Серое небо, черные крылья

Истина только в армаде небес Армии сходят на сумрачный лес Тысяча крыльев шумит в небесах Предвосхищая начало конца «Падение Зефира», неизвестный автор

      Кабинет Итаны, как и все остальные комнаты, располагался на самом верху Башни Маяка, которая возвышалась над тем местом, где рукотворные стены Борея срастались со скалами, служившими ему фундаментом. Утёс, на котором её построили, слегка выдавался вперёд, нависая над морем наподобие огромного стенного светильника. Как следует из названия, некогда башня служила маяком, а её верхний ярус был гигантским фонарём этого маяка, где днём и ночью пылало негасимое пламя.       Некоторые говорят, что это самая древняя из башен, построенная намного раньше остальной части замка, именно в качестве маяка, когда здесь были одни только дикие скалы и безумные чайки. И уже после, быть может, спустя века, из маяка вырос Борей, а вовсе не наоборот.       Увы, после определённых событий маяк Борея погас навсегда, а новый, гораздо меньше и скромнее, построили потом в гавани. Башня же пустовала и приходила в упадок до тех пор, пока до фонаря не добралась Итана. По слухам, поскольку эти события происходили задолго до меня, она заявила, что всегда хотела комнату с видом на море, после чего перетащила свои немногочисленные пожитки из донжона в фонарь Маяка.       Лестницы древней башни отличались особенной крутизной, ступени были разной ширины, сколотые и вытертые от времени, и подниматься от подножия до кабинета в фонаре было настоящим испытанием. Для многих новобранцев Дозора оно становилось вступительным экзаменом — я не удивлюсь, если окажется, что Итана именно из этих соображений никогда не стремилась заняться ремонтом лестниц. Быть может, поэтому пользовались лестницей редко. Обычно в Маяк попадали, переходя по галереям на стенах прямо на средние уровни башни. Всадники Дозора предпочитали приземляться верхом на крышу башни и спускались в фонарь оттуда. Сама Итана чаще всего поступала именно так.       Но сейчас нам нужно было поговорить, а ничто иное на свете не даёт такого уединения, как узкая пыльная лестница с кривыми истёртыми ступенями, по которой вы поднимаетесь на бесконечную высоту, дыша в спину и слыша сердцебиение друг друга, которое словно эхом отдаётся от старинных стен.       Я начала свой рапорт, когда мы переступили пыльный порог башни, а закончила где-то на середине лестницы. Ещё целый пролёт Итана хранила молчание, обдумывая услышанное.       — Ты полагаешь, порвать Завесу мог этот человек в капюшоне? — наконец произнесла она.       Я не делала таких выводов, по крайней мере, вслух, но это напрашивалось.       — Вы слышали Рафаэль. Сам характер перелома намекает, что пегаса сбили при помощи магии — сдёрнули за крыло. Отдача при этом вполне могла прорвать тонкую Завесу.       Итана кивнула, хотя у меня перед глазами был только её затылок.       — Но ты этого не видела, — продолжала она.       — Нет. Я видела кобылу уже на земле.       Мы поднялись на одну из площадок с окошком-бойницей. В толще монументальной стены оно больше напоминало световой колодец. Итана остановилась у него и выглянула наружу, туда, где далеко внизу бились о скалы волны первого прилива.       — Какой маг выживет на Плато и сможет сохранить при этом рассудок, Ники?       Вопрос был во многом риторическим. Я пожала плечами.       — Я, например.       — Ты — особый случай.       — Да, помню. Я тварь из-за Завесы.       Итана повернулась ко мне и взяла за плечи.       — Кем бы тебя ни называла Астория, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза, — ты в первую очередь мой друг. Помни ещё и об этом.       — Буду. У меня не так много воспоминаний, чтобы путаться в них.       Мы продолжили подъём. Ноги уже начали ныть от монотонных шагов по крутым ступеням.       — По-хорошему, стоит послать на Плато усиленную экспедицию, — продолжала Итана. — Хотя бы четыре-пять всадников. Фелука не сразу выйдет из устья, если поспешим, мы ещё сможем перехватить её у берега или вблизи острова. Сколько у тебя ушло на дорогу туда?       — Порядка четырёх часов, но нам повезло с ветром. И Тантал был один, — увы, отряд всегда летит со скоростью самого медленного пегаса в нём. — Обратно, конечно, было быстрее.       Итана покачала головой.       — Нет, таким способом добираться туда мы не будем.       — Почему? — удивилась я. — Я могу создать стабильную червоточину, зная расположение свежего разрыва. Аккуратно войдём, аккуратно выйдем. Купол нас защитит.       — След с той стороны… Он большой?       Я пожала плечами.       — Два пегаса пролезли.       — Но ведь не пять.       — Я могу провести их за два раза.       — Нет, не можешь, — она вздохнула. — Прости, Ники, ты туда не полетишь. Мы с тобой завтра отправляемся в Сангину.       От удивления я даже остановилась.       — Нас хочет видеть кардинал?       — Меня хочет видеть кардинал, — поправила Итана. — А ты меня сопровождаешь, потому что тебя он видеть не хочет. Но я, в свою очередь, не хочу видеть армию его рабов, однако увижу — так пусть в наших отношениях хоть что-то будет взаимно.       Я рассмеялась. За последние часы я успела полетать в эфирном пламени по ту сторону, затем меня использовали вместо салернского кристалла в запрещённом ритуале, а теперь ещё нужно встретиться с одним из наиболее высокопоставленных лиц церкви Единства. Обычный день в стенах Борея.       — То есть вы берёте меня, чтобы его позлить?       Итана оглянулась. Она улыбалась.       — Не могу отказать себе в удовольствии. А потом заглянем в Лётную Школу. Ректору тоже что-то от нас нужно.       — От вас, — поправила я.       — Нет, думаю, от нас.       Мы поднялись на уровень первой из трёх галерей, которые опоясывали Маяк толстыми кольцами, придавая ему сходство с игрушечной пирамидкой.       — Вы догадываетесь, что именно?       — Ну, рекрутов он обычно присылает с простым рекомендательным письмом, так что, видимо, хочет избавиться от пары пегасов.       Я не сдержала тяжёлого вздоха. Когда нужно перегнать в Борей с материка пару пегасов, отродясь не сталкивавшихся с северными ветрами, то можно даже не спрашивать, кому придётся это делать.       Лётная Школа в Сангине с давних пор считалась запасным вербовочным пунктом для Дозора, а с расформированием штаб-квартиры на материке фактически стала основным. Предполагается, что ректор направляет в Дозор потенциальных рекрутов, если они смогли сдать первичный экзамен — не знаю, что именно в него входит, но это явно проще, чем постучать во все двери донжона. Неизвестно, в какой момент кому-то из ректоров пришло в голову, что точно так же можно сплавлять в Дозор пегасов, которым не по силам оказались фигуры высшего пилотажа.        — А мы не можем отказаться от такого подарка?       — По закону можем, — отозвалась Итана, — но только при условии, что предложенный пегас не летает. Если он способен продержаться в воздухе полчаса — обязаны принять.       — Буду стоять с секундомером, — пообещала я. — Калеки, опустившиеся на землю через двадцать девять минут, останутся в Сангине. У нас и так почти сотня пегасов и вполовину меньше всадников, которые могут с ними справиться.       — И этого мало, — возразила Итана. — Нужно больше.       — Людей или пегасов?       — Пар.       Я замолкла на минуту, перебирая в уме варианты.       — Могу посадить Лексу на Аргентума. И Роджера — на Данталиона. Ещё могу отдать под всадника Муэтту, она готова, но вы знаете — она очень медленная.       — Ты ведь имеешь в виду Серебристую Чайку, да?       — Она Муэтта, — отрезала я. — Нужно сказать Рафаэль, чтобы переименовала её в списках Дозора. Я не могу подниматься на башню и орать в небо «Эй, Серебристая Чайка, лети сюда, пора работать!». Нужно ввести новое правило — тот, кто даёт пегасам идиотские имена, будет заезжать их сам.       — Подай Раф список переименований, — миролюбиво предложила Итана. — Она обязательно перепишет, как только найдёт время.       — Не думаю, что через триста лет эти изменения ещё будут важны.       Итана рассмеялась.       — Отнесись к ней с пониманием, — попросила она. — У Раф много дел, помимо ведения списков и вправления вывихов новобранцам. А у нас, как всегда, критическая нехватка врачей.       — Тогда почему она не возьмёт учеников?       Смех растаял, как последний снег под лучами апрельского солнца.       — Она брала, — тихо сказала Итана. — Никто не выжил.       Я промолчала.       — Магия крови диктует свои условия, — добавила она. — Одного желания здесь недостаточно. Слабый телом умрёт, слабый духом сорвётся и утратит человеческий облик. Раф говорит, что ты бы справилась, но ты не хочешь иметь с этим ничего общего.       Это была правда, так что я промолчала снова.       Мы поднялись в фонарь, туда, где Итана без лишних церемоний расположила свой кабинет, переосмыслив конструкцию древнего маяка. Гигантские окна в стрельчатых арках, на которых лежала крыша фонаря, давали здесь триста шестьдесят градусов обзора на замок, скалы и море. Алтарь, на котором когда-то пылало негасимое пламя, был сдвинут к востоку и превращён в огромный стол со столешницей из ветви мёртвого кедра. Итана шутила иногда, что мечтает о дне, когда на этом алтаре снова вспыхнет огонь и пожрёт все горы бумаг, которыми его вечно заваливают, но это была грустная шутка — всем известно, что гигантские кедры Озёрного Края не горят.       Здесь пахло смолой, чернильным порошком и растворителем для красок — запах последнего сочился из дальней части кабинета, где за ширмой прятались тяжёлый мольберт и ящик с красками. Живопись была давней страстью Итаны, неприличной для командира Дозора. Капитаны уравниваются в статусе с дворянством, интеллигенцией и правящими кастами, а живопись — удел ремесленников. Скрыв мольберт за ширмой, Итана как будто прятала его от посетителей кабинета, одновременно демонстрируя всему остальному миру. «Смотрите, — говорил этот жест, — я очень стесняюсь своих занятий. Или нет». Своеобразная издёвка в её духе.       — Держи, — обогнув стол, Итана подвинула ко мне стопку бумаги и чернильницу. — Пиши рапорт, на моё имя. Подробно опиши корабль, людей, все особые приметы, какие помнишь. Всё, что кажется важным и не важным. Технические подробности вашего спасения с Плато можешь опустить.       — Это для команды перехвата?       — В том числе. Им нужно знать, с чем предстоит иметь дело.       Я пожала плечами, подтащила к столу кованый табурет и принялась писать. Тяжёлое и жёсткое кроющее перо с крыла пегаса натирало пальцы, но других в кабинете не было — Итана не любит металлические перья. Ей приходится писать много, перья стираются и ломаются часто, а связка сброшенного оперения с пегаса в Борее всегда под рукой.       Пока я строчила рапорт, она прогуливалась вдоль окон, наблюдая, как пегасы над морем играют в восходящих воздушных потоках.       — На ком ты завтра полетишь в Сангину? — вдруг спросила она, обернувшись.       — Не знаю, — честно сказала я. — На ком-нибудь. Кто попадётся под руку. У Данталиона неплохие шансы угнаться за Цельсом.       — Он же никогда не видел городов.       — Ну, заодно и посмотрит.       Я дописала и бросила на бумагу горсть песка. Итана бесшумно очутилась за моим плечом, чтобы забрать страницу.       — Ты написала, что болты, выпущенные рабами в Тантала, прошли мимо, — заметила она, пробегая глазами текст. Лишь богам известно, как ей удаётся так бегло разбирать мой почерк. — Но ты говорила, что они попали и ошейник вспыхнул.       — Не хочу подставлять Рафаэль, если эта писанина уйдёт за стены Борея, — призналась я. — А она же уйдёт, верно?       — Уйдёт, с купюрами, — Итана в задумчивости присела на свободный от горы документов угол стола. — Но о себе ты тем не менее пишешь всё?       Я хмыкнула.       — Ни в одном известном мне государстве не запрещено входить в прорыв Завесы и возвращаться обратно.       — Ну почему же, — в голосе Итаны послышались весёлые нотки, — кое-где запрещено самоубийство.       — И чем карают нарушителя?       Она засмеялась.       — Смертной казнью.       — Суровый приговор, — заметила я, поднимаясь из-за стола.       Мне мучительно хотелось остаться, хотя бы ненадолго. Побыть ещё немного в этом мире красок, кованого металла, кедровых досок и окон в небеса. Но время вышло, формальности были соблюдены, и я не находила предлога, чтобы задержаться дольше необходимого. Меня ждала служба — Итану, впрочем, тоже.       Словно почувствовав моё настроение, она предложила:       — Сыграем в шахматы?       Но я только покачала головой. Это был слишком надуманный предлог. Кто станет браться за вырезанных из кости пегасов, когда в небе ждут настоящие?       — Мне нужно заняться кобылой… Селебрити, — уточнила я, пробуя, как звучит выбранное для нового пегаса имя. Звучало неплохо, по крайней мере, на мой взгляд. — Можно воспользоваться вашей крышей?       — Конечно, — щедро разрешила Итана. — Вот только…       Я задержалась, ожидая продолжения.       — Разумно ли это? — закончила она после выразительной паузы. — У тебя ведь нет седла.       — Так задумано. Она ведь ещё дикая, так что седло может её напугать.       Итана слегка нахмурилась, глядя куда-то мимо меня, в небо за окном.       — А если она напугается без седла? Ты можешь упасть.       — Значит, упаду.       Здесь нечего было возразить. Итана подошла ко мне и положила руку на плечо.       — Будь осторожна, — попросила она напоследок, без сомнения, прекрасно зная, что осторожность меня не спасёт.       Каждого, кто заезжает диких пегасов так, как это делаю я, следует предать смертной казни за неоднократное самоубийство.       — Буду, — пообещала я своему командиру, прежде чем подняться на открытую всем ветрам крышу Маяка.

* * *

      Ветер с моря налетел внезапно, ударил в бок и умчался дальше — рвать флаги и крутить флюгеры Борея. Несколько пегасов, поймав воздушный поток, расправили крылья и унеслись вместе с ним. Мне показалось, что я различила чёрные крылья и серый корпус Данталиона, но это было неважно.       Кобыла опустилась на крышу Маяка в десятке шагов от меня. Она спустилась вертикально и сложила крылья, не сделав по инерции ни шагу после того, как копыта коснулись твёрдой поверхности. Я машинально отметила этот факт. Приземление в точку — сложный элемент лётной школы, и в Сангине тратят немало времени и сил, чтобы научить своих пегасов выполнять его идеально. Селебрити не нужно было учить.       Она ждала меня в небе, зная, что я поднимусь на крышу, — точно так же, как я знала, что она прилетит ко мне. Это было необъяснимое чувство сродни инстинкту, а я привыкла доверять инстинктам.       — Полетаем? — спросила я.       Кобыла подошла ко мне, опустила голову и шумно выдохнула, согревая горячим дыханием колени. Я почесала чёрную шею, покрытую заклейками от высохшего мыла.       — Нужно будет тебя помыть.       Она не возражала. Погладив шею, я поднялась выше, к холке и плечу, где шерсть смешивалась с мелкими перьями. Пальцы зарылись в пух под кроющим оперением на лопатке. Кобыла вздохнула снова и, выгнув шею, попыталась почесаться головой о мой локоть.       Моя рука скользнула вдоль спины пегаса под крыло и нажала на мышцу вблизи головки плеча. Уходя от давления, Селебрити наполовину расправила крылья. Иссиня-чёрное оперение блестело и переливалось на солнце. Я потянула на себя огромное крыло, расправляя его до конца, и машинально провела рукой вдоль нескольких растрепавшихся махов, поправляя бородки. Крыло было большим, хоть и не таким противоестественно длинным, как у Муэтты. Мне это понравилось. Слишком большие крылья лишают пегаса скорости и маневренности в воздухе.       Я взялась одной рукой за крыло и, держась другой за спутанную гриву, вскочила кобыле на спину.       Она выгнула шею и посмотрела на меня, словно недоумевая, как я там оказалась. Я погладила её снова. Это успокоило кобылу. Словно вспомнив что-то, она выпрямилась, вскинула голову и громко закричала в ясное небо. Налетевший ветер толкнул полураскрытые крылья, напружинив перья. Кобыла мотнула головой. Я кожей чувствовала навязчивый зуд, пробежавший по её телу от кончиков крыльев до копыт — вперёд! Вверх! Лететь, не останавливаясь, мчаться в небо, обнимая крыльями воздушный поток.       Я расслабила колени, которые инстинктивно сжимала, удерживая пегаса. Серебрити галопом сорвалась с места и спрыгнула с крыши Маяка.       Несколько секунд продолжалось свободное падение. Море стремительно неслось нам навстречу, далеко внизу пенящиеся волны беззвучно бились о скалы, служившие фундаментом древней башни. Я не слышала ни рокота, с которым набрасывается на скалы первый прилив, ни шелеста, с которым он откатывается обратно, — всё заглушал безумный свист ветра.       Чёрные крылья ударили по воздуху, замедляя падение. Следующий взмах поднял кобылу вверх на половину корпуса. Она продолжала подниматься, набирая скорость. Я сместила вес на бок, вынуждая кобылу заложить вираж и вернуться к оставшемуся далеко внизу Борею. Снова поймав ветер, она спланировала по широкой дуге к северным башням-близнецам и опять начала набирать высоту. Ещё один воздушный поток, образованный промежутком между башнями, ударил нам в лицо, но Селебрити легко пересекла его, повернув крыло боком, и, уйдя в сторону, продолжила подъём. Я невольно рассмеялась. Ветер, ледяной воздух и головокружительная высота опьяняли, заставляя забыть, что подо мной дикий пегас, впервые взявший на спину всадника.       Селебрити летела так, словно родилась в небе и с тех пор касалась земли лишь по несчастной случайности. Управлять ею было легко. Мне приходилось заезжать множество пегасов, но ни один из них ещё не откликался на команды с такой готовностью. Мне начало казаться, что она читает мои мысли.       Я наклонилась, обнимая чёрную шею, и направила кобылу вниз. Она ушла в крутое пике, настолько крутое, что, казалось, из него не удастся выйти без потерь. Солёный ветер трепал гриву пегаса и резал мне скулы тысячей невидимых лезвий, так что приходилось прятать лицо за шеей кобылы. Я подалась назад, и тут же чёрные крылья раскрылись, замедляя падение. Я почти слышала, как гудят от напряжения перья, на которые пришлась нагрузка, в разы превосходящая обычный вес пегаса. Но уже следующий взмах выровнял полёт. Серебрити пронеслась над волнами, касаясь пенящихся барашков кончиками копыт, и вновь набрала высоту с лёгкостью, на которую не был способен ни один из моих пегасов. Во всём Дозоре только Цельс, мелкий и маневренный, падал с неба и уносился ввысь одинаково легко.       Мы снова поднялись над морем и двинулись по широкой дуге, облетая остров. На верхних террасах, которые соединялись воздушными мостами с башнями Борея, паслись пегасы. Некоторые, завидев незнакомый силуэт, взвились в воздух, но быстро отстали. Ветер донёс отголоски их приветственных криков.       Селебрити не отвечала сородичам. Кажется, они её мало волновали.       Мы повернули к бухте и снизились, проносясь над лесом из мачт и реев с зарифленными парусами. В гавани, образованной с одной стороны скалами, а с другой — стеной морского форта, готовились к отплытию рыболовные суда. Самые мелкие, чья осадка позволяла преодолеть подводную преграду на входе в бухту, уже выходили в море. Крупный торговый корабль с двумя грот-мачтами печально стоял на рейде под защитой скал — в гавань он из-за своей осадки зайти не мог.       Когда-то глубокая бухта Борея принимала любое судно. Потом всё изменилось.       Заложив вираж над гаванью, я направила Селебрити к возвышающемуся на скалах маяку — жалкому подобию Башни. Он назывался Северная Звезда и указывал путь к бухте местным рыболовным судам и редким гостям с юга. Звезда была обычным маяком, мало отличающимся от костра на прибрежных скалах. Днём моряки видели солнечный свет, отражённый системой зеркал, яркими бликами мелькавший на горизонте. Ночью и в пасмурную погоду к зеркалам добавлялся огонь в фонаре.       По преданиям, когда в Борее ещё горел древний Маяк, негасимое белое пламя на его алтаре освещало весь сектор, а в ясные ночи его можно было разглядеть с высочайших горных вершин на материке. Это, конечно, сказки. Наверное.       Селебрити пронеслась над маяком, когда зеркала, следующие за солнцем, повернулись, и случайный блик на мгновение ослепил нас обеих.       Лошадь, которой в глаза попадает солнечный зайчик, шарахается в сторону. Пегас в полёте реагирует точно так же. Селебрити провалилась в воздушную яму, на мгновение утратив ориентацию в пространстве. Крылья беспорядочно забили по воздуху в поисках потерянной опоры. Она завалилась влево, закрутилась, утратив равновесие, и начала терять высоту. Чуть ниже восходящий воздушный поток над скалой подхватил её, давая опору крыльям и позволяя выровнять полёт.       Но для меня было уже поздно. Без седла, без карабинов и привязных ремней, способных удержать всадника на спине закрутившегося пегаса, я соскользнула вбок по гладкой шерсти. Руки машинально ухватились за шею кобылы, но я усилием воли заставила себя отпустить её и оттолкнуться как можно дальше от падающего пегаса, чтобы не попасть под удар крыла. Болтаясь на шее, я бы, скорее всего, не дала кобыле выровняться, и тогда нас обеих ждала бы незавидная участь при неконтролируемом падении с большой высоты прямо в море.       Теперь же Селебрити могла стабилизировать полёт и спастись. А я… Я слышала рёв ветра в ушах, чувствовала, как обжигает кожу солёный бриз, и видела стремительно приближающуюся упругую водную гладь. Уже можно было различить пенистые барашки на гребнях волн. Погода грозила ухудшиться в самое ближайшее время.       Пегас может спастись, падая в море, если правильно выставит передние ноги и разрежет поверхность воды, смягчая удар. Для человека такое падение означает смерть.       Несколько мгновений я летела вниз, наслаждаясь близостью смерти. Она казалась почти материальной. Миг, удар, всепоглощающая боль, тьма — и что дальше? Что будет, если я упаду?       Сердце бешено колотилось где-то в горле с силой и скоростью, должно быть, не меньшей, чем у летящего пегаса. Время замедлилось. Полёт затягивался. Мир стал тусклым, поделённым лишь на свет и тень, утратив краски, запахи и звуки. Было только свободное падение и медленно приближающаяся поверхность моря.       Потом я раскрыла собственные крылья, обнимая ими колючий ветер.       Людям не дано летать. Они оспаривают эту простую истину веками. Ничто так не манит, как запретный плод, и людей тянет в небо, словно магнитом. Пегасы и планеры — лишь вершина битвы за небо, которую ведёт человечество с незапамятных времён.       Мои крылья нематериальны. Сквозь них можно разглядеть солнце в ясный день, ночью их пронзает свет лун. Они состоят из сгустившейся тьмы, сплетённых между собой теней, образовавших чёрные перья. Однако они достаточно плотны, чтобы бороться с ветром или играть в тёплых воздушных потоках.       Вот почему я летаю на пегасах без седла. Вот почему я не боюсь падения.       Осознав, что всё это время задерживала дыхание, я перевела дух и стала подниматься вверх, ища взглядом чёрный силуэт Селебрити.       Я управляю крыльями не вполне осознанно. Они подчиняются не разуму, но инстинктам, безошибочно возникая в моменты, когда нужны, и исчезая, как только потребность в них отпадает. Я контролирую их не больше, чем собственное дыхание: мы можем дышать или не дышать какое-то время, но мы ведь не задумываемся при каждом вдохе. Когда они есть, я управляю ими, словно ещё одной парой рук, и это так же естественно, как будто они были всегда. Когда они исчезают, я не чувствую утраты. Я не знаю, откуда они взялись, — они существуют столько, сколько я помню себя. Но это всего четыре года.       Я искала Селебрити взглядом, но она нашла меня раньше. Я услышала пронзительный крик. Кобыла спускалась ко мне с огромной высоты, куда поднялась, должно быть, чтобы лучше видеть происходящее вокруг.       Мы поравнялись, и она замедлила полёт, подстраиваясь под мой ход. Мы заняли построение классического звена из двух всадников. Воздушный поток от её крыльев поддерживал меня точно так же, как мать поддерживает жеребёнка, недавно ставшего на крыло. Селебрити строго держала строй до тех пор, пока её копыта не коснулись крыши донжона.

* * *

      Тьма, пришедшая с моря, накрыла Борей раньше заката. Когда горизонт заволокла чёрная стена надвигающегося шторма, на башнях и террасах закипела работа. Все свободные всадники поднялись в небо, загоняя домой возвращающихся с выпаса пегасов. Перед самой бурей, когда небо потемнело, а ожесточившийся ветер начал рвать сигнальные флаги со стен, вернулась Астория, ведя за собой пятерых двухлеток. Чтобы молодняк не притесняли взрослые пегасы, мы гоняли его пастись на мелкие острова к северо-востоку от Борея.       Астория рисковала не успеть вернуться до того, как замок накроет штормом, и остаться одна с шестью пегасами между шквальным ветром и беснующимся морем. Нельзя было предсказать, как поведут себя двухлетки и захотят ли они вообще подниматься в небо перед надвигающейся грозой. Но она успела, посадив последнего пегаса на стену как раз в тот момент, когда налетевший шквал принёс с собой первые капли дождя.       Молодой пегас дёрнулся, готовый взмыть в тёмное небо, крылья раскрылись наполовину. Роджер, выскочив на боевой ход стены, бросился к нему и успел схватить за гриву. Пегас шарахнулся в сторону, но успокоился и позволил увести себя под защиту надёжных стен башни.       Астория отстегнула ремни и спрыгнула с Мецената, повесив повод на локоть. Остальной молодняк уже уводили вслед за Роджером. Я задержалась на стене, дожидаясь, пока все лишние уши скроются в башне.       — Ты могла не успеть! — раздался со стороны воздушного моста яростный крик, без труда заглушивший шум ветра и шорох расходящегося дождя.       Астория пожала плечами и неторопливо двинулась к мосту, соединявшему стену с тёмной громадой донжона. Погода мало её беспокоила.       — Успела же.       Рафаэль стояла у входа на довольно узкий мост, расставив ноги на ширину плеч и уперев руки в бока. Она была на полголовы ниже Астории, но примерно той же ширины в плечах, и впечатление при желании могла произвести не менее внушительное.       — На острова перед надвигающимся штормом! — голос Рафаэль звенел от гнева. — Я не разрешала сегодня нагружать задействованных в ритуале пегасов!       — И не запрещала.       — Он не железный, в отличие от тебя!       — И не деревянный по пояс, — парировала Астория. — В отличие от…       — Слушай, ты, безмозглая корзина для подношений! — рявкнула Рафаэль. — Опарыш из церковного сортира! Кровяная колбаса с топором!       — Не останавливайся, — флегматично посоветовала Астория.       — Гнойный чирей на кардинальской заднице! Ворона с кладбищенской помойки! И эта женщина запрещает мне исполнять свой долг в крепости, мотивируя это тем, что я могу погибнуть! — Рафаэль нелегко было сбить с намеченного курса. — Переждали бы твои малолетки шторм на островах, ничего бы с ними не случилось, но нет!..       Астория безмятежно стояла под градом эпитетов, отчасти вполне заслуженных, но лишь отчасти. Обычный вечер в стенах, вернее, на стенах Борея.       Я вздохнула, радуясь, что боевой ход пуст и у этой душераздирающей сцены не будет иных свидетелей, кроме меня, неба и ветра.       — Когда закончите называть друг друга всеми словами, которые успели придумать, поднимайтесь в фонарь, — сказала я. — Итана просила передать вам обеим, что ждёт всех нас на ужин, чтобы обсудить сегодняшние события и составить план действий. И заодно обмыть крылья.       — Скажи, что мы будем, — бросила Астория через плечо.       — Скажу.       Я отвернулась и направилась ко входу в башню.       — У нас четыре отряда на боевом вылете! — неслось мне в спину. — Из шести одиночных патрулей вернулись только два! И тут ты, улетаешь за молодняком перед самым штормом, на ослабленном пегасе, кто ты после этого?!       — Бывшая жрица, предательница, отлучённая, клинок Матери Снов, — перечисляла в ответ Астория.       Я могла поставить хвост Селебрити на то, что в душе она откровенно забавляется. Если, разумеется, у неё вообще есть душа.       Маяк окружала грозовая тьма, но вблизи фонаря её рассеивал сочащийся из окон свет. В кабинете ярко горели несколько ламп. Небольшой стол, не кедровая доска на алтаре, а обычный обеденный стол, был накрыт у южной стены. Тристан, пожилой слуга Итаны, безмолвно снял с моих плеч мокрый плащ. Впрочем, он всё делал безмолвно, и причина становилась понятна без лишних вопросов при одном только взгляде на этого человека — шею старика наискось перечёркивал грубый, побелевший от времени рубец.       Я никогда не интересовалась, кто и зачем пытался перерезать ему горло и почему попытка провалилась, но за этим явно скрывалась грязная история. Тристан служил у Итаны как минимум столько, сколько она занимала пост командира Дозора, а, скорее всего, и дольше. Возможно, он прибыл в Борей вслед за нею. Я знала, что она платит ему какое-то жалование, хотя это было странно и бессмысленно — старику явно не на что было тратить деньги в Борее, а за его стены он не выбирался. Он бы прекрасно работал и так, но Итана, не переносившая рабства ни в каком виде, не могла бы этого допустить.       Она что-то писала, стоя склонившись над письменным столом. Придвинутая поближе лампа бросала рыжие блики на золотые волосы и тени — на лицо. Разошедшийся дождь хлестал по окнам, ветер выл, бессильно колотясь в древний фонарь, но здесь, внутри, было спокойно и тепло — насколько вообще может быть спокойно посреди штормового неба.       Сверкнула молния, и почти сразу прокатился близкий раскат грома. Жалобно звякнули хрустальные бокалы на накрытом столе.       Итана подняла на меня взгляд. В зелёных глазах отражались блики от лампы.       — Иногда мне кажется, что ещё секунда — и фонарь разлетится на осколки, — поделилась она. — Но эта башня переживала и худшие шторма.       Я кивнула. Она явно имела в виду не стихию.       Итана помолчала пару секунд и добавила:       — Мне не нравится эта гроза.       — Мы загнали под крышу всех пегасов, — поспешила я успокоить её. — Астория успела привести с островов молодняк.       — У нас ещё остались патрули и боевые вылеты, — напомнила Итана. — Из которых два должны были вернуться сегодня или завтра. А отряд Ванды и вовсе ещё вчера.       Я пожала плечами. Боевые вылеты на то и боевые, что нельзя точно предугадать, с чем ты столкнёшься и как надолго застрянешь, принимая меры и устраняя последствия. Отряды задерживаются, такова жизнь — это не страшно, гораздо хуже, когда кто-то из команды возвращается раньше за поддержкой. Вот это уже повод для беспокойства, потому как означает, что дело дрянь.       — Не станут же они ломиться через шторм, — заметила я. — Сядут где-нибудь по дороге и переждут. Ванда могла предугадать погоду и вообще не поднимать пегасов с континента.       — Могла, — согласилась Итана, но ясно было, что мои слова её не убедили.       Она вернула в чернильницу золотистое перо и выпрямилась, сдвигая на край стола бумаги. Тристан появился сбоку, едва попадая в поле моего зрения, и поставил перед нами поднос с двумя бокалами и графином красного вина. Он двигался незаметно и абсолютно бесшумно — так передвигаются хорошо вышколенные лакеи, а ещё воры и убийцы. У меня не было однозначного мнения насчёт того, к представителям какого рода занятий раньше принадлежал старик.       — За крылья, — сказала Итана, поднимая бокал. Тягучие капли вина стекали по хрустальным стенкам, оставляя за собой широкие полоски.       — За крылья, — согласилась я.       Традиция предполагала кропить вином первые махи нового пегаса, не важно, пойманного, купленного или доставшегося по наследству. В Дозоре справедливо полагали, что глупо обливать вином пегаса, если можно это вино выпить.       — Ты решила, на ком полетишь завтра? — спросила Итана, когда необходимые формальности были соблюдены.       — Если буря к тому времени уляжется?       Итана мягко улыбнулась.       — Не уходи от ответа.       Попытаться всё же стоило. Я слишком хорошо знала, какой будет реакция на мой ответ.       — Я полечу на Селебрити, — произнесла я твёрдо, глядя командиру в глаза. — Не отговаривайте меня. Я знаю, что есть тысяча причин не делать этого, но я хочу лететь на ней.       Итана задумчиво кивнула.       — А седло? — только и спросила она.       Я ожидала не такой реакции. По всем законам мироздания, она должна была меня отговаривать. Полёт до материка на диком пегасе, да ещё в один из крупнейших городов, где небо пестрит планерами, а улицы полны людей и лошадей, — безумие. Даже для меня.       — Седло как-нибудь наденем, — сказала я.       Итана покрутила бокал в пальцах, наблюдая, как плещется по стенкам вино.       — Тебе понравилось летать на ней? — уточнила она.       — Больше, чем на Данталионе.       — Хорошо.       Я посмотрела на неё в упор, не в силах избавиться от ощущения, что во всём этом есть какой-то подвох.       — И всё?       Итана странно улыбнулась.       — Я знала одну девочку, — туманно отозвалась она. — Которая очень любила свободу, потому что знала ей цену. У неё тоже была вороная кобыла, на которую она села однажды и с тех пор летала всегда, хотя могла оседлать любого пегаса. Кобылу звали Эскара.       Она посмотрела на меня, словно ожидая какой-то особой реакции. Я пожала плечами.       — И что с ней стало?       Итана вздохнула.       — Они погибли, вместе.       — Простите.       Она покачала головой и одним глотком допила оставшееся вино.       — Нет, ничего.       Фонарь озарила белая вспышка, древние стены вновь содрогнулись от грохота — молния ударила где-то совсем близко. Я оглянулась, пытаясь рассмотреть во тьме снаружи, куда пришёлся удар, но за стеной ливня ничего не было видно.       — Орлиная башня, — не глядя сообщила Итана. — Там в шпиле молниеотвод.       Она покосилась на часы на столе.       — Рафаэль и Астория обещали, что придут, — сказала я.       — А когда именно, они не уточняли?       Я развела руками.       — Они были заняты — выясняли отношения.       Итана усмехнулась. Ей были не хуже моего знакомы эти сцены.       — Тогда, думаю, мы успеем сыграть в шахматы.       Мы всё же не успели, хотя я умудрилась разменять двух стрелков и пегаса к тому времени, когда Астория с Рафаэль всё же поднялись в фонарь. При взгляде на них у Итаны дёрнулась бровь.       — Вы добирались вплавь? — не удержалась я от вопроса.       — Мы добирались по мостам, — мрачно отозвалась Астория, сбрасывая плащ и вслед за ним куртку, промокшую ничуть не меньше. — Амори вернулся из патруля, на Безупречной. Шторм застал их на полдороги.       Я поёжилась. Нет ничего хуже, чем когда ты оказываешься в одиночестве над океаном и штормовой котёл отрезает тебя от острова.       — Как они сели? — тихо спросила Итана.       Астория собрала волосы в горсть и отжала их над плащом.       — Чудом, — ответила за неё Рафаэль, которой нечего было выжимать. — Врезались в мост и рухнули на него, но хотя бы не мимо. Множество ссадин, синяки, разбитые запястья и перелом лодыжки. Сохнут сейчас у камина, оба.       — Надеюсь, это последний вернувшийся пегас, — добавила Астория. Она покончила с волосами и теперь выливала воду из сапог. — Ветер только усиливается, так что следующему всаднику понадобится уже не её помощь, — она кивнула на Рафаэль, — а моя.       Тристан принёс им обеим сухую одежду из числа безликих мундиров Дозора — тряпки цвета зимнего моря и небелёного льна. Астория стащила через голову мокрую шёлковую рубашку, открыв нашим взорам затейливый узор из ритуальных знаков и старых шрамов.       — Я думаю, — протянула Итана, — не может ли этот шторм быть ответной реакцией…       — На наш сегодняшний ритуал? — уточила Рафаэль. — Едва ли. Если бы мы получили откат, то сразу же, и, скорее всего, не смогли бы об этом рассказать. Здесь что-то иное.       Итана покачала головой.       — Не на наш ритуал. Ники, — обратилась она ко мне, — расскажи, что сегодня произошло на Плато.       Я рассказала.       К тому времени, когда я закончила, Астория уже успела переодеться и занять выжидательную позицию у графина с вином. Рафаэль сидела на одном из кованых стульев, подобрав под себя ноги, и, наклонившись вперёд, ловила каждое слово.       — Нужно было сразу же послать отряд на Плато, — высказалась она, когда я договорила. — А теперь мы отрезаны штормом. Фелука спокойно уйдёт с Внешнего Кольца, и мы никогда не узнаем, кто это устроил и что ему было нужно.       — Или узнаем, — мрачно предрекла Астория. — И нам это не понравится.       — Мне это уже не нравится, — отрезала Рафаэль. — Когда люди стреляют в пегасов, чтобы отрезать им крылья и сделать планер, это мерзко. Когда люди неведомым образом сдёргивают пегасов с неба и рвут Завесу — это опасно.       — А когда мы устраиваем запрещённые ритуалы прямо во внутреннем дворе с риском не просто порвать Завесу, а разнести весь Борей — это, разумеется, нормально, — заметила Астория.       Рафаэль вперила в неё гневный взгляд.       — Не сравнивай!       — Действительно, это несравнимо.       — Мы в любом случае пошлём туда отряд, как только восстановится лётная погода, — прервала Итана их перепалку.       — Отряд, который явится слишком поздно и ничего не найдёт, — скривилась Рафаэль.       — Что-нибудь да найдёт. Всё оставляет следы.       Астория подняла на нашего командира тяжёлый взгляд.       — Кого ты хочешь послать? — спросила она. — Это Плато Морганы, проклятый край мира. Любой, кто чувствителен к силам за Завесой, начинает сходить с ума ещё на подлёте. Ну, кроме тварей из Бездны.       Она выразительно покосилась на меня. Итана вздохнула.       — У нас есть нечувствительные всадники, — напомнила она. — Реми, например.       — Достаточно послать кого-то, кто связан со своим пегасом, — вклинилась Рафаэль. — Это вполне надёжная защита. По крайней мере, для рассудка. Феликс, Эмма, Те’Ами…       Я невольно передёрнула плечами. Связь с пегасом — не такое уж редкое явление в Дозоре, хотя многие небезосновательно считают её безумием. У каждого она своя: чья-то похожа на тонкую нить, другая — на цепь, третья — на переплетение древесных корней, но суть всегда одна: связавший себя с пегасом будет соединён с ним невидимой пуповиной, как мать с плодом. Это даёт известные преимущества, для нас весьма ценные, — например, защищает от сырой энергии из прорывов, а маги не стесняются использовать силы пегасов в своей работе. О недостатках можете догадаться сами.       — Те’Ами на вылете, вместе с Вандой, — напомнила Итана. — Нет, Раф, ты не поняла. Тори имеет в виду, что лететь должна она.       Астория приняла безразличный вид, но это едва ли могло кого-то обмануть. Я примерно понимала её резоны. Если ей удастся найти и догнать браконьерскую фелуку, то выжившие после общения со мной и Танталом участники экспедиции быстро отправятся в тёплые объятия Матери Снов. Вот только человек в капюшоне…       Итану, видимо, посетила та же мысль.       — Но этого не будет, — добавила она. — Мы выберем состав экспедиции, когда полёт станет реально возможен. А пока давайте поужинаем.       Мы так и сделали, разделив на четверых запечённую с яблоками пулярку.       Потом ещё раз выпили за крылья, на этот раз вчетвером. Рафаэль пообещала занести мою кобылу в списки Дозора сразу же, как только найдёт на это время, и заодно — поменять имена нескольким пегасам, которые этого заслуживали, но я не слишком ей поверила.       А снаружи бушевал шторм. Шквальный ветер срывал флаги со стен Борея, у скал, служивших фундаментом башни, ревело беснующееся море. Молнии продолжали бить в Орлиную башню, озаряя фонарь ослепительными белыми вспышками.       Тристан принёс пирог с абрикосами, украшенный сверху вылепленным из теста изображением звезды и крыльев — герба Борея и по совместительству устоявшейся эмблемы Дозора. Наверное, мы накинулись на этот пирог без должного почтения, но нас можно было понять — когда на боевом вылете неделями ешь смесь из яичного порошка с кошачьим молоком, это надоедает.       Очередная вспышка на мгновение ослепила нас, и одновременно с нею прогрохотал громовой раскат. Мы были в самом центре грозы.       — Не хотела бы я сейчас оказаться там, — пробормотала Рафаэль, глядя в кипящее небо за окнами фонаря.       Мы все надеялись, что всадники, возвращающиеся сейчас в Борей, успели сесть до начала бури. Я пожала плечами:       — Хорошо, что мы с Танталом выбрали иной путь.       Астория вдруг резко подняла взгляд от тарелки. Жёсткие серые глаза с вечными «стрелками» уставились прямо на меня с нехорошим прищуром.       — А ведь и правда, — заметила она, — если бы ты не была тварью с той стороны, и не нырнула в прорыв Завесы, сейчас тебя отрезало бы от острова штормом.       Я замерла, поражённая неожиданной мыслью. А ведь верно. С учётом ветра, возвращайся мы с Танталом в штатном режиме, я не успела бы попасть в замок до начала бури. Шторм отрезал бы меня от него, когда я ещё была над морем.       Я не смогла бы вернуться и рассказать, что видела.       — Вызов шторма — не самая сложная манипуляция с погодой… — протянула Итана, задумчиво покачивая в пальцах бокал вина. — Особенно на севере.       Невольно мне вновь вспомнился человек в капюшоне. Человек, который не должен был видеть меня.       — Это мог быть изящный способ устранить лишнего свидетеля, до которого не достанешь из арбалета, — заметила Рафаэль. — Мог быть, но, на мой взгляд, слишком глобальный подход — целый шторм ради одного всадника. Тем более, откуда бы злоумышленнику знать, куда этот всадник направится?       Астория фыркнула.       — Мундир Дозора, боевой пегас под седлом — и в самом деле, куда бы этому всаднику направиться?..       — Без седла, — уточнила я.       — Тем более. Едва ли на свете найдётся два безумца, летающих без седла. Не так ли, командир?       Итана не ответила. Она смотрела куда-то мимо нас, в бушующее небо за окнами, и вся её поза выдавала напряжение.       Я оглянулась.       Среди клубов тёмных туч мелькнуло что-то светлое, как крыло чайки. Вот только нельзя разглядеть чайку на таком расстоянии. И ни одна чайка не поднимется с воды в такую погоду.       — Во имя Великой Матери... — пробормотала Астория, и я поняла, что она тоже разглядела светлый блик среди туч.       — Это либо Радуга, либо Стрела, — услышала я звенящий от напряжения голос Рафаэль. — Тёмных мы бы не увидели.       Не сговариваясь, мы бросились из-за стола к прозрачной стене, пожирая взглядом светлый росчерк в небе. Пегаса швыряло и сносило, но он упорно держал курс к Борею, постепенно снижаясь. Что-то в его полёте было неправильно, и, приглядевшись, я поняла, что именно.       Пегас был неуправляем. Это нелегко объяснить, но нетрудно понять, постоянно видя своими глазами. Управляемый человеком пегас летит иначе. Этот же хаотично кружил над Бореем, борясь с ветром и понапрасну тратя драгоценные силы. Он пытался снизиться, терял высоту, приближаясь к стенам, и снова набирал, уходя от них.       Пегас пытался сесть во внутренний двор Борея, и это лучше хаотичного движения свидетельствовало, что всадник его не контролирует. В шторм спускаться во двор-колодец строго запрещено — слишком много мостов, слишком опасно. При сильном ветре пегасы могут садиться на стены, крыши башен и верхние мосты, а этот целился к подножию донжона. Впрочем, безуспешно.       — Это Радуга, — тихо сказала Итана.       Безобидные на первый взгляд слова прозвучали как приговор. Далёкая Радуга, одна из трёх молодых пегасов Озёрного Края, вместе с Муэттой и Волной, была пегасом Те’Ами. Связанная со своим всадником, она никогда не улетела бы одна. Если бы всадник был жив.       — Она не сядет, — предрекла Астория.       Никто не прокомментировал мрачное пророчество. Мы это и так знали. Бессильные наблюдатели, мы могли только молча смотреть, как пегас кружит над Бореем — до тех пор, пока не устанет настолько, чтобы предпринять отчаянную попытку сесть. И разобьётся. Если только до этого его не зацепит молния.       На свете нет ничего страшнее бессилия.       Я следила за светлым росчерком в небе ещё мгновение, прежде чем развернулась на каблуках.       — Я посажу её.       Кто-то схватил меня за плечо. Я сбросила руку, не оглядываясь.       — Ты погибнешь вместе с Радугой, — заявила Астория. — Притом бесполезно.       — Значит, погибну, — огрызнулась я. — Что передать Матери Снов при встрече?       Она не ответила, зато ответила Итана.       — Кого ты возьмёшь? — спросила она.       Я мысленно отметила тот факт, что она не попыталась меня отговорить. Должно быть, понимала, что не выйдет.       — Муэтту, — ответила я после секундного размышления. — Только её крылья годятся для такого ветра.       Мгновение Итана колебалась, словно раздумывая, не приказать ли мне остаться. Затем кивнула.       — Удачи, Ники.       Я оглянулась через плечо, ища взглядом упрямый светлый росчерк в небе. А затем побежала.

* * *

      Пегасы могут летать в дождь. Вода скатывается с их оперения, не нарушая ровной поверхности прочно сцепленных между собой бородок. Шерсть, правда, намокает, но что такое вес мокрого хвоста для огромного пегаса, способного без труда нести в небе всадника?       Я промокла до нитки, пробегая по воздушному мосту, но мне было всё равно. Неблизкий путь по стенам и галереям занял у меня не больше десяти минут. Не оглядываясь и не давая объяснений, я пересекла огромный каминный зал, где грелись у синеватого огня всадники со своими пегасами, и бросилась наверх. Широкая винтовая лестница обнимала гигантскую трубу камина, по которой двигался вверх горячий воздух. На верхних ярусах было тепло, едва ли не теплее, чем у самого камина внизу, и я взмокла снова, на этот раз от пота, когда наконец добралась до Гнезда.       По сути своей Гнездо — всего лишь гигантское стойло, застеленное соломой, где обычно спят рождённые в неволе пегасы. Дикие, которых приручили уже оперёнными, предпочитают ночевать под открытым небом, свернувшись калачиком где-нибудь на крыше или террасе и прикрыв голову крылом. В Гнезде они только изредка прячутся от дождя или снега.       Стоило шагнуть через порог, как меня обступили со всех сторон. Переступали копыта, шуршала солома, шелестели перья, и ко мне тянулось сразу множество любопытных носов. Они горячо дышали в ладони, шарили по карманам, толкались и фыркали, оспаривая друг у друга право завладеть мною первыми. Ещё минута ушла на то, чтобы погладить эти носы и протолкаться через них, отделив одного пегаса от толпы.       Муэтта толкнула меня носом под руку. Она была чуть выше Мецената, с похожей высокой шеей, но более грубой лобастой головой. Серебристо-серая шерсть на ногах становилась чёрной, чёрными были грива, хвост, ремень на спине и перья на плечах. И, конечно, крылья.       Огромные, длинные и острые, куда длиннее, чем у Мецената, крылья придавали ей в полёте сходство то ли с чайкой, то ли с буревестником. Она умела подолгу парить над неспокойным морем, не уставала в долгих перелётах, но вот скорость… Скорость полёта определённо не была её коньком. Она напрямую зависела от скорости ветра. В штиль я с трудом поднимала упирающуюся кобылу в небо.       Теперь её час настал. Я взяла со стены первую попавшуюся уздечку с болтающимися на поводе «усами» мартингала — необходимая предосторожность, чтобы повод в полёте не перелетал через шею. Затем седло — одно из дежурных дозорных сёдел, лишённое опознавательных знаков и вообще всякой индивидуальности, кроме пары потёртостей на передней луке. Толстый войлок мягко обнял плечи и спину кобылы. Я привычно проверила карабины и ремни, застёгивая нагрудник и слегка затягивая три кожаные подпруги. Спинной ремень соединился с карабином на подхвостнике, «усы» мартингала — с кольцом на подперсье. На седле не было стремян, хотя на многих они бывают — невозможно нанести точный удар без надёжной опоры на стремя. Но мне это было не нужно.       Я сняла с передней луки обвязку и застегнула ремни на поясе и на бёдрах. Глухо звякнули карабины и пряжки.       Седло пегаса не похоже на сёдла земных лошадей — у большинства даже нет ленчика, он просто мешал бы свободному ходу крыльев. Седло — это ремни, карабины и снова ремни, и то небольшое сидение, на котором между двумя луками размещается всадник, нужно лишь для лучшего крепления этих ремней. Встречаются сёдла и без него.       Я взялась за гриву, чтобы запрыгнуть в седло, и тут произошло непредвиденное.       Муэтта, всегда первой рвавшаяся в полёт, как только начинало волноваться море, попятилась. Я машинально потянула её вперёд, но кобыла, сделав шаг, мотнула головой и попятилась снова.       «Я люблю ветер, — будто говорила она, — но я не самоубийца. Я не полечу прямо в грозу».       Я почесала серебристую шею.       — Давай, девочка. У тебя получится. Этот шторм как раз для твоих крыльев.       Она всхрапнула и осадила ещё на пару шагов. Это было немыслимо — Муэтта, которая не хочет летать. Но я её понимала. Это предприятие и в самом деле было чистой воды самоубийством.       Но Радуга была там, одна, потерянная в обезумевшем небе. После битвы с ветром, после долгого перелёта с материка — на сколько хватит её сил, прежде чем она ослабеет и сдастся, а потом разобьётся о мосты в отчаянной попытке сесть? Я обязана была дать ей шанс.       — Идём, — я потянула упирающуюся кобылу вперёд, чтобы подвести к проходу на карниз. Быть может, порывы ветра и запах шторма заставили бы её пересмотреть своё решение. — Ты нужна мне, именно сейчас. Никто не справится с этим ветром, кроме тебя.       Муэтта раздула ноздри и, прижав уши, попятилась. Она боялась, и это было мне внове. При всех её недостатках, Муэтту нельзя было назвать пугливой.       — Вперёд! — рявкнула я, тычком под крыло продвигая пегаса вперёд. Волей-неволей кобыле пришлось пройти несколько шагов. Я была в шаге от того, чтобы ударить её.       Что-то горячее ткнулось мне в плечо и шумно выдохнуло в шею. Я скосила глаза и увидела чёрный силуэт.       Рядом стояла Селебрити. Судя по мокрой гриве, она совсем недавно скрылась в Гнезде. Я машинально подняла руку, чтобы погладить чёрную морду. Кобыла гыкнула и толкнула меня под руку носом, а потом резко повернулась к выходу на карниз.       «Полетим?» — спрашивали меня её настороженные уши, поднятая голова и дрожащие в нетерпении крылья.       Вся поза пегаса выдавала готовность к прыжку. Наружу, под дождь, навстречу обезумевшей стихии. Селебрити скосила на меня один глаз и призывно гыкнула снова.       Мгновение я колебалась, а затем стащила с Муэтты уже готовое к полёту седло.              Мы летели сквозь шторм, и я не могу назвать этот полёт самым приятным в своей жизни.       Ветер сбивал кобылу с курса, дождь заливал глаза. За стеной дождя и в пелене низко опустившихся над Бореем туч невозможно было рассмотреть светлый росчерк крыльев в небе. Чтобы увидеть Радугу, мы должны были подняться выше — и Селебрити послушно поднималась, упрямо двигаясь наперекор стихии.       Молния ударила в Орлиную башню, ослепив нас. Меня на мгновение оглушило раскатом грома, но кобыла даже ухом не повела. У меня зародилось подозрение, что она наслаждается безумным полётом.       Она поднялась под облака и пошла на вираж вокруг донжона, несмотря на отчаянные попытки ветра снести нас к юго-западу. Я смотрела вниз, но по-прежнему не видела светлых крыльев Радуги. Думать о худшем не хотелось.       Оставался только один выход. Я закрыла глаза, на миг оставив своё тело на произвол судьбы, и огляделась вокруг иным зрением.       И здесь, в мире, не ограниченном восприятием органов чувств физической оболочки, Борей выглядел иначе.       Башни вытягивались ввысь и пронзали небеса. Они росли на скалах, крепко впиваясь корнями в кости острова, и срастались с ним, образуя единое целое. Внутренний двор темнел внизу чёрным провалом, в котором ярко светился контур выжженного трилистника — отпечаток сырой энергии с той стороны. На месте горбатого моста, ремонт которого так затянулся, чернел обугленный остов. По акведуку, подводящему в замок воду с гор, вместо привычного ручейка нёсся бурный поток.       Шторм вокруг нас трещал и ревел, тучи переливались всеми оттенками багрянца, как будто их подсветила энергия, прорвавшаяся с той стороны Завесы. Но это было невозможно. Потому что я видела Завесу над Бореем.       Тонкая и прозрачная, как вуаль, на Плато Морганы, плотная на большинстве островов и потоньше — на континенте, здесь, вблизи замка, она была невероятно толстой, непрозрачной и надёжной. Мне пришло в голову сравнение с куском кожи, натянутым на барабан, вот только эта кожа была жива, пронизана сетью капилляров и упруга. Любой прорыв в ней моментально затягивался, зарастая так быстро, что не оставалось даже шрама, сформированного рубцовой тканью. Там, где мы с двумя пегасами сегодня прорвались в материальный мир из не-реальности, не осталось даже царапины.       Я машинально отметила этот факт и тут же забыла о нём — потому что нашла наконец то, что искала.       Радуга ещё держалась в небе. Острые, как у Муэтты, но не такие гротескно огромные крылья ещё удерживали её в безумии шторма. В оперении зияли прорехи. Я насчитала по меньшей мере пять недостающих махов — неприятная потеря, вдвойне неприятная тем, что сломать маховое перо пегаса без острых инструментов или больших рычагов почти невозможно. Кобыла была ранена — на левой лопатке, на крупе и груди чернели раны, но дождь смыл кровь.       А ещё я поняла, что мы ошиблись, предположив, что Те’Ами погибла, если неуправляемый пегас вернулся в Борей один. Потому что кобыла оказалась не одна.       Всадница лежала у неё на шее, нарушая равновесие, что давало пегасу дополнительный крен влево. Сложно было судить, жива она или нет. Я решила исходить из того, что жива. Это усложняло задачу.       Я открыла глаза в своём теле, обнаружив, что за секунды, потраченные на разведку, Селебрити успело значительно снести в сторону. Вокруг по-прежнему была мокрая ледяная тьма, но это не имело значения. Теперь я знала, где Радуга, даже не видя её. Меня вело чувство направления, такое же, как у пегаса.       Я сжала колени и корпусом развернула кобылу на девяносто градусов. А потом направила вниз.       Мне нужно было дать Радуге увидеть сородича в небе, а для этого следовало подлететь очень близко, в идеале — пересечь её курс на опасном расстоянии, проще говоря, подрезать. При таком ветре это было рискованно, но у меня не оставалось выбора — вороного пегаса сложно разглядеть в штормовом небе.       Мы заняли позицию прямо над Радугой, так что я могла уже физическим зрением разглядеть прорехи в оперении. Однако кобыла внизу нас не видела. Нужно было спуститься ниже, но тогда уже мы рисковали потерять её из виду.       Я решила пересечь её курс под углом и направила Селебрити вниз. Мы пронеслись пред носом кобылы так близко, как это было возможно. Но тщетно.       Радуга нас не видела. Я обернулась в седле и засвистела, отчаянно пытаясь привлечь её внимание, но свист потонул в шуме ветра.       На помощь неожиданно пришла Селебрити. Она вытянула шею и закричала. Крик пегаса, пронзив облака, на мгновение оглушил меня. А едва снова обретя слух, я уловила ответный вопль.       Радуга услышала зовущего её сородича и наконец нашла нас в небе. Стадный инстинкт заставил её повернуть вслед за другим пегасом, даже незнакомым. Теперь оставалось лишь вести её в нужную сторону, что я и сделала, позволяя Селебрити набрать высоту.       Несколько раз Радуга оглядывалась и колебалась, разрываясь между необходимостью вернуться домой и инстинктом, предписывающим в бурю следовать за табуном. Но Селебрити звала её снова, и кобыла, пусть неохотно, направилась за нами.       Я уводила её прочь от Борея.       Нужно было выбрать безопасное место для посадки — подальше от скал и поближе к людям. Радуге, да и Те’Ами, если она всё же была жива, нужна была помощь. Я не могла посадить кобыл на диком склоне и ждать окончания шторма, а Радуга едва ли сумела бы вновь подняться небо. У меня не осталось права на ошибку.       Террасы для посадки не годились — слишком далеко и слишком сложно спуститься по земле. Не годились и поля на южных склонах, хотя там ветер был слабее. Машинально, повинуясь скорее инстинкту, чем доводам разума, я повернула Селебрити к порту.       Свет Северной Звезды едва пробивался через окружающий нас мрак. Бухта была усеяна огоньками кормовых фонарей на рыбацких судах, вернувшихся домой, спасаясь от непогоды. В гавани ветер слабел, хотя его всё же хватало, чтобы гнать внушительную волну, перехлёстывавшую через пирс.       Мы снизились, скользя над мачтами мелких судов. Как только ветер ослабел, кобылы явно почувствовали себя увереннее. Я судорожно оглядывалась в поисках места, куда можно было бы направить пегасов, чувствуя, что обессиленная Радуга вот-вот примет своё, едва ли удачное, решение, и тогда мне придётся её ловить.       Боковым зрением я заметила вспышку, но это была не молния. Из-за крыла, закрывавшего обзор, нельзя было рассмотреть, где она появилась. Пришлось заложить вираж, чтобы развернуть Селебрити, и тут же вторая вспышка, ярко-жёлтая, подсветила небо над скалами, быстро погаснув под дождём. Но я успела рассмотреть её. Сигнальная петарда!       Я направила кобылу к скалам, и Радуга неохотно, сильно отставая, последовала за ней.       Третья петарда вспыхнула, когда мы уже подлетали, осветив лишённые парусов реи огромного корабля. Прежде чем она погасла, я рассмотрела матросов, с муравьиной ловкостью карабкавшихся по грот-мачте. На двух мачтах уже недоставало части такелажа.       Селебрити пошла на вираж над судном, снижаясь, и провалилась в воздушную яму. В несколько взмахов она выправила полёт, но теперь я поняла, в чём дело и зачем с корабля запускали петарды.       Здесь, под защитой скал, где стало на якорь монструозное судно, почти не было ветра, а волна слабела. Должно быть, парусник затащили в эту мёртвую зону завозом. Риск зацепить такелаж всё ещё был, но размеры корабля позволяли пегасам, умеющим приземляться в точку, сесть на палубу перед первой грот-мачтой.       В подтверждение моей догадки на флагшток взвилось и заполоскалось на слабом ветерке жёлтое полотнище.       «Садитесь», — сигналили нам с корабля.       Лучшего варианта не предвиделось, и я подчинилась, направляя пегасов вниз. В крайнем случае, рассуждала я, если Селебрити испугается качающейся палубы или людей на борту, мы просто доберёмся до берега вплавь.       Однако она не испугалась. Чудом проскользнув между невидимыми в темноте канатами, Селебрити приземлилась на палубу, как и тогда, на башне, не сделав ни шагу после того, как копыта коснулись настила.       Радуга же сделала два шага. Её шатало. Нас понемногу окружала команда, но я, не обращая внимания на людей вокруг, расстегнула скользкие карабины на обвязке, спрыгнула со своей кобылы и бросилась к едва стоящей на ногах Радуге.       Та начала подозрительно подгибать ноги. Я пихнула её в плечо.       — Не вздумай здесь ложиться! — потребовала я, понимая, что если она ляжет, то обратно поднимется нескоро. — Дай хотя бы снять седло!       Но раньше седла нужно было снять всадницу. Я взгромоздила неестественно лёгкое тело девушки себе на плечо и принялась отстёгивать привязные ремни.       Те’Ами была жива. Я чувствовала слабое дыхание и слышала, как бьётся её сердце. Она оставалась без сознания, но это в создавшейся ситуации было, пожалуй, не так уж плохо — по ряду причин.       Я наконец справилась с ремнями и стащила её с седла, взвалив на плечи, как мешок с мукой. С копны длинных волос Те’Ами на палубу струйкой стекала вода. Я отступила на шаг от Радуги и огляделась.       Экипаж гостеприимного судна обступил нас широким полукругом, но продолжал разумно держаться подальше от пегасов. Только одна высокая фигура вышла вперёд и приблизилась ко мне вплотную. Её лицо скрывал капюшон плаща-дождевика. Я невольно попятилась — такие фасоны с некоторых пор резко перестали вызывать у меня доверие.       — Не узнаёшь? — произнёс вдруг знакомый голос, и загадочная фигура откинула капюшон.       И я узнала. Узнала светло-русую косу, серо-голубые, как льдинки, глаза, россыпь бледных северных веснушек на светлой коже и старый шрам на обветренной скуле.       — Шайне!       — Капитан Шайне, — поправила меня женщина. — Но для тебя можно просто Хельга.       — Роджер будет счастлив, — пробормотала я. — Извини, что не лезу с рукопожатиями: руки заняты.       — Вижу, — коротко ответила Хельга. — Куда тебя провести?       — Куда-нибудь, где суше, чем здесь. И пегасов тоже.       Едва ли такое место на корабле сложно было найти. По большому счёту, мокрее, чем на палубе, было теперь разве что за бортом.       — Мне нужно осмотреть двух раненых, и одна из них будет отмахиваться крыльями, — добавила я.       Хельга кивнула и, не тратя больше времени на разговоры, повела нас в направлении юта. Я свистнула, и кобылы, поначалу неуверенно переступая по деревянному настилу, двинулись следом за нами. Замыкала шествие возбуждённо перешёптывающаяся матросня.              Конюшня на борту была рассчитана на приземистых северных лошадок с мохнатыми ногами, а не на рослых пегасов.       — Стойла узковаты, — заметила Хельга. — Но, думаю, они поместятся. Вдоль.       Кобылы поместились, хотя законные жители конюшни, те самые лошадки в количестве двух голов, посмотрели на них без восторга. Пегасы земных собратьев и вовсе игнорировали. Радуга немедленно улеглась на охапку чистой соломы, предложенной в качестве корма, сунула морду под крыло и заснула. Селебрити, удивительно спокойная для дикого пегаса, впервые оказавшегося на судне, да ещё и в тесном, тёмном пространстве трюма, принялась грызть доски, из которых было сколочено стойло.       — Не грызи, — велела я. Кобыла посмотрела на меня, словно раздумывая, ей это было адресовано или нет, и снова укусила доску.       Пришлось ткнуть её пальцем под крыло. Она вздохнула, фыркнула, опустила голову и начала искать колоски в соломе под ногами.       — И часто она бывает на борту? — поинтересовалась Хельга, наблюдая за этим.       — Сегодня — впервые в жизни, — сообщила я.       — А.       Устроив пегасов и убедившись, что раны на шкуре Радуги не опасны, я смогла наконец заняться Те’Ами — по крайней мере, перенести её из рубки в каюту. Хельга предложила помочь или даже привлечь матросов, хотя весила Ами не больше барана, да и ростом его превосходила незначительно. Пришлось, закончив с перемещениями, обрисовать ей суть проблемы, пока благие намерения капитана не привели к тому, к чему приводят всегда.       — Правило первое: никто не должен к ней прикасаться, — объяснила я, устраивая Те’Ами на подвесной койке. — Правило второе: желающий сохранить рассудок в целости не должен к ней прикасаться в первую очередь. Правило третье: если уж прикосновений не избежать, не допускай контакта открытой кожи. Используй перчатки, длинные рукава, всё такое.       — Но ведь ты сейчас её касаешься, — резонно заметила Хельга, наблюдая, как я с трудом освобождаю непослушное тело от мокрой и пропитанной кровью одежды.       — Это пока она без сознания, — пояснила я. — И потом, кто-то ведь должен. Не делай, как я.       — Не буду, — заверила она. — И всё же, в чём дело?       Я наконец победила мокрые тряпки и поднесла поближе лампу, чтобы рассмотреть раны. На лопатке и на бедре они были чистыми, с едва заметной краснотой вокруг, и уже схватились аккуратными чёрными струпьями. Плечо выглядело хуже — глубокий, до кости, рваный разрез, оставленный прошедшим вскользь наконечником стрелы, ещё сочился сукровицей. Рука была горячей, и вокруг раны нарастал серьёзный отёк.       Этой раной я и занялась в первую очередь, жалея, что рядом нет Рафаэль. Та справилась бы за минуты, а я ковырялась, должно быть, четверть часа. Из-за отёка края раны не смыкались. Наконец я бросила это бесполезное занятие, наложила повязку и оставила как есть. Пусть потом Рафаэль сама разбирается.       Хельга тем временем изумлённо рассматривала рану на бедре Ами. Её можно было понять — выглядел порез крайне странно.       — Какое оружие могло оставить такой след? — спросила она меня. — Да ещё и не повредив одежды?       Я усмехнулась.       — Самое страшное оружие на свете, поверь.       Хельга посмотрела на меня с недоверием.       — Разум, — пояснила я.       — Чей?       — В данном случае — её собственный, — я вздохнула и накрыла Ами одеялом, пряча странные следы на её теле. — Помнишь три правила? Они не мной придуманы.       Я поставила лампу на место. По лицу Хельги видно было, что её разбирает любопытство, однако она не задавала вопросов — то ли в силу природной сдержанности, то ли ожидая, пока я сама всё выложу.       Кто-то в любом случае рассказал бы ей — не я, так Роджер. И, в конце концов, нам предстояло работать вместе. Этими нехитрыми аргументами я убедила себя, что Хельга имеет право знать.       — Это не раны, — сказала я в конце концов. — Кроме той, что на плече. Это стигматы.       Хельга уставилась на меня во все глаза.       — Что?       — Стигматы, — повторила я. — Они нанесены не оружием. Вернее, оружием, но не ей.       Капитан с минуту молча смотрела на меня, явно пытаясь осознать сказанное.       — Я запуталась, — призналась она.       — Видела рану на крупе Радуги? — спросила я. — Она примерно в проекции четырёхглавой мышцы, над коленом. У Ами на бедре стигмат от неё. Одна рана, разделённая на двоих. Так же как у Радуги на груди — след от этой, — я кивнула на перевязанное плечо.       — Что-то далековато, — с сомнением произнесла Хельга.       Я пожала плечами.       — Мы с пегасами немного анатомически различаемся. У них и лопатки по бокам туловища.       Хельга задумчиво потёрла шрам на скуле.       — Интересно, а если она ключицу сломает, что будет?       — Не советую проверять.       Она хмыкнула, поднялась с табурета, на котором сидела прежде, и принялась мерить каюту шагами от стены до стены. Много шагов ей не требовалось.       — Так происходит с каждым, кто связан с пегасом? — наконец спросила она.       — Нет. Только с ней, — я покосилась на Ами, но та пока что не пришла в себя. — Не будешь болтать, если я скажу?       Хельга усмехнулась.       — Я, вроде, не болтлива.       — Те’Ами — контактный телепат, — сообщила я. — Срабатывает при контакте кожи с кожей.       Хельга остановилась, посмотрела на меня, потом на Ами, потом снова на меня и витиевато выругалась. Ругалась она на северном диалекте, так что многие местные выражения остались мне непонятны.       — Ты могла сказать раньше! — заявила она.       Я пожала плечами.       — Я сразу предупредила, что не надо её касаться. Ты могла догадаться раньше.       Она покачала головой.       — Знаешь, я всё ещё живу одной ногой в нормальном мире, где на пегасах летают только над сушей, пространство и время не рвутся на куски от неосторожного движения, по лесам не бегают тронутые Бездной уроды, маги крови не ходят спокойно по улицам средь бела дня и жрецы не орут в небо, как гребли они всех своих богов.       — Мы занимаемся всей этой дрянью, чтобы тот нормальный мир для твоей ноги продолжал хоть где-то существовать, — напомнила я.       — Знаю, — вздохнула Хельга. — Но всё равно это зверски выбивает из колеи, честно говоря. Кстати, Роджер в замке?       Это было совершенно не кстати, но я не стала ей об этом сообщать.       — В замке. Как только уляжется буря, я полечу туда за Рафаэль. Могу взять запасного пегаса, и ты поднимешься вместе с нами.       — Ни за что! — открестилась Хельга. — Чтоб я ещё раз села на эту зверюгу? Спасибо, не надо. Видела лошадок в конюшне? Я сяду на одну из них, подожму ноги и поднимусь в замок сама. По земле.       — Это будет впятеро дольше, — заметила я. — Вшестеро, если дороги размыло, а их размыло.       — Ничего, я потерплю.       — И как ты доставишь лошадку до берега, если вы даже в бухту зайти не можете?       — Лебёдка и судно поменьше творят чудеса.       Я отвернулась, пряча ухмылку. Хельга — странный человек. Из неё получился бы прекрасный всадник, не будь она моряком до кончиков ногтей. У навигации и полёта много общего, только вот она так не считает.

* * *

      Рассвет я встречала на баке. Шторм утих за пару часов до этого, и сквозь рваные тучи начало проглядывать светлеющее небо. Я лежала на влажном от недавнего ливня бушприте, почти горизонтально вынесенном над носом корабля, и смотрела в небеса. Внизу, и довольно далеко внизу, под высоким носом судна, шептало море, слегка раскачивая огромный корабль. Пахло солью, смолой и свежим бризом.       В таком положении меня и нашла Хельга. Она наклонилась вперёд, опираясь на фальшборт, и поинтересовалась:       — Тебе удобно?       Я развела руками, держась в выбранном положении только за счёт собственного веса. Мне нравилось ощущение жёсткого дерева между лопаток.       — Вполне.       Хельга покачала головой.       — Я думала, ты полетишь в замок сразу же, как только утихнет ветер.       — Он утих ещё ночью, — пояснила я.       — И?       Вместо ответа я показала рукой в небо. Хельга задрала голову.       Над судном, то уменьшая, то вновь расширяя круги, носились два пегаса: серый, с орлиными очертаниями крыльев, и вороной, чуть крупнее, с более острым крылом. Они играли, поднимаясь выше скал, укрывших корабль, туда, где их мог подхватить ветер.       — Ты привела Рафаэль, — Хельга слегка нахмурилась. — А мне почему не сказала?       Я пожала плечами.       — Твои ребята сообщили, что ты спишь. Не хотела будить.       Она посмотрела на меня в упор.       — А ты? Ты спишь вообще?       — Редко, — призналась я.       Пришлось покинуть уютное место на бушприте и, перебравшись через фальшборт, спрыгнуть на влажный деревянный настил. Хельга смерила меня оценивающим взглядом.       — Я всё ещё жду, что кто-нибудь из вас объяснит мне, что происходит на этом острове, — заявила она.       Я снова развела руками.       — Поверь, мы бы объяснили, будь это объяснимо. Пойдёшь со мной?       — Куда?       — К Те’Ами, конечно. Рафаэль должна была уже закончить.       Она и в самом деле закончила. Те’Ами сидела на койке, свесив ноги, и как раз пыталась разобрать спутавшиеся волосы редким гребнем. На плече у неё розовел свежий шрам. Заметив нас, она приветственно улыбнулась, но глаза остались холодными.       — Жить будет, — ответила Рафаэль на мой вопросительный взгляд. — Привет, Хельга. Познакомься с Те’Ами. Ами, это Хельга Шайне, капитан… — она вновь повернулась к нам: — Как называется твоё новое приобретение?       Хельга не без гордости произнесла название на северном диалекте.       — …капитан «Солнечной Тьмы», — закончила Рафаэль.       — «Затмение» же, — вздохнула Хельга. Должно быть, у неё не впервые возникали трудности с переводом.       — Так загадочнее звучит, — возразила Рафаэль. — Ладно, Ник, раз ты вернулась, то мы можем наконец начать. Верно?       Она бросила на Те’Ами выразительный взгляд. Та кивнула.       — Начать что? — насторожилась Хельга.       — Ами отказывается рассказать мне, что произошло на континенте, — пояснила Рафаэль, разводя руками. — Хотя это вроде бы важно и срочно. Утверждает, что скажет только ей.       Она показала на меня. Я едва удержалась, чтобы не сделать кислую мину. Как обычно.       — Это рутинная процедура, — пояснила я для Хельги. — Так бывает почти каждый раз.       — Мне выйти?       — Лучше сядь, — предложила Рафаэль. — Это ненадолго. Возможно, будет немного криков, стонов и крови из глаз, но мы затем и поручаем это приятное дело Ник, чтобы свести побочные эффекты к минимуму.       — Побочные эффекты чего?       — Увидишь.       Я подошла к койке и уселась на пол, протягивая Те’Ами руку. Та отложила в сторону гребень и сделала жест, выражающий извинение.       — Ладно, я уже привыкла.       Ами слегка покачала головой.       «Спасибо, что спасла нас», — показала она жестами, имея в виду себя и Радугу. Рафаэль явно выложила ей все подробности как на духу.       Потом она взяла меня за руку, и всё исчезло.              Меня больше не было. Была Те’Ами, дитя Озёрного Края, где небо лежит на вершинах кедров, благословлённая и проклятая. И была Далёкая Радуга, одна из трёх пегасов, отправленных отцами Озёрного Края в Дозор — в знак благодарности Итане и как жест доброй воли.       Мы были единым целым. Иначе и быть не могло.       Под крылом Радуги расстилались поля, на которых кипела работа. Потом их сменил густой лиственный лес. Здесь, на континенте, далеко от злого северного ветра, осень ещё не начиналась.       Радуга направилась вниз, спускаясь широкими кругами на поляну, где высились руины старого храма. За давностью лет по внешнему виду уже нельзя было понять, кому он был посвящён. Здесь давно не приносили даров. Но брошенные храмы и капища — те места, где ткань реальности пластична, и, если использовать их неправильно, она может стать хрупкой. Истончиться. Дать трещину.       И сейчас ступени храма лизало лиловое пламя. Я кожей чувствовала зудящий жар не-реальности.       Радуга мягко приземлилась у лесной стены, в сотне шагов от храма. Я отстегнула ремни и спрыгнула на землю.       — Привезла? — спросил Реми.       Я стащила с плеча сумку и бросила ему. Довольный, он извлёк оттуда мешочек морской соли — всё, что мне удалось достать на местном рынке. Но этого должно было хватить.       — Вот, другое дело! — обрадовался приятель. — Ванда!       — Вижу, — отозвалась та с другого края поляны. — Рассыпай, и я начну.       Она сидела, скрестив ноги, перед котелком, в котором уже были смешаны соль, пепел и другие нужные вещи. Соли было мало, а нам нужна была граница, чтобы удержать то, что полезет из храма — я была уверена, что полезет, и мои друзья тоже.       Одна из тварей, попавшаяся Реми, лежала тут же — искажённое нематериальным миром уродливое создание величиной с крупную собаку, с огромными круглыми глазами, шестью лапами и торчащими наружу гигантскими резцами. Из-за этих резцов поначалу даже разгорелся спор между Реми и Вандой на предмет того, чем была тварь, пока не угодила в пламя из-за Завесы и не кинулась на наших пегасов. Реми настаивал, что это была белка, Ванда — что бурундук, и они так и не сошлись во мнениях.       Я склонялась к версии, что это была полёвка, но не участвовала в споре.       Мы прочертили солью полукруглую границу у объятых пламенем ступеней и остановились в нескольких шагах от неё. Пегасы следовали за нами молчаливыми тенями. Радуга волновалась, беспокойно переступая передними ногами и прижимая уши в сторону храма. Я коснулась её шеи кончиками пальцев.       «Тихо».       Кобыле что-то не нравилось на поляне, но она ещё не решила, связано это с храмом, рождёнными в потустороннем пламени тварями или чем-то другим.       «Всё будет хорошо», — передала я.       Радуга в последний раз топнула ногой и расслабленно опустила голову. Она мне поверила.       Остальные пегасы вели себя спокойнее. Шира стояла за плечом Реми, с любопытством вытянув морду вперёд. Аякс тёмной громадой возвышался рядом с Вандой. Он был значительно крупнее Ширы и просто огромен рядом с Радугой — высокий и вдобавок непомерно длинный, словно в спину ему добавили пару лишних позвонков, с толстым гребнем на мощной шее. Над каштановым корпусом поднимались светло-рыжие крылья, светлыми были длинная грива, хвост и небольшие щётки на мощных ногах. При необходимости он мог закрыть от беснующегося пламени нас всех, просто расправив крылья.       — Готовы? — спросила Ванда. Мы синхронно кивнули. Реми уже поднял наизготовку натянутый лук, вторую стрелу он для удобства держал в зубах.       Я дотронулась до Радуги, чтобы видеть её глазами, что происходит по бокам и позади нас. Но всё было спокойно. Другой рукой я сняла с бедра кинжал.       Ванда бросила в пламя первую горсть смеси, и лиловые языки зашипели, словно угли, на которые попала вода. Какое-то нелепое создание выскочило из огня и бросилось к нам, но Реми пригвоздил его стрелой к траве. Другая тварь кинулась в мою сторону, сумев преодолеть ненадёжную границу, и погибла на острие кинжала с треугольным сечением — если можно считать убитым то, что было мертво раньше. Реми пристрелил ещё двух существ, направлявшихся к Ванде, и ещё одно, нашедшее брешь в черте из соли, исчезло под копытами Аякса.       Ещё с десяток тварей остались по ту сторону границы, не сумев переступить черту. Реми прикончил их, когда пламя с лестницы было почти сбито — похоже, ему стало интересно, пролезут ли они наружу.       — Соли мало, — прокомментировала всё это Ванда в конце.       — Сколько было! — фыркнул Реми. — Ну что, пожарная команда, кто полезет внутрь? Втроём там делать нечего. Предлагаю себя.       Ванда нахмурилась.       — Нет, — сказала она.       Кажется, Реми даже обиделся.       — Как это нет? К трещине всегда иду я. Я же не слышу голосов.       Это было справедливое замечание: нечувствительный к сокрытому за Завесой, Реми и в самом деле не слышал гул множества голосов, шепчущих с той стороны вблизи истончившейся ткани реальности. Он даже не представлял, что это такое.       — Там в любой момент может снова полыхнуть, — осадила его Ванда. — А бежать будет некуда. Ты не слышишь голосов, но в пламени сгоришь, как все, и хорошо, если в пепел. А если во что-то другое? Станешь даже не упырём, а глухим упырём.       Я не сдержала смешка. Реми бросил на меня обиженный взгляд.        — Туда нужно лезть с пегасом, — продолжала Ванда. — Радуга из всех — самая маленькая, так что, Ами…       Я кивнула. Это было естественно.       — Если что — кричи, — добавил Реми.       Ванда посмотрела на него так, что, если бы она умела сжигать взглядом, от бедняги уже осталась бы кучка золы. Я вздохнула. Меня давно уже не трогали такие шутки.       Поманив за собой Радугу, я вошла в храм. Кобыла преодолела лестницу одним прыжком и оказалась впереди меня. Используя её как щит, я прошла в святилище.       Изнутри заброшенный храм выжгло эфирное пламя. Каменные стены приобрели бледно-голубой оттенок, пробравшаяся внутрь через пролом в стене плеть дикого винограда отдавала лиловым. Сквозь дыры в кровле небо казалось желтовато-серым. Цвета, звуки, запахи и сама реальность здесь искажались и перемешивались. Алтарь мог быть в двух шагах от меня, а мог и в двадцати двух — этого больше нельзя было сказать наверняка.       Я надеялась, что изменения не затронули по крайней мере ещё одну величину — время. Искажение времени — самое неприятное, что может случиться в таком месте.       Трещина была за алтарём, на котором давно не приносили даров, — небольшая, длиной чуть больше моей руки. Это была трещина, а не прорыв, и она не расползалась, а тихо тлела, изредка вспыхивая рыжевато-алыми язычками пламени. Трудно было поверить, что эфирный огонь из неё исказил такое пространство.       Мы с Радугой стояли на выжженном полу без опаски. Всё вокруг уже прогорело, и нематериальному пламени из-за Завесы некуда было распространяться. Если только я не подойду слишком близко.       Я вытащила свой трёхгранный кинжал с украшенной обсидианом рукоятью и коснулась остриём запястья, чтобы выступила капля крови. Снаружи смутно донёсся какой-то шум, но он звучал в отдалении, словно от входа в храм нас отделяло несколько минут быстрым шагом. Не оглядываясь, я начала чертить в воздухе руны, которые ложились на трещину, словно повязка на старую рану.       Потом я услышала крик, пробравший до костей, до мороза по коже, до дрожи в кончиках пальцев. Это был голос Ширы, и кричала она от боли.       Радуга развернулась на задних ногах, расправляя крылья, но в храме некуда было лететь, а оставить меня одну в нём она не могла. А я не могла прервать ритуал теперь, когда трещина была наполовину закрыта.       — Назад! — донёсся до нас крик Ванды. — Назад, или я его отпускаю!       Трещина в пространстве и времени блекла и сглаживалась, выцветая, словно старый шрам. Но медленно, слишком медленно.       Снаружи что-то произошло. Снова раздался вопль, на этот раз человеческий, и своды святилища содрогнулись от боевого клича вырвавшегося на свободу Аякса — что бы там ни случилось, Ванда выполнила свою угрозу.       — Да чтоб вас! — услышала я голос Реми. Следом раздался стук копыт по камням.       Последняя руна легла на трещину, уже едва видимую невооружённым глазом, и та исчезла. Целостность Завесы была восстановлена, но…       Я наконец смогла оглянуться.       Ванда ввалилась в храм, таща за собой пегасов. Аякс едва протиснулся в узкий для него дверной проём. Шира сильно хромала, и я с ужасом увидела, что передние ноги и левое крыло у неё в крови. Реми втиснулся в помещение последним, держа наизготовку лук. Он ещё успел послать на прощание стрелу наружу и, судя по всему, в кого-то попал.       — Твари! — с чувством выдохнул он, прежде чем бросить лук на пол и кинуться к кобыле.       Та тяжело дышала. Я только теперь разглядела несколько глубоких ран, оставленных прошедшими вскользь наконечниками стрел. Но одна стрела всё же попала и теперь торчала в мышце у основания крыла — короткий и толстый арбалетный болт.       — Восьмизарядник, — тихо пояснила Ванда, опускаясь на пол у ног Аякса. — Стреляет слишком быстро… Уроды…       Её лицо на глазах приобретало пепельно-серый оттенок, губы отдавали в синеву. Я опустила взгляд и увидела, что она сжимает правой рукой левое предплечье, и между пальцами алой струёй течёт кровь. Аякс нервно переступил с ноги на ногу. Опасаясь, что Ванда окажется у него под копытами, я схватила её за плечи и оттащила к стене. Потом, плюнув на необходимые предосторожности, сорвала пояс и затянула жгут на раненой руке повыше локтя.       Ванда подняла на меня мутный взгляд и вдруг схватила за руку окровавленными пальцами. Я не успела даже вскрикнуть.       …Между деревьями, выбираясь из тени, появляются люди. Шира настороженно расправляет крылья…       …Болт, пущенный из тяжёлого восьмизарядного арбалета, попадает ей в крыло, следующий рвёт кожу на плече. Реми выхватывает лук, его лицо искажено от ярости…       …Аякс рвётся в драку, я едва успеваю перехватить повод, удерживая его, но рывок едва не вывихивает мне плечо.       — Вот они, братцы! По крыльям, по крыльям бей!       В онемевшую руку вонзается стрела, адресованная пегасу, и предплечье словно окатывает кипятком.       — Назад! — кричу я, перехватывая повод другой рукой. — Назад, или я его отпускаю!       Следующая стрела просвистывает сквозь оперение, и я разжимаю пальцы…       …Реми выпускает в нападавших одну стрелу за другой, но его трясёт от ярости, и в первый раз он промахивается. Вторая стрела направлена точнее и разрывает шею человеку с восьмизарядником…       …Аякс издаёт боевой клич и бросается на людей, как тёмная молния. Первый враг погибает под его копытами, второго он сбивает на землю крылом так, что я слышу хруст ломающихся шейных позвонков. Но из леса появляется подкрепление, а огромный пегас на земле — прекрасная мишень, и я кричу, чтобы он вернулся. И, к счастью, он возвращается. Я подхватываю болтающийся под ногами разорванный повод…       «Кто это? — спросила я, выныривая из лихорадочных мыслей Ванды. — Кто эти люди?»       — Идиоты… — прошептала она.       Левую руку саднило, кончики пальцев онемели. Я мельком подумала, что, возможно, всё же касалась Ванды слишком долго.        «Кто они?»       — Местные… — она говорила с явным трудом, но уже начинала понемногу приходить в себя. — Совсем свихнулись… Я слышала… Они нападают на пегасов, уверенные, что Завеса рвётся из-за них.       «Что?»       Ванда перевела дыхание и села прямее, прислонившись к стене. На посеревшем лице блестели бисеринки пота.       — Держи, — сказала она вместо ответа.       Я оглянулась — как раз вовремя, чтобы перехватить Аякса, явно собиравшегося высунуться из храма, а значит, угодить под обстрел. Мерин недовольно фыркнул, но подчинился. Я поспешно сунула повод Ванде.       — Им местная церковь вещает эту ерунду, — пробурчал Реми, возившийся с Широй. — Единство, чтоб его! Я тоже слышал. Какой-то повёрнутый священник начал, остальные подхватили. Якобы крылья пегасов рвут Завесу, поэтому на севере она такая тонкая. Чушь собачья, но люди верят. Сначала просто орали и бегали с вилами, а теперь вот, пожалуйста. Но каковы уроды! Мы для них стараемся, а они… Ох, великая мать!       Он наконец оглянулся и увидел Ванду, привалившуюся к стене.       — Всё нормально, — хмыкнула та.       «Нет», — показала я.       Тем же кинжалом, которым закрывала трещину, я распорола рукав и теперь видела жуткую рану в нижней трети предплечья. Болт пробил руку насквозь, пройдя между костей, а Ванда в запале ещё усугубила ситуацию, выдернув его.       — Нормально, — повторила она, садясь прямее. — Ты закончила с трещиной?       Я кивнула.       — Надо придумать, как будем прорываться, — продолжала Ванда. — Сколько у тебя стрел осталось?       Реми мрачно пошарил в колчане.       — Одиннадцать. Хватит на всех.       —Если у тебя будет возможность выстрелить, — уточнила Ванда. — А у них арбалеты. Сбежать бы…       Она с тоской посмотрела вверх, но дыры в крыше были безнадёжно малы для пегаса.       — Не сбежим, — глухо произнёс Реми, глядя в стену. — Шира не взлетит.       — Как и я, — усмехнулась Ванда. — Мы застряли на проклятом континенте. Но прорваться надо. Кто-то должен долететь домой и доложить.       Она выразительно посмотрела на меня. Я помотала головой.       — Извини, Ами, — вздохнула Ванда. — Я твой командир на этом вылете.       «Я вас не оставлю», — показала я жестами.       — А придётся, — повторила она. — Только ты можешь вернуться домой и рассказать… ну, показать, что случилось. Забудь про нас, подумай о других. Если эта ересь про то, что пегасы рвут Завесу, расползлась по континенту, любой отряд может быть в опасности.       Я замерла в нерешительности. На одной чаше весов был мой отряд, с которым я уже успела сродниться, на другой — весь Дозор. И не только Дозор — все пегасы, летающие над континентом, не важно, из Сангины они, из Озёрного Края или с севера. Итана должна была знать. Все должны были знать.       Я отступила на шаг и обняла Радугу, чувствуя, как по жилам разносится приятное тепло. Вместе мы были единым целым. Это успокаивало.       Ванда правильно поняла мой жест.       — Садись, — сказала она. — У тебя будет несколько секунд. Взлетай быстро. Мы выпустим Аякса. Они с Реми тебя ненадолго прикроют.       Я кивнула. Ванда устало прислонила голову к стене.       — Все пегасы, — напомнила она. — Забудь про нас, думай о них. Ты должна долететь до Борея во что бы то ни стало.       Я почесала Радугу у основания шеи и вскочила в седло, машинально пригибаясь, хотя мне едва ли грозило задеть головой потолок храма       Мы должны были долететь. Во что бы то ни стало.              Я открыла глаза в собственном теле. Те’Ами всё ещё сжимала мою руку, но поток чужих воспоминаний, затопивший моё сознание, иссяк. Голова болела так, словно меня огрели по затылку дубиной, а по верхней губе текло что-то горячее. Я смахнула это что-то языком и почувствовала привкус собственной крови.       Рафаэль взяла меня за плечо и бесцеремонно развернула к себе, сверля взглядом, от которого мог замёрзнуть спирт. Мне показалось, что глаза у неё снова едва заметно светятся голубым.       — Ну? — поинтересовалась она.       Те’Ами, виновато глядя в пол, отпустила мою руку. Я снова облизнула кровь с губ. Что произошло за те минуты, пока я тонула в чужой памяти?       — Говорить можешь? — уточнила свой вопрос Рафаэль. — Или пополнишь наше общество рыб?       Последнюю фразу она повторила на языке жестов, одной рукой. Так сложилось, что «рыба» и «молчание» в нём показываются одним знаком.       — Нужно немедленно отменить все вылеты в Тальбрэ, — наконец сформировались в моей голове единственно возможные выводы. — И вообще все вылеты на континент. И послать спасательную команду на юго-запад Атраксианских равнин, к брошенному храму Фульги.       — Мне одной кажется, что это взаимоисключающие понятия? — уточнила Хельга, которая стояла тут же, скрестив руки на груди. — Отменить вылеты на континент и немедленно лететь на континент…       — На них напали, — перебила я. — Фанатики от Единства, уверенные, что это пегасы рвут Завесу.       — Мне всегда казалось, что склеить всех богов в одно божество — паршивая идея, — пробормотала Рафаэль. — Сколько раненых?       — Шира, — я перевела дыхание. — И Ванда. Но, если они прорывались под градом стрел, ранены могут быть все. Если даже в Те’Ами попали…       Я покосилась на последнюю, но та лишь развела руками.       «Я этого не знаю, — показала она. — Прости. Мне жаль».       — Не глупи, вы по крайней мере живы, — отрезала я, стараясь не думать, а живы ли на самом деле остальные.       Но в голову упорно лезли дурные мысли. Восьмизарядный арбалет — слишком сложная в уходе и слишком дорогая штука для фанатичных крестьян, которые решили защитить свой дом. Крестьяне скорее прибежали бы с топорами и вилами. Нет, эти люди точно знали, что пегаса нужно бить с расстояния, большего, чем длина прыжка в сумме с размахом крыла.       И ещё упрямо всплывала мысль, что мне придётся писать второй рапорт за эти два дня.