёгкие рассчитаны на бедную кислородом атмосферу и перепады давления, когда они поднимаются на большие высоты и камнем падают оттуда. Сердце больше лошадиного почти втрое. Когда истекающий кровью пегас ложится и расслабляется, огромное сердце замедляет ритм. Давление падает, рана закрывается и начинает затягиваться. Если в ране не осталось болта, через сутки пегас, возможно, встанет и уйдёт. И вскоре снова полетит.
Но далеко в море всё иначе. Если пегас упадёт в воду, можете рисовать себе звёздочку на борту, или что вы там рисуете. Они отлично плавают и могут преодолевать огромные расстояния по воде, помогая себе крыльями. Но раненого пегаса моментально разорвут на куски морские хищники, которые следуют за любым охотничьим судном в этих водах. Кровь в воде действует на них, словно креплёное вино на портовых пьяниц.
Так что убить пегаса легко. Убить его и поиметь с этого выгоду — вот что по-настоящему сложно. Но кого и когда это останавливало?
Поэтому охотники и высаживаются на острова вроде Плато Морганы, где людям, по-хорошему, делать нечего. Причаливают к негостеприимным скалам, рискуя после второго отлива обнаружить судно висящим между утёсами там, где при высокой воде была судоходная бухта. Карабкаются по камням, срываясь и падая, туда, где на высоте трёх-четырёх километров над уровнем моря начинаются плодородные почвы.
Там бы не было этих почв, если бы не пегасы. Никакие другие крупные копытные не могут жить на этих плато. Людям это тоже плохо даётся. Только крылатые табуны чувствуют себя прекрасно, перелетая с острова на остров, если пастбище становится бедным. Жеребёнок способен следовать за табуном, поддерживаемый воздушным потоком, вскоре после того, как раскроются маховые перья. Это означает, что табун может перелетать на другой остров раз в три-четыре месяца. Веками, возможно, тысячелетиями острова Внешнего Кольца были домом для пегасов.
А потом пришли люди.
Люди всегда хотели летать. Это странное желание, учитывая, что в большинстве своём они боятся высоты. Идея полёта не оставляла человека сотни лет.
Сначала люди одомашнили пегасов. Не тех, которые живут на Внешнем Кольце, — тогда ещё не было судов, которые доходили бы так далеко. Материковые сородичи островных пегасов похожи на них только тем, что у них есть крылья. Они не летают, вернее, не летают в полном смысле этого слова. Они неспособны парить. Слишком тяжёлый корпус, слишком маленькие крылья. И уж тем более они не могут долго нести всадника. Но первое время людям этого хватало.
Потом кому-то пришло в голову, что из перьев, сброшенных пегасом, можно собрать планер. Первые планеры делались из деревянного каркаса, парусины и маховых перьев, а поддерживались заговоренным ветром, вроде того, что надувает паруса кораблей в штиль. Но деревянный каркас был слишком хрупким, а стальной — слишком тяжёлым. И кому-то пришло в голову использовать кости.
Всё правильно. Если у тебя нет крыльев — отрежь их у ближнего своего.
Поголовье пегасов на материке сократилось, и сокращалось всё сильнее с ростом популярности планеров. Появились воздушные шары, дирижабли, но это было не то. А потом кто-то однажды дошёл по морю, преодолевая шторма, до самого Внешнего Кольца, последней земли, за которой истончается ткань реальности.
Здесь жили пегасы, никогда не видевшие материка. Парящие над водой, словно птицы. И абсолютно дикие. Дикие настолько, что они даже не боялись человека. Они вообще мало чего боялись в этом краю без естественных врагов, где численность табунов контролировалась только количеством корма и зимними штормами.
Кто-то попытался их приручить, скрещивая с материковыми и выводя новые породы, но большинству показалось выгоднее продавать их по частям. В виде больших связок перьев и длинных плечевых костей.
Чтобы дать примерное представление о том, сколько всё это стоит, достаточно знать, что нужно, чтобы снарядить экспедицию к Внешнему Кольцу. Вам понадобится не меньше двух, лучше от трёх до пяти, охотников. Десятка три рабов, чтобы заряжать оружие, разделывать туши и таскать добычу в трюмы. Фелука, а лучше две, или другое лёгкое судно с косыми парусами — чтобы лавировать между скалами, причаливая к острову во время второго отлива. Достаточно отчаянная или очень сильно погрязшая в долгах команда для этой фелуки. Арбалеты, чем крупнее, тем лучше, и болты в огромном количестве. Чистая парусина — чтобы заворачивать перья, без счёта верёвок и блоков — чтобы спускать добычу со скал плато. И несколько достаточно сильных талисманов, которые защитят вас и наиболее важных членов команды от воздействия того, что за Завесой, — как я уже говорила, ткань реальности здесь очень тонка. Никому не захочется вместо охоты блевать кровью до самого отбытия с острова.
Конечно, лучше всего взять с собой кого-нибудь чувствительного к силам по ту сторону. Хотя бы деревенского колдуна. Но мало кто из подобных умельцев согласится на это предприятие. Говорят, самые хилые бросаются за борт ещё при прохождении Пролива-Пасти, самого популярного выхода во внешние воды с северной стороны. Более живучие добираются до первых островов. Но чем ближе к границе, тем громче шепчут голоса из-за Завесы, тем прозрачнее кажется ткань вселенной и тем ближе человек к безумию. А уж таких, кто добрался до Плато Морганы и не выковырял себе глаза, можно по пальцам пересчитать.
В сущности, вам хватит одного пальца. Можете загнуть его прямо сейчас.
Потому что в день, когда всё началось, я лежала на ледяных камнях Плато Морганы и смотрела с обрыва на фелуку, надёжно укрывшуюся в устье единственной местной реки.
Мудрый ход. Сейчас, в начале осени, когда луны были видны даже днём, отливы на севере были особенно сильными. В устье же держался более-менее стабильный уровень воды.
С моря фелуку было бы не разглядеть, с суши для этого пришлось бы карабкаться по скалам, а вот сверху, покрутив немного подзорную трубу, я могла рассмотреть её в деталях. Без парусов судно казалось лысым. Вымпел слабо полоскался на ветру, демонстрируя непонятно кому принадлежность судна к Объединённому Торговому Флоту. Нос посудины украшала деревянная фигура женщины с лошадиной головой — Маринны, богини моря и ветра.
Значит, корабль, скорее всего, из северного или северно-западного сектора. Там церковь Единства не в почёте. Там корабли до сих пор украшают фигурами старых богов, веря, что они защищают в море лучше, чем непонятное бесформенное Единство.
Очередной порыв ледяного ветра всё-таки забрался под маскировочный плащ. Я поёжилась и медленно отползла от края туда, где ветру пришлось бы постараться, чтобы сбросить меня с утёса. И только тогда поднялась на ноги.
В нескольких шагах от меня пасся, лениво обгрызая с камней красноватый мох, белоснежный пегас. Издалека он казался диким, как и все обитатели острова. Вблизи впечатление портил ошейник, украшенный серебряным шитьём и бусинами из алого нефрита. Это рушило всю маскировку, но ошейник он не позволил мне снять ни под каким видом, и, потратив на уговоры почти час, я бросила эту затею.
Пегаса звали Тантал. Это был не мой пегас. Он принадлежал Рафаэль, принадлежал телом и душой, и готов был отбиваться копытами, крыльями и зубами от того, кто попытался бы снять ошейник, который она на нём застегнула.
Тантал был единственным серым пегасом в моём распоряжении, поэтому для полёта на Плато был выбран именно он. «Цветные» пегасы привлекли бы внимание охотников. Да, белые перья удобно красить в любой цвет, но почему-то оперение других мастей ценится на рынке больше.
Организовать полёт на Плато было непросто. Прежде всего потому, что я сама не могла ясно объяснить, что мне там понадобилось. Проверить целостность Завесы? Мы и так знаем, что она здесь очень тонка. Убедиться, что ничего не пролезло с той стороны в реальный мир? Если бы пролезло, мы бы уже знали, а если не знаем — значит, крылья и копыта пегасов справились с этим недоразумением без нашей помощи. Поубивать браконьеров?..
Это, конечно, был весомый довод, но никакие нормальные браконьеры не полезут на самый север в это время года. Лучше уж весной, когда табун связан новорождёнными жеребятами и не может улететь. Но сейчас?
Тем не менее фелука стояла в устье, а людей, которые на ней явились, мы с Танталом рассчитывали скоро найти. Сделать это было нетрудно, достаточно облететь Плато Морганы верхом.
Летать на пегасе — удовольствие не для каждого, а летать на пегасе родом с севера — и вовсе удел избранных. Лошадь неудобна посередине, а опасна по краям — пегас же опасен со всех сторон. Ударом крыла он легко сломает человеку шею. Падение же в полёте и подавно означает смерть.
Впрочем, с пегасов обычно либо не падают, либо падают на взлёте. Падают вместе с пегасами.
Рафаэль утверждает, что ей известны случаи, когда пегас, неспособный остановить падение, вместо передних ног вставлял, словно кошка, все четыре. Тогда он разбивался, но спасал всадника. Однако подавляющее большинство пегасов если падает, то падает штопором, и тогда шансов на спасение нет ни у кого.
Так происходит из-за сёдел. Типичное седло приковывает всадника к пегасу намертво. Быстро спрыгнуть с него, например, если падаешь в воду, невозможно. Так что либо ты летишь, либо ты труп.
За это я и не люблю сёдла.
Я свистнула, и Тантал, резко вскинув голову, в два темпа оказался подле меня.
— Пора поискать наших гостей, — сказала я ему, почёсывая белоснежную шею.
Мерин вздохнул и вежливо тронул губами моё плечо. Огромные крылья дрогнули и раскрылись до половины.
Я вскочила ему на спину и пропустила между пальцами прядь гривы. Тантал подобрался, как перед прыжком, сделал пару коротких темпов галопа и прыгнул в небо, на ходу раскрывая крылья до конца. С первым взмахом меня толкнуло вверх-вниз с силой, которая могла бы сбросить меня со спины пегаса.
Крылья мягко обняли воздушный поток. Перья загудели на ветру. Через мгновение все звуки потонули в бешеном рёве ветра — Тантал стремительно набирал высоту, с каждым взмахом поднимаясь на несколько метров. Я пригнулась и почти легла на его вытянутую шею, глядя вниз.
Удивительно, но людей пока не было видно.
— Ты видишь кого-нибудь? — спросила я Тантала, но тот, конечно, не ответил.
Только пегасы, такие же серые, как он, носились над морем, играя в восходящих воздушных потоках.
Я крепче ухватилась за гриву и закрыла глаза, позволяя сознанию на миг покинуть тело и осмотреть остров иным зрением, которому не мешают однообразные цвета или сложный рельеф. И почти сразу нашла небольшой отряд, двигавшийся вверх по течению реки, в устье которой осталась фелука.
Одиннадцать человек. Двое охотников, рабы и кто-то ещё.
Кто-то…
Я пригляделась внимательнее, рискуя забыться и рухнуть с летящего пегаса на оставшееся далеко внизу плато.
Высокий человек в тяжёлом плаще с низко надвинутым капюшоном шагал во главе отряда, и местность, где не было человеческих троп, ложилась ему под ноги, как широкая и ровная мостовая.
От человека пахло кровью.
Внезапно он остановился, так что следовавший за ним охотник едва не врезался ему в спину. Я поняла, что сейчас он посмотрит вверх.
И увидит меня.
И я увижу его лицо под капюшоном.
Я резко открыла глаза в собственном теле. Как раз вовремя, чтобы не свалиться кулём со спины пегаса, заходившего на новый круг над островом. Сердце колотилось где-то в горле, по лицу катился ледяной пот, сразу испарявшийся на ветру.
— Не сюда, Тантал, — прошептала я, наклоном корпуса назад призывая пегаса набрать высоту. — Выше.
Ещё. И ещё выше.
Мы поднимались к облакам, туда, где разреженный воздух обжигал лёгкие и начинала кружиться голова.
Почему-то, ещё сама не зная, почему, я была уверена, что на такой высоте человек в капюшоне меня не увидит. Отчего-то мне было это важно.
Долго, должно быть, не менее часа Тантал кружил на большой высоте, намного выше остальных пегасов над островом, пока я приходила в себя и пыталась осознать увиденное.
Люди, чувствительные к силам с той стороны, не выживают на Плато. Я не считаюсь. Я едва ли могу называться человеком.
Тогда кто же был этот тип в капюшоне, которому почти удалось увидеть меня с земли? Почему от него пахло кровью, и почему я не могла допустить, чтобы он поднял голову?
Вопросов было явно больше, чем ответов.
А потом мы услышали пронзительный вопль, пробивший облака. Казалось, через уши он вонзается в мозг, а потом сразу в сердце, заставляя его пропустить удар.
В отличие от лошадей, пегасы кричат от боли. И, когда они кричат, их слышно очень далеко.
Не задумываясь, я подалась вперёд, нажимая рукой на холку. Но Тантал уже камнем летел вниз, сложив крылья и выставив передние ноги, одну чуть дальше. Передние копыта резали воздух, как клинок рапиры протыкает плоть. Ветер ревел в ушах, но я его не слышала. Тантал, думаю, тоже.
Мы слышали только пронзительный крик умирающего пегаса.
Лошади не кричат от боли, потому что крик привлекал бы хищников. Раненые, они умирают молча, а табун убегает и спасается.
У пегасов мало естественных врагов и практически нет таких, от которых они не могли бы скрыться, просто поднявшись в небо. Они защищают своих. Пронзительный вопль служит сигналом, что кому-то из табуна пришлось встретиться с опасностью, от которой нельзя улететь. И табун является защитить сородича.
Быть может, это эффективная тактика против того, что иногда приходит на острова Внешнего Кольца с той стороны, но против людей с арбалетами она бесполезна. Только создаёт дополнительные удобства для браконьеров. Подстрели одного пегаса, и вот у тебя уже целое небо прекрасных мишеней. Главное — успевай перезарядить и следи, чтобы тебя не убили.
Любимая тактика каждого пегаса — атаковать сверху, используя собственный вес и инерцию, чтобы сбить противника с ног. По силе удара это сопоставимо с упавшей на жертву кирпичной стеной, причём упавшей с высоты третьего этажа.
Тантал использовал именно этот стиль атаки, рухнув с неба. Он не коснулся земли. Крылья раскрылись и с силой ударили по воздуху, превращая падение в бреющий полёт. Двое рабов, оказавшихся у него на пути, пытались бежать в сторону, но размах крыльев был слишком велик. Людей сшибло на землю, и больше они не поднимались.
Мерин набрал высоту и заложил крутой вираж, выходя на позицию для следующего удара, — я видела это боковым зрением. Я спрыгнула в тот момент, когда крылья опустились в первый раз, и теперь уже бежала по неестественно зелёной для этого времени года траве Плато. Теперь Тантал был сам по себе.
Я не сомневалась, что он справится. Он знал, что делать.
Наши противники, как выяснилось, тоже. С удивительной быстротой оправившись от шока, они подняли арбалеты. В грудь Танталу выпустили два болта. Но красные нефриты на ошейнике вспыхнули, как раскалённые угли, и заговоренные болты улетели в небо, даже не поцарапав пегаса.
Мне стало немного понятнее, почему мерин отказался снимать ошейник. Я хмыкнула про себя. Болты для охоты обычно заговаривают на кровь — в пегасе её много, и он для такой стрелы будет лакомой целью. Но магия крови — родная стихия Рафаэль, и здесь с ней лучше не связываться.
Двое охотников не обратили особого внимания на серого пегаса, разделывавшегося с их рабами. Они были заняты куда более важным делом.
На земле перед ними, безуспешно пытаясь подняться, бился вороной пегас. Полураскрытое крыло бесполезно колотило по воздуху в такт судорожным рывкам передних ног. Пегас пытался выпрямить их, чтобы встать, но не мог — пута всех четырёх ног надёжно стягивали тонкие верёвки. Они уже прорезали кожу и вскоре должны были начать резать сухожилья. В ноздри мне ударила смесь запахов крови и пота. По шее и плечам пегаса текло мыло.
Один из охотников пытался подцепить шестом спутанные ноги, но сделать это было не так-то просто. Скорее всего, им повезло, и они успели связать оглушённого пегаса в момент удара о землю. Но теперь он очнулся и не планировал сдаваться.
Я невольно прониклась симпатией к бедняге. Некоторые сдаются.
— Эй!
Я остановилась в нескольких шагах от охотников, предупреждающе подняв руку. Охотники оглянулись.
— Отойдите от него, и я отпущу вас живыми!
Должно быть, угроза вышла не слишком убедительной. В серой форменной куртке и маскировочном плаще, заткнутом для удобства за пояс, да ещё и без оружия, я едва ли произвожу грандиозное впечатление. Агрессивно настроенный пегас за спиной выглядел бы куда внушительнее, но Тантал в тот момент как раз развлекался, летая наперегонки с болтами.
Зато вороной пегас на земле неожиданно прислушался. Он закричал. Не так, как в первый раз, когда я услышала его в небе. Это было похоже на приветствие старого знакомого.
Один из охотников повернулся ко мне, хватаясь за рукоять палаша, который висел у его бедра. Однако прежде, чем он успел до половины вытащить клинок из ножен, я опустила поднятую руку.
Верёвки лопнули с глухим треском, и пегас одним движением вскочил на ноги. Правое крыло, согнутое под неестественным углом, волочилось за ним по земле, однако он мог стоять. И прыгать. Раздув ноздри и плотно прижав уши к голове, он бросился на своего обидчика.
Тот выставил вперёд шест, словно копьё. Пегас, резко изменив траекторию, прянул в сторону. Не задумываясь, я послала в спину охотнику заряд кинетической энергии. Он рухнул ничком, как от удара.
И тут же, словно только этого и ждал, очутившийся рядом вороной пегас взвился на свечу. С высоты собственного роста он ударил копытами в голову лежащего человека. Я слышала глухой хруст расколовшегося черепа. Но не видела.
Меня атаковали палашом. Я закрылась ментальным щитом и отступила, двигаясь к обрыву, где внизу, под головокружительной высоты скалами, кипел серый океан. Я планировала отступать до тех пор, пока не представиться удобный случай отправить противника вниз, навстречу смерти.
Но вороной пегас рассудил иначе. Пока я занимала всё внимание охотника, он появился сбоку и сшиб человека на землю. Палаш бесполезно скользнул по чёрной шкуре, прочертив на плече кровавую полосу.
Ответный удар копыта пришёлся охотнику в лицо, смяв лицевой скелет и расколов нижнюю челюсть. Однако это его не убило. Пегас чувствовал, что человек ещё жив, слышал пульсацию крови в артериях, и это не давало ему успокоиться. Копыта ударили снова — в голову, в шею, потом в грудь, смяв рёбра с характерным треском ломающихся сухих веток. Только после этого, убедившись, что началась агония, пегас оставил измочаленное тело и посмотрел на меня.
А я смотрела на него, вернее, на неё. Это была кобыла. Вороная кобыла в царстве серых пегасов, высокая, с сухими ногами, изящной мордой и ушами, которые загибались наподобие маленьких рожек. Левое крыло было сложено у неё на спине, а правое, казавшееся неестественно длинным, безжизненно висело. Кобыла тяжело дышала боками, словно после долгой скачки. Что-то тёмное капало с перебитого крыла на траву.
По спине у меня пробежал холодок. Вот откуда доносился запах крови. Открытый перелом. Должно быть, кобыла неудачно приземлилась на это крыло при падении. С такого расстояния на сплошных чёрных перьях я не могла понять, что точно было сломано. Хорошо бы кисть, но нет, крыло повисло намного выше. Плечо? Предплечье?..
Я сделала шаг навстречу пегасу, протягивая руку. Кобыла потянулась ко мне в ответ. Бархатные губы коснулись моих пальцев. Тонкие ноздри снова раздулись, и ладонь обдало горячим дыханием. Кобыла негромко фыркнула.
У неё не было шансов выжить на плато со сломанным крылом. По правде говоря, у неё и в любом другом месте шансов было немного.
— Ты пойдёшь со мной? — спросила я.
Кобыла тяжело вздохнула и опустила изящную голову. Я провела пальцами по барашку на мокром от пота лбу.
Это было странное, очень странное чувство. Мы стояли посреди дикого Плато на самом краю обитаемого мира, где ткань Завесы настолько тонка, что местами рвётся от неосторожной мысли. Рядом остывали тела неудачливых охотников и их ещё более неудачливых рабов. В небе над головой кружил, играя, Тантал. Где-то под облаками за ним с почтительного расстояния следил небольшой табун диких пегасов. Но всё это ничего не значило.
Оседлать пегаса может каждый, у кого есть пара прямых рук и немного отчаянной храбрости, но не каждый может оседлать любого пегаса.
Я могу.
Они горды, порой капризны и слишком привязчивы к своему хозяину. Далеко не все они спокойно относятся к смене всадника каждый день, словно почтовые лошади. Некоторые не терпят никого, кроме своего хозяина.
И меня.
В этом одно из главных моих отличий от большинства людей. Я понимаю пегасов, а они понимают меня. Это не значит, что они подчиняются мне безоговорочно, — но, по крайней мере, я могу с ними договориться. С каждым, что в моём случае означает — с почти сотней пегасов Дозора. Быть может, поэтому у меня и нет своего.
Вернее, не было.
Тогда, на Плато Морганы, я поняла, что впервые за недолгие годы своей жизни нашла «своего» пегаса. Того, которого могла бы выездить под себя и только для себя. Агрессивного, смелого, сильного, пусть даже это вороная кобыла со сломанным крылом. Что поделать. Мы не выбираем тех, кого любим. Должно быть, другого я не заслужила.
Я провела рукой по взмыленной шее кобылы до плеча, там, где шерсть понемногу сменяется мелкими перьями. Нужно было осмотреть крыло, если она на него упала…
Мысль, резкая, как удар кинжала, заставила меня замереть на мгновение. Если она упала на крыло, то как её сбили?..
Я опустила руку и отступила на шаг. Чтобы болта не было видно со стороны, он должен попасть в пах, но тогда вокруг задних ног кобылы уже собралась бы хорошая лужа крови. Я присела на корточки в поисках проклятой стрелы, но нет. Болта не было. Кобылу сбили не стрелой.
Человек в капюшоне, вспомнила я. Тот, который не должен был меня увидеть. Где он?
Долго искать не пришлось. Высокая фигура в плаще быстро удалялась по тропе, ведущей вниз, к террасам, по которым можно было безопасно спуститься с плато. У него уже была хорошая фора — я потеряла слишком много времени, разглядывая кобылу.
Следовало поспешить. Пронзительный свист заставил Тантала оставить в покое рабов и камнем рухнуть вниз. У самой земли он с шумом забил крыльями по воздуху, замедляя падение, но от его приземления всё равно содрогнулась земля.
Я прыгнула на спину пегасу, и он галопом снялся с места, на ходу раскрывая крылья. Берег под копытами кончился, но Тантал продолжал двигаться вперёд. Крылья поймали восходящий воздушный поток. Пегас опустил одно крыло и полетел по широкой дуге вниз, закладывая вираж над морем с таким расчётом, чтобы оказаться перед человеком в капюшоне.
Земля содрогнулась снова. Как и небеса.
Я вцепилась в длинную гриву Тантала, стараясь удержать равновесие, когда он резко забил крыльями по воздуху, выравнивая полёт. Что-то ударило нас в бок, сбивая с курса. Как порыв штормового ветра, однако это был не ветер. Сам воздух сместился, воздушные потоки смешались и закрутились в безумном танце, заставляя пегаса прилагать усилия, чтобы просто удержать высоту.
Выругавшись сквозь зубы, я оглянулась назад, туда, откуда пришёлся толчок. Увиденное заставило меня выругаться снова, на этот раз в голос и куда длиннее.
В серых небесах алел разрыв, похожий на рваную рану. Из расползающейся трещины в ткани реальности вырывались сполохи рыжевато-красного пламени. Казалось, что саму вселенную ударили ножом и теперь она истекает временем, словно кровью.
Это был прорыв Завесы. Что-то разорвало тонкую ткань реальности и выпустило на Плато Морганы поток сырой энергии с той стороны. Что принесёт этот поток, можно было сейчас только гадать.
Где-то вдалеке раздался предупреждающий крик, который повторили сотни голосов. Я не видела, но знала, что по всему острову пегасы сейчас поднимаются в воздух, уносясь подальше от свежей раны в Завесе. И любому нормальному человеку стоило бы последовать их примеру, вот только, увы, мои цели были прямо противоположными.
Я бросила последний взгляд на человека в капюшоне, спускавшегося по террасам. Он даже не замедлил хода, когда земля забилась в конвульсиях под ногами. Он продолжал идти, не оглядываясь на разрыв в небе, кажется, даже не замечая его. Дав себе слово разобраться с этим когда-нибудь потом, я развернула Тантала.
Огромного пегаса швыряло, словно воробья, но белые крылья упрямо сражались с ветром и наконец победили. Посадка вышла жёсткой. Тантал по инерции пролетел галопом ещё несколько темпов, прежде чем смог остановиться. Он шумно дышал, раздувая ноздри, белая шея посерела от пота.
Завеса продолжала расползаться. Разрыв уже достиг земли, и там, где пламя не-реальности коснулось травы, зелёные стебли приобрели лиловый оттенок. Небо сквозь сполохи пламени казалось жёлтым. Цвета смещались, искажались и смешивались в безумном водовороте. Один из рабов, до которого не добрался Тантал, угодил под волну рыжеватого пламени. Плоть моментально вскипела, словно молоко в кастрюле, и, пузырясь, стекла на землю, оставляя голый скелет. Не самая страшная участь в сравнении с тем, что могло бы произойти.
Вороная кобыла не бежала от разрыва. Она стояла в пол-оборота к нему, подняв голову и повернув настороженные уши в сторону опасности. Но смотрела она на меня.
Я сильнее сжала коленями бока Тантала и подняла руки над головой. Серебристый купол слабо заискрился на ветру, отделяя меня и двух пегасов от пылающего разрыва в Завесе.
— Хочешь полетать в огне? — спросила я Тантала.
Тот дёрнул ухом и фыркнул, как бы говоря, где он видал такие перспективы. Но выбора у него не было: в моей голове уже созрел план, как обратить разворачивающуюся катастрофу нам на пользу.
Мне нужно было закрыть прорыв, а самые ровные швы получаются, когда шьёшь по изнанке.
— Вперёд! — велела я, и Тантал, сперва медленно, затем понемногу ускоряясь, направился к разрыву.
Вороная кобыла шла за нами, низко опустив голову. Сломанное крыло волочилось по земле, оставляя кровавый след. Вскоре она перешла на неровную рысь.
Тантал захрапел и прыгнул в разрыв, расправляя крылья, хотя в этом не было особой необходимости. За Завесой не было неба, чтобы лететь. По правде говоря, земли там тоже не было.
Это нелегко описать. Если вы когда-нибудь видели музыку, пробовали цвет или слышали вкус, вы меня поймёте.
Разрыв был позади и одновременно впереди, сверху и снизу, близко и бесконечно далеко. Здесь не существовало времени и пространства. Не было даже материи, только сырая энергия, в которой нет места человеческой плоти.
И тем не менее я была там, в серебристом пузыре, который окружал двух пегасов. Нематериальное пламя лизало щит. Мне казалось, что энергия течёт по моим сосудам вместе с кровью, а может, и вместо крови.
Когда Астория в сердцах называет меня тварью с той стороны Завесы, а случается это примерно дважды в день, она во многом права.
Я потянулась к окну в реальность, с силой сводя вместе рваные края. Есть много способов закрыть разрыв в Завесе. Дозору известны если не все, то почти все, хотя применяются лишь немногие. Вручную обычно закрывают крохотные трещины, а никак не дыры, в которые способен пролезть пегас. Пытаться залатать прорыв таких размеров вручную — безумие, особенно там, где ткань вселенной опасно тонка.
Вот только по другую сторону Завесы нет никакого «там». Есть только чистая энергия, которая за секунду сжигает человеческие тела, и я не хочу даже говорить, что она может сделать с душами. Пегасы — одни из немногих живых существ материального мира, которые способны выдержать её воздействие, хотя и для пегасов она представляет опасность. Однако они, по крайней мере, не горят.
Рафаэль считает, что из-за их происхождения. Возможно.
Разрыв начал смыкаться. Потом от края до края протянулись пылающие нити, всё прочнее соединяя их. Промежуток заполнялся материей, как рана заполняется рубцовой тканью. Наконец дыра в реальность закрылась, оставив вокруг нас лишь пылающее бесплотное ничто.
Оставалась сущая ерунда — выбраться отсюда обратно в реальный мир. Я огладила взмыленную шею Тантала.
— Мы скоро будем дома.
Он не ответил. Он смотрел себе под ноги, туда, где в нашем восприятии, привычном к небу и земле вокруг, должен был быть «низ».
Вороная кобыла лежала на дне пузыря, защищавшего нас от дикой энергии снаружи, и щит вокруг её крыльев из серебристого стал тёмно-красным.
Мы падали, и падение длилось вечность.
Загорались и гасли звёзды, миры обращались в пыль, солнце погасло, обе луны скрылись за горизонтом, чтобы никогда не подняться снова, а мы всё падали в беззвёздную тьму.
Я резко открыла глаза и тут же сощурилась от яркого солнечного света. Небо было неестественно голубым. Разрыв в Завесе уже закрылся, но я ещё чувствовала его эхо и видела, как дрожит воздух в паре метров над землёй.
Я лежала на спине, глядя в небо, прямо посреди внутреннего двора Борея, головой к донжону — серой громаде, известной как Башня Тысячи Крыльев. Было это просто красивое название или в замке когда-то действительно предполагалось разместить пять сотен пегасов, я никогда не интересовалась.
На верхнем ярусе башни располагались четыре огромные двери в никуда, по одной на каждую сторону света. Они выходили на узкий, шириной в две ладони, каменный карниз. По правилам, установленным ещё до Реформации, Небесный Дозор обязан был принять в свои ряды каждого, кто постучит во все четыре двери. Нетрудно догадаться, что сделать это мог бы только абсолютно бесстрашный или попросту больной на голову всадник, которому совершенно нечего терять.
Местные легенды гласили, что, когда Итана явилась вербоваться в Дозор, она не просто постучала во все двери, а в сердцах вышибла одну из них ногой. Правда это или нет, но она, пожалуй, такое могла.
Земля возле моей головы задрожала от гулких шагов. Что-то большое и тяжёлое подошло вплотную и склонилось надо мной, наконец оказавшись в поле зрения. Что-то тёплое, с длинными вибриссами и жёлтым пушком на розовой верхней губе. Лицо обдало потоком горячего воздуха и мелких брызг, когда это что-то фыркнуло.
— Привет, Меценат, — сказала я.
Мерин с интересом коснулся губами моего лба, потом глаз и носа. Усы жутко щекотались, так что мне волей-неволей пришлось отползти в сторону и сесть.
Передо мной стояло невероятное существо, в реальность которого многие при первой встрече верят далеко не сразу. У лошадей эту масть называют изабелловой, у пегасов она встречается так редко, что обычно её не называют никак. Меценат был желтовато-розового цвета, с розовой кожей и бледно-голубыми глазами. Выпуклый профиль чуть наискось перечёркивала узкая проточина. Если намочить пегаса такой масти, то издалека он будет казаться лысым.
Астория никогда не распространялась о том, где ей удалось найти это диво с высокой оленьей шеей, тонкими ногами и удлинёнными крыльями. Да её, пожалуй, никто и не расспрашивал. Она не из тех, кому хочется задавать лишние вопросы.
А сейчас Астория сидела в седле Мецената, отстегнув привязные ремни, и буравила меня тем особым взглядом, от которого окружающим обычно хочется пасть на колени и немедленно каяться. Неважно в чём.
— Обязательно было делать это во внутреннем дворе? — поинтересовалась она.
Не люблю, когда меня сверлят взглядом. Я подняла голову и пристально уставилась на Асторию в ответ. Слабый ветер, всегда гуляющий в стенах Борея, норовил бросить распущенные чёрные волосы ей на лицо. Серые глаза казались миндалевидными из-за вытатуированных стрелок. На бледных щеках темнели полустёртые ритуальные знаки.
В прошлой жизни Астория была жрицей Матери Снов. Это наложило неизгладимый отпечаток на её внешность, характер и способы ведения переговоров. Особенно на последнее.
— Ну, извини. В другой раз сделаю это в твоей спальне.
Я поднялась на ноги и огляделась. Несмотря на возмущение Астории, внутренний двор не получил никаких повреждений. Арочные мосты, соединяющие донжон с боевым ходом и крытыми галереями на стенах, тоже были целы, не считая горбатого моста, ремонт которого шёл дольше, чем я себя помню. Справедливости ради надо сказать, что это не так уж много времени.
Тантала нигде не было видно, но я не сомневалась, что он успешно преодолел второй прорыв сквозь Завесу. А вот кобыла была рядом.
Она лежала в десятке шагов от меня, разметав крылья и вытянув тонкие ноги. Я быстрым шагом направилась к ней, демонстративно повернувшись к Астории спиной. Та, разумеется, не могла это игнорировать. Она двинула Мецената вперёд, и тот преодолел расстояние до кобылы одним широким прыжком, опередив меня на пару секунд.
Я опустилась на колени рядом с пегасом и погладила чёрную морду. Кобыла часто и тяжело дышала, тонкие ноздри ходили ходуном. Полуприкрытые веки чуть дрогнули, когда я оттянула нижнюю губу, чтобы взглянуть на слизистую.
Земля у меня под ногами была в крови.
Астория окинула раненого пегаса оценивающим взглядом и вынесла категоричный вердикт:
— Не выживет. Добивай.
Я поморщилась в ответ. В этом вся Астория. Покажите ей белое перо, и она назовёт его чёрным.
— Крыло сломано слишком высоко, — уточнила она, заметив, что приговор меня не тронул. — Даже если она выживет, то уже не взлетит.
— Ты говоришь ужасные вещи, — вздохнула я. — Как хорошо, что мне плевать.
— Она не взлетит, — повторила Астория с нажимом. — Никогда. Она бесполезна.
— Ты не могла бы мне помочь?
— Как именно?
— Заткнуться.
Астория оскорблённо замолчала, на время избавив меня от потока пессимистичных пророчеств. В то же время на землю упала огромная тень. Я подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как рыжий пегас камнем падает на землю в нескольких шагах от нас. Только у самой земли он расправил крылья, несколькими мощными взмахами замедляя падение. Но удар всё равно был такой силы, словно рухнула скала. Если бы я стояла, то воздушным потоком от огромных крыльев меня сбило бы с ног.
Пегаса звали Цельс, и он был помесью. Это видно было по его странным, похожим на соколиные, крыльям, щучьей морде с выпуклыми глазами, укороченной пояснице и торчащему хвосту, который он имел привычку от избытка чувств закидывать на спину. Быть может, ему нелегко было парить над океаном, но не существовало пегаса, который угнался бы за ним в воздухе.
Итана спрыгнула с седла, одним движением отстегнув страховку. Она всегда пристёгивалась слабо, как будто ремни и карабины ей мешали. Я слегка поклонилась, встретившись с ней взглядом.
Она кивнула в ответ и опустилась на корточки рядом с раскрытым крылом кобылы, в любой момент готовая отпрыгнуть, если пегас дёрнется. Выбившаяся из хвоста прядь золотых волос упала ей на лицо. Длинные пальцы скользнули по окровавленным перьям.
— Лучевая и локтевая, — она говорила негромко, как всегда. Ей редко приходилось повышать голос, стоя на земле. — Пусть лучше Раф на это посмотрит.
— Не на что смотреть, — возразила Астория. Она не сходила с седла и смотрела на нас сверху вниз, скрестив руки на груди. — Для пегаса это в любом случае приговор. Тем более для дикого.
Итана на мгновение отвлеклась от кобылы и подняла взгляд на меня.
— Где ты нашла её, Ники?
— На Плато Морганы, — я покосилась на Асторию, чтобы не пропустить возмущения на её лице. — Долгая история, командир.
— Так ты для этого туда летала?
Я пожала плечами.
— Не уверена.
Итана погладила взмыленную шею пегаса. Время стало казаться мне густым и тягучим, минуты текли одна за другой, не принося ничего, кроме томительного ожидания.
Мы все слишком привыкли, что Рафаэль оказывается на месте любой трагедии первой, ведомая запахом крови. Но именно сегодня она осталась без пегаса, любезно одолжив Тантала для моей экспедиции на Плато. А Тантал улетел, едва очутившись по эту сторону реальности, и непонятно было, куда именно. Так что его всаднице пришлось добираться пешком по бесконечным лестницам, переходам и воздушным мостам Борея.
Когда Рафаэль всё же появилась, мне показалось, что прошла вечность. Она едва удостоила нас взглядом. Вечно растрёпанные короткие волосы цвета тёмной меди торчали во все стороны, несколько мокрых от пота прядей прилипли ко лбу. Рафаэль не задавала вопросов. Она коснулась сломанного крыла чуть выше раны. Кровотечение остановилось.
Она склонилась над крылом, пальцы зарылись в кроющее оперение.
— Лучевая и локтевая, — повторила она вердикт Итаны мгновение спустя. — Похоже на скрученный перелом, несколько осколков.
Я вздрогнула. Осколки были новостью, но зато сразу стало понятно, как сломалось крыло, и это заставило меня насторожиться снова. Кобыла не упала на крыло, когда её сбили, — скорее, её сдёрнули на землю в полёте, схватив за крыло. Сделать это с помощью рук или механизма, конечно, невозможно.
Астория бросила на меня короткий взгляд, в котором не было сочувствия.
— Ты можешь это починить? — негромко спросила Итана.
Рафаэль помедлила мгновение, прежде чем покачать головой.
— Слишком сложный перелом, — произнесла она как будто в трансе, глядя в одну точку. — И слишком большая потеря крови. Если бы только одна кость… Или хотя бы ниже запястья… Можно было бы попробовать. А сейчас нет. Она не выдержит.
— Или ты, — мрачно добавила Астория.
Я стиснула зубы. Нужно было принять решение, но это было нелегко. Итана поднялась на ноги и подошла ко мне. Я не нашла в себе сил повернуться и посмотреть ей в глаза, и тогда она взяла меня за плечо.
— Эта кобыла нужна тебе? — спросила она. И без того тихий голос теперь был еле слышен. — Это важно?
Я перевела дыхание. От моего ответа зависело слишком многое.
— Да, — произнесла я наконец.
Итана кивнула, словно другого она и не ждала.
— Раф, — позвала она, — ты ведь можешь провести ритуал Возрождения?
Повисла долгая пауза. Мы слышали только шумное дыхание лежащего на земле пегаса. Рафаэль медленно подняла голову. Неестественно яркие голубые глаза на бледном лице чуть светились нездешним светом.
— В принципе, — протянула она, — могу.
Астория фыркнула, будто речь шла о чём-то смешном.
— А его ещё проводят?
— Нет, — ровно отозвалась Рафаэль. — Он входит в список запрещённых Конклавом обрядов. Думаю, даже возглавляет этот список.
— Правда? Значит, он был действенным. Как жаль.
Рафаэль задумчиво взглянула на Итану, потом на меня, потом — на вороную кобылу, и слегка погладила чёрные перья.
— Я проводила его в последний раз лет десять назад, — призналась она. — Отклик был слабым, но он был. Думаю, смогу повторить.
— Даже и не думай! — отрезала Астория.
Я мысленно поаплодировала ей. Если до этой минуты у Рафаэль ещё оставались сомнения, то теперь их точно не было. Даже не надеясь на успех, она взялась бы за дело исключительно из чувства противоречия. В природе не существовало вопроса, по которому они с Асторией могли бы достичь единства мнений.
— Командир, — произнесла Рафаэль спокойным тоном, — мне понадобится несколько пегасов, подходящий фокус и твоё разрешение. Ну и острый нож, конечно.
— Бери всё, что нужно, — разрешила Итана.
— Вы спятили, все вы, — вынесла вердикт Астория. — И ты, Раф, в первую очередь.
Та слегка дёрнула плечом, не скрывая раздражения.
— О, это давно не новость.
— Я тебе запрещаю.
— Я приму это к сведению.
— Этот ритуал опасен.
— Вся магия крови опасна, — пожала плечами Рафаэль. — Её потому и запретили.
— Вы обе отправитесь на свидание с Матерью Снов!
— Отлично, у меня к ней давно назрела пара вопросов.
Астория задохнулась от возмущения, тем самым завершив перепалку. Раунд был ею проигран с разгромным счётом. А Рафаэль, не теряя времени даром, вытащила из-за пояса короткий кинжал.
— Всем разойтись, — велела она. — Мне понадобится свободное пространство.
— Ты собираешься сделать это прямо здесь? — уточнила Итана.
— А где ещё? Тут полно места, а тащить еле дышащего пегаса куда-то — гнилая затея. Так, Ник, помоги мне вправить крыло.
Кобыла взвизгнула и забилась, едва мы приподняли сломанное крыло, но, к счастью, ей не хватило сил подняться. Итана коленом придавила к земле её шею, пресекая всякие попытки встать. Дважды нас едва не сбило на землю, но в конце концов нам удалось вытянуть крыло и сопоставить обломки. Рана при этом снова начала кровоточить, однако Рафаэль сделала неуловимое движение, и струйка крови, стекавшая на землю, остановилась.
— Тори, слезай, — велела Итана, повернувшись к Астории. — Нам нужен Меценат.
— В Дозоре полно пегасов.
— А он ближе всех. Цельс тоже примет участие, — она оглянулась на Рафаэль, уже начавшую чертить кинжалом на траве ритуальные узоры. — Двух пегасов тебе хватит?
— Трёх, — поправила та. — Я свистну Тантала. В общем-то, должно хватить, чем больше — тем лучше. И ещё мне нужен фокус.
— Какой?
Рафаэль ответила не сразу — она стояла, согнувшись пополам, и вычерчивала на земле трилистник.
— Что угодно, что может пропускать через себя большое количество энергии, — сказала она наконец. — И при этом не разрушается хотя бы некоторое время. Салернских кристаллов ни у кого нет? Они бы подошли.
— Можно посмотреть в лаборатории… — протянула Итана.
Астория, спрыгнув за землю, вдруг указала пальцем на меня.
— Вот.
— Что? — переспросила командир.
— Вот он, подходящий фокус. Может без вреда для себя пропускать любое количество сырой энергии. Не горит. Даже не обугливается.
Итана покачала головой.
— Нет, так нельзя.
Я молча пожала плечами. Астория была абсолютно права.
— Почему нельзя? Нигде не сказано, что фокус обязательно должен быть неживым предметом, — возразила бывшая жрица. — Раф, я права?
— В принципе, да, — пробормотала та. — Только у неживых предметов не нужно спрашивать согласия.
— Я согласна, — быстро ответила я.
Итана посмотрела на меня с сомнением.
— Это не опасно? — уточнила она.
— Вся магия крови опасна, — повторила Рафаэль.
Да, добавила я про себя. Поэтому её и запретили.
— Я имею в виду, не опаснее всего остального?
На мгновение Рафаэль даже отвлеклась от своего черчения.
— Ну, нормальный человек, если пустить через него такой поток сырой энергии, сгорит за доли секунды. А ей, думаю, ничего не будет.
Я рассмеялась. Рассуждения Рафаэль всегда потрясающе безжалостны и так же потрясающе точны.
Итана всё ещё сомневалась, но я знала, что она согласится. Оригинальные салернские кристаллы слишком дороги и слишком редки, а современные реплики слишком легко перегорают. Бессмысленно городить огород, когда есть такая простая и дешёвая замена.
Рафаэль свистнула в небо, подзывая Тантала. Свист звучал на грани слышимости для человеческих ушей, и я едва различила его. Но слух пегасов устроен иначе. Несколькими минутами позже нас накрыла крылатая тень. Тантал спускался широкими кругами, не торопясь коснуться земли. Рафаэль тем временем дорисовывала последние руны вокруг своего гигантского трилистника.
Мы расставили пегасов по «листьям» импровизированного клевера, вычерченного кинжалом на дёрне. Вороная кобыла лежала на конце длинного «стебля», вытянув морду вдоль глубоко прорезанной линии. Её глаза были наполовину закрыты, тонкие чёрные ноздри трепетали при каждом вздохе.
Астория смерила получившуюся конструкцию неодобрительным взглядом.
— Это вообще будет работать? — уточнила она. — Фигура какая-то странная.
Рафаэль приподняла бровь, вложив в этот жест всё презрение, на которое была способна.
— Это тебе не деревенское колдовство, когда ты берёшь свечку на палец короче, чем надо, и хлоп — вместо духа покойной бабушки тебе является инкуб и любит до летального исхода, — произнесла она ледяным тоном. — Это наука. Всё посчитано.
— Ну конечно.
Рафаэль махнула рукой, как бы признавая, что собеседница безнадёжна.
— Ник, если ты ещё не передумала…
Я оглянулась на Итану. Та едва заметно кивнула.
— Не передумала.
— Становись на центральную линию. Впрочем, нет, лучше сядь. Тебе нужно касаться пегаса — и под «касаться» я имею в виду «крепко держать».
Я уселась на землю в основании «стебля» нарисованного трилистника и положила голову кобылы себе на колени. На мгновение она приоткрыла глаза и тихо фыркнула. Я погладила чёрный нос.
— Не рассчитывайте на сильный отклик, — напоследок предупредила Рафаэль всех нас. — Это Борей, в конце концов. Здесь действуют свои законы.
Затем она подошла к Танталу и взмахнула кинжалом. Белую шкуру прочертила красная полоса, и по ярёмному жёлобу на шее пегаса полилась тягучая тёмная кровь.
Как заворожённая, я следила за стекающей вниз густрой струёй. Вот кровавая полоса достигла плеча, вот стекла на грудь, вот первые капли упали на землю. Вот тёмный поток, не подчиняясь больше естественной силе тяжести, устремился к вычерченной на траве линии трилистника.
— Кровью её они рождены, — услышала я гулкий, словно доносящийся со дна глубокого колодца, голос Рафаэль.
Ещё один взмах кинжала — и длинный порез украсил изогнутую шею Цельса.
— Кровью её они связаны.
Третий взмах — и кровавая полоса вскрыла вену на оленьей шее Мецената.
— Кровью её они возродятся.
Тёмная кровь растекалась по линиям трилистника, подбираясь к стеблю. Мне щекотал ноздри её тяжёлый, сладковатый запах.
— Кровью её, да будет так.
При последних словах Рафаэль кровавые линии на траве вспыхнули бледно-алым светом.
Как только три светящихся кольца замкнулись, поток устремился вперёд по центральной линии, подбираясь ко мне. Я закрыла глаза, но всё равно видела приближающийся красный свет сквозь сомкнутые веки.
«Её» — это, конечно, кровью Горгоны, подумалось мне в последний миг. Общей праматери всех пегасов. По крайней мере, так гласит легенда.
Потом сияющий поток достиг меня, и в грудь ударил вихрь сырой энергии с той стороны Завесы. От неожиданности я распахнула глаза, но всё равно не видела ничего, кроме чёрного силуэта головы пегаса на своих коленях. Вокруг был только слепящий алый свет.
Затем пришла боль, и я закричала.
Согласно одной версии легенды, пегасы родились из крови убитой Горгоны, пролитой в море. По другой версии, Горгона, придя в реальный мир, родила первых пегасов от земного жеребца, что и дало им такой близкий к лошадиному облик. Как обстояли дела на самом деле, сказать сложно, но все легенды сходятся в одном: так или иначе, все пегасы восходят к одной общей матери, хтоническому чудовищу, известному под именем Горгона.
Рафаэль считает, что именно это позволяет им легче переносить близость той стороны. Возможно.
Легенды сходятся в том, что Горгона либо убита, либо покинула наш мир иным способом. В некоторых мифах говорится, что она вернётся или воскреснет в тот день, когда пегасов не останется. Когда умрёт последний из её детей, Горгона возродится — разумеется, чтобы погибнуть опять, своей смертью дав жизнь новым пегасам. И так до бесконечности.
Это, конечно, легенда. Не думаю, что браконьеры, добывающие кости и перья для планеров, преследуют такую цель.
Но вот то, что благодаря близкому родству среди пегасов возможен ритуал Возрождения, — объективная реальность.
Рафаэль объясняет этот феномен следующим образом: на регенерацию повреждённых тканей необходимо большое количество энергии. Организму неоткуда взять её, кроме собственных резервов, поэтому попытки исцеления тяжёлых ран обычно заканчиваются смертью пациента, а нередко и мага крови, который по глупости взялся за это предприятие. Но для пегасов всё иначе.
Ритуал Возрождения, опираясь на кровное родство всех детей Горгоны, позволяет вместе с кровью черпать энергию из тел здоровых пегасов, используя её для спасения раненого. Фокус, как собирающая линза, сводит воедино несколько потоков и направляет их к телу пациента. Вся загвоздка исключительно в том, чтобы удержать этот процесс под контролем. Сбитый с цели сфокусированный поток может легко порвать Завесу, выпустив в мир все прелести не-реальности. Несфокусированные потоки едва ли приятнее. Наконец, Возрождение просто грозит смертью всем участникам процесса, если провести его неправильно или не остановить вовремя.
Думаю, не нужно объяснять, почему во время Реформации, объявляя магию крови вне закона, Конклав начал именно с этого ритуала.
Рафаэль, впрочем, такие условности никогда не останавливали. Думаю, она не изменит своего мнения, даже если ей лично явится всё Единство и убедительно попросит больше так не делать.
Поток энергии, пройдя сквозь меня, словно через собирающую линзу, ударил в вороного пегаса, проносясь по телу, соединяя разорванные ткани и сращивая сломанные кости. Кобыла дёрнулась у меня в руках, но я продолжала крепко прижимать её голову к себе.
На миг в потоке красного света, слепившего глаза, мне почудилось что-то ещё. Как будто что-то огромное и тёмное шевельнулось впереди, повернув голову, оглянулось через плечо и посмотрело на меня, расправляя гигантское крыло. А потом исчезло.
Видение пропало, и свет померк. Солнечный день во внутреннем дворе Борея неожиданно показался мне серым и тусклым.
Я сидела на траве, прижимая к себе слегка упирающегося вороного пегаса.
Крови не было. Порезы на шеях меринов затянулись. На земле чернел выжженный трилистник. Рафаэль стояла передо мной, с интересом заглядывая мне в лицо. Мне показалось, что её глаза всё ещё тускло горят неестественным светом.
— Ну, — спросила она, — ты ещё с нами?
Я кивнула и отпустила морду кобылы.
Та одним движением вскочила на ноги и прыгнула с места вверх, расправляя огромные крылья. Ударивший сбоку воздушный поток заставил Рафаэль пошатнуться и опереться рукой о землю. Кобыла взмыла в небо. В несколько взмахов она поднялась на уровень стен Борея. Тёплое воздушное течение подхватило её и подняло ещё выше, снося к морю. До нас донёсся пронзительный торжествующий крик.
— Хороша, — произнесла Итана. Она смотрела в небо, прикрывая глаза ладонью, как козырьком от солнца.
Я перевела дыхание и только сейчас поняла, что сердце бешено колотится в груди, а по вискам течёт липкий пот.
— И как ты её ловить будешь? — скептически поинтересовалась Астория, тоже следившая за полётом.
Я пожала плечами. Все мышцы болели, словно я не сидела на земле, а бежала, причём несколько часов подряд.
— Никак не буду. Она скоро сама вернётся.
— Как её зовут, кстати? — спросила Рафаэль.
— Пока никак. Не успела придумать.
Рафаэль воззрилась на меня со справедливым возмущением.
— Что значит — никак? Придумай немедленно, я не могу поставить в своих записях вместо имени прочерк. Да и в списки Дозора её нужно как-то внести.
Я размышляла несколько секунд. Мысли ворочались медленно и лениво, словно пьяные мухи в сиропе, и понадобилось немало усилий, чтобы в голове родилось что-то, похожее на имя.
— Придумала, — сказала я наконец. — Запиши её как Селебрити.
