Переломный момент

Врачей оказалось двое, мужчина и женщина, на вид усталые, но внимательные и терпеливые. Один из них спросил, что произошло, а второй тут же начал осматривать и едва прощупав живот, немедленно распорядился о срочной доставке в больницу. Тогрута не поняла почему именно, однако, боль не дала возразить и наскоро собрав необходимые вещи, схватив первые, что были на виду, и при помощи врачей, вышла на улицу и устроилась в их медицинском спидере. Ей было ужасно плохо, к боли примешалась слабость и тошнота, сидеть и лежать было невозможно, да и стоять тоже, впрочем, не получалось. Она сидела у окна и смотрела на ночную улицу, все окна домой были темны, ни одного прохожего не было видно, не спалось только ей, что никак не могло не разбудить и так почти не засыпавшее внутри Асоки чувство безнадёжности и безысходного существования. Вспомнилось всё самое грустное, что когда-то у неё случалось и так же всё видимое и слышимое хоть раз. Потом мысли как-то сами собой перескочили на Лакса, на то, что сейчас он, скорее всего, тоже спокойно спит и даже не знает о том, что с ней случилось. Интересно, что будет с ним, если узнает? Но вот об этом Асока думать уже не стала, хватит ей боли и так. А скоро мыслей и вовсе не осталось, их все вытеснило физическое страдание, хотелось лишь только того, чтобы оно прекратилось. Любой ценой, за любую сумму, даже ту, которой у Асоки нет и никогда не будет. Только бы низ живота прекратило разрывать изнутри так, словно кто-то просунул туда руку и пытается что-то вырвать. Похоже, что уже вырвал, ведь боль скоро стала острой, такой, какой болит свежая рана, нанесённая грубо и небрежно. Стоит ли говорить, что к концу полёта она уже едва могла соображать, что происходит и когда её привели в кабинет врача, первой фразой Асоки было: — Помогите мне, я сейчас умру! — Не допустим — весело заявил немолодой полный врач и когда вместе с тогрутой вошли двое его коллег и коротко объяснили в чем дело, посадил Асоку напротив себя и попросил рассказать о своих ощущениях. — Болит, вот тут, очень сильно, как будто режет внутри — пояснила Тано охрипшим голосом — А ещё тошнит и я сейчас упаду в обморок! — Так, всё понятно — суровым тоном произнёс врач и начал производить осмотр, для начала взяв у неё кровь, а потом повторилось то же самое, что было в медцентре. Опять эта самая трубка, вставленная через горло, долгое и нудное прощупывание живота и наконец ей провели по нему чувствительным сканером, изображение с которого передавалось на монитор. Глядя на него, лицо врача всё сильнее вытягивалось, наконец он повернулся куда-то в сторону и громко крикнул в соседнее помещение: — Быстро готовьте операционную! В этот момент Асока, до этого бывшая ко всему безучастной, словно очнулась и удивлённо взглянув на врача со сканером, даже слегка подскочив на кушетке, спросила: — Зачем операционная? Всё совсем плохо, да? Я умираю? — Конечно же, нет, с чего ты это взяла, глупое ты создание? — искренне удивился врач — Просто в твоём организме случилась неполадка, которую мы сейчас устраним и ты никогда больше не вспомнишь про свою боль. — Что же это такое? — впала Асока в новое недоумение — Разве при синдроме раздражённого кишечника нужна операция? Никогда не думала об этом. Само по себе вмешательство Асоку не пугало, она давно поняла ценность своей жизни для этого мира и потому была готова к любому результату. Даже смертельному. Ничто теперь не имело смысла. Однако вопрос сам собой слетел с губ, но лучше бы он и дальше оставался при ней. — Раздраженный кишечник? — сердито произнёс врач, хотя было заметно, что на самом деле злость его направлена не на Асоку, а на тех горе-специалистов, что поставили ей этот диагноз — И кто тебе сказал такой вздор? Милая моя, да у тебя внематочная беременность, сроком примерно месяц, развивалась в маточной трубе, прямо на стенке, а сейчас наконец прорвала её. Сейчас поставлю капельницу, чтобы матка расслабилась и приступим к извлечению эмбриона. — Но как? Но почему? Отчего мне не сказали об этом? — завалила Тано врача вопросами, пока дроид вводил иглу капельницы в левую руку, удивление было не таким сильным, как если бы она была в полностью адекватном состоянии, но и того, что испытала хватало для негодования врача: — Кто вам поставил такой диагноз? Покажите мне этого шарлатана и я его прибью! Это же надо, внематочную беременность проглядеть! Хорошо, что ты сейчас Скорую вызвала, ещё бы немного и умерла либо от потери крови, либо от её заражения. — Платный медцентр, на Среднем уровне — ответила Асока одними губами, думать не хотелось, вникать в чужие мысли тоже, лишь бы только отстали, лишь бы не трогали. — Всё ясно, знаю я кто там работает — громко заявил врач — Обиралы и халтурщики! Сразу поняли, что ты небогатая и взять с тебя нечего, вот и поставили простой диагноз, чтоб ты успокоилась и больше не ходила! Может и так, но Асоке было без разницы. Злости на недобросовестных врачей она не испытывала, равно как и других чувств тоже. Скорее бы заканчивалась эта пытка. Лекарство отчасти помогло, притупив боль, но оставив сознание работающим, поэтому Тано запомнила как её на каталке везли к операционной, снимали с неё одежду, перекладывали на стол, подсоединяли приборы и вводили в наркоз. Наконец-то боль ушла, а то, что и сознание с собой прихватила, так даже лучше, меньше ненужных мыслей, которые мигом полезут в освободившуюся пустоту. Да, лучше, иначе увидела бы как из неё извлекают останки того, кто должен был стать Асоке самым близким и родным существом, а стал лишь жалким куском биоматериала, едва не стоящего ей жизни. Как потом сшивают разорванные ткани и удивляются тому, как она осталась жива и в будущем даже сумеет опять стать матерью. После операции Асоку перевезли в реанимационное отделение, где она и пришла в себя следующим утром. Девушка открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Что это за квадратное и довольно большое помещение с темно-синими стенами и белым потолком, где кроме её кровати, узкой и неудобной, стояли ещё две, на которых лежали ещё двое людей, непонятно какого пола, утыканные капельницами и оплетённые трубками приборов? И почему всё тело как будто не принадлежит ей и почти не подчиняется? Почему-то даже сесть не получилось, сразу начинала кружиться голова и болеть где-то внизу. И только при ощущении этой боли, Асока вспомнила, где она находится и почему. «Внематочная беременность. Срок месяц. Ребёнок» — подумала она, вспоминая сегодняшнюю ночь — «У нас с Лаксом мог быть ребёнок». Поддавшись порыву, Асока прижала ладонь к животу, к тому месту на нем, где на самом деле, при правильной беременности, должен был находиться ребёнок. К глазам подкатились слезы, да и место само по себе располагало к депрессии, а ту, что и так есть способно было только усугубить. Особенно когда в жизни нет ничего приятного, за что можно было бы зацепиться. Чего-то, способного заслонить в настоящем тот ужас, что случился в недалёком прошлом. Орден её предал и даже не знает о том, что Асока здесь, работа не стала смыслом её жизни и духовным пристанищем, скорее она воспринималась тогрутой как временная мера, к которой не стоит привыкать. Из всех прежних друзей Асока сейчас общалась лишь с Корки и Райо — сенатором Панторы. Вот только вторая сейчас была активно занята карьерой и отношениями со своим очередным парнем, а внимание первого скорее раздражало Асоку, чем являлось желанным для неё. Для девушки было не секретом, то, что она нравится Корки, а он знал о том, что Тано любила Лакса. И последнее время их общение имело для Асоки один только смысл — покрасоваться перед ним своим счастьем и доказать ему, что он был неправ, отговаривая её от отношений с Бонтери. А сейчас всё доказывало только то, что Крайз напротив был прав, прав во всем до последнего слова и красоваться тут было особенно нечем. Не ставить же себе в плюс то, что ты проиграла с треском и разгромным счётом по всем статьям. Нет, Асока так не привыкла. Не может она показаться побеждённой и подверженной. Явиться с повинной головой тому, с кем и заключила этот невольный спор. К тому же Асока хорошо понимала, что он в свете последних событий будет надеяться на её взаимность, хотя она и знала, что её не будет. Это всё в сумме заставляло её не говорить ничего юному Крайзу о том, что с ней случилось. Выходит, некому даже сказать обо всем и поговорить о том, как тяжело и плохо. Как пусто на душе. Ещё хуже, чем раньше было. Только холод, боль и пустота. А на улице дождь. Холодный проливной дождь.