Переломный момент

Грэйс не сказала Лаксу, куда летит, но тот всё равно догадался, поскольку услышал накануне, как она говорила с врачем. Для этого не надо было изобретать ничего сверхъестественного, достаточно было лишь поднести к уху параллельный коммуникатор, чтобы услышать, о чем и с кем говорит бабуля. И это ему более, чем не понравилось, перспектива опять загреметь в стационар больницы для душевников ему совсем не улыбалась. Слишком хорошо он помнил, что было там, когда попал туда впервые, после нервного срыва. Все эти бесконечные процедуры, беседы с психиатром и уколы, от которых постоянно хотелось спать. И главное — никакой связи с внешним миром. Нет, только не это и только не сейчас, когда в конце тоннеля впервые за долгое время забрезжил свет. Когда появилась надежда вернуть Асоку, устранив самое, как казалось Лаксу, главное препятствие на пути. И потому, едва Грэйс исчезла за порогом, Бонтери направился прямиком к верной Луизе. Она отнеслась с пониманием и главное, полностью прониклась ситуацией и тоже посчитала справедливым то, что Скайуокера надо убирать. Однако, приступить к радикальным мерам советовала не спешить, а прежде как следует помучить жертву. Лаксу такая идея тоже понравилась, ведь убить можно не только физически, морально гораздо хуже, если дискредитировать Энакина в глазах тогруты, причём, так, что ему не отмыться, то Асока будет переживать, и тут самое время появится ему, благородному рыцарю на белом спидере. Только грамотно появиться надо, чтобы не спугнуть. Жаль только о последней части Лакс, поражённый мыслью о том, что Асоку вернуть возможно, подумал не слишком глубоко и терпеливо ждать потому не хотел. А услышав как Грэйс собирается на Корусант, проследил за ней и узнал, с кем она встречалась. Итог ему не понравился, да больше того, поверг в самый настоящий ужас. И не потому вовсе, что Асока послала Грэйс и отказала ей в просьбе вернуться к Лаксу. Это его, как раз, его и не удивило, ведь именно её Бонтери и винил в том, что Тано ушла. Благополучно забыв как сам вероломно предал девушку, отвернувшись от неё в тяжёлый момент и наплевав на её чувства. Нет, во всем была виновата только бабуля и вся ненависть его души вновь обратилась на эту пожилую женщину, что в последние годы заменила ему мать. Вернувшись домой раньше неё, Лакс успел здорово накрутить себя и потому, встречая ту на пороге, он был уже в крайней степени озлобления. Ему даже показалось, что сам его мозг в эту секунду взорвался и полился вниз, вместе с кровью, разбавляя ту огнём неуправляемой ярости, призывавшей крушить и уничтожать всё на своём пути. Это чувство было совсем не таким, как прежние его вспышки злобы. Не таким даже, как прошлый его нервный срыв. Что-то на грани разрыва души, чему нет предела. Лакс просто перестал принадлежать себе, полностью отдавая себя в руки этой безумной стихии. Если бы он посмотрелся в зеркало, то явно не узнал бы себя, прежде всегда идеально причесанного и сдержанного. Волосы его стояли едва ли не дыбом, а глаза светились лихорадочным огнём, даже зубы были оскалены как у зверя. И едва вошедшую Грэйс встретил дикий безумный крик и сильный удар, сбивший с ног. -- Ненавижу тебя! Ты опять прогнала её! Снова! Только ты виновата! Из-за тебя я один и никогда не буду с ней! А я люблю её! Её! Не тебя! Тебя же я просто ненавижу и желаю тебе сдохнуть! -- с горячность и невероятной злобой срывалось с губ Лакса, сопровождаемое новыми и новыми ударами. Иногда руками, а то и ногами в тяжёлых кожаных ботинках. Бедная женщина не успевала встать, как удар опять сваливал её с ног. Силы Бонтери словно удвоились и та всерьёз начала опасаться, как бы он её не убил, ведь, как назло, Вольдемар был ещё на работе, а дотянуться до коммуникатора не получалось. Грэйс была интеллегентной женщиной, росшей в среде таких же воспитанных людей, которые разрешали конфликты преимущественно словами, не доходя до рукоприкладства и потому опыта по части драк она не имела и почти не могла сопротивляться молодому и сильному юноше. Лишь только защищалась от него, прикрывая руками лицо и голову и прося Лакса остановиться. Того это лишь подзадоривало, но наконец Грэйс удалось кинуть ему под ноги табуретку и это сбило его с ног, позволив женщине сесть сверху на внука и схватить за руки, но тот легко вырвался, ударив её ногами в живот. -- Боишься, да? Думаешь, убью тебя, ха, да нужна ты мне, старая дура! Пока есть объект поинтереснее! А уж потом, не обессудь, доберусь и до тебя! -- мрачно пообещал Лакс, не забывая отвешивать пинки. Но тут они вдруг прекратились. Ведь когда Грэйс зажмурилась, ожидая новый удар, его вдруг не последовало и она с опаской приоткрыла глаза. Что же предстало её взору? Вольдемар, только придя с работы и став свидетелем такой безобразной сцены, крепко держал Лакса за плечи и интенсивно тряс, спрашивая, в чем дело. Грэйс осторожно встала и муж, пользуясь тем, что голова Лакса отвернута от неё, жестом велел ей уходить. Женщина бочком протиснулась к санузлу, умыться и обработать ссадины, а так же остановить кровь, идущую их разбитого носа и губы. Вольдемар, тем временем, увёл Лакса в комнату и оставшись с ним, чтобы не сбежал, успел сказать жене, чтобы срочно звонила доктору Моравие. Но та уже и сама это поняла, начав набирать знакомый номер, то, что произошло сейчас просто выбило её из колеи и не оставило надежд на то, что беда пройдёт мимо. А она так надеялась, что сия чаша минует её внука и горькое наследство отца не передастся Лаксу, несмотря на имевшийся у него патологический ген. «Так неужели же опасения оправданы?» -- подумала несчастная женщина, ожидая, пока доктор Моравия ответит на звонок, а после, когда тот подошёл, попросила немедленно приехать к ним в дом. После чего Грэйс бессильно опустилась в кресло, до боли сжав пальцы в замок. Она верила, что может быть ещё и обойдётся, что Бруно скажет, что это просто срыв и после недели стационара Лакса снова вернут домой, наказав беречь от стресса. Ведь прошло же больше двадцати лет, в течении которых внук вёл себя вполне адекватно, хотя иногда бывал неуравновешен, однако, не более, чем. Но наперекор этой спасительной мысли звучал голос разума, твердивший, что такого, как сегодня, Лакс до сих пор себе не позволял. А между тем и у отца его это началось не сразу, а примерно в этом же возрасте, когда Лакс был совсем маленький. Эта тяжелая нервная болезнь передавалась в семье Бонтери по мужской линии и Серж Бонтери, отец Лакса, был так же подвержен ей, но ничего не сказал молодой супруге, боясь, что та откажется от брака с ним, он тоже надеялся, что пронесёт. Не пронесло. Уже на третий год брака Серж начал проявлять немотивированную агрессию и впадать в приступы ярости. Доставалось от этого всем, кто был рядом, иногда даже Мине и маленькому сынишке. А однажды, когда он вот так же, как сейчас Лакс, под влиянием приступа едва не избил жену до полусмерти, она поняла, что это край и обратилась к психиатру, который и сообщил женщине трудную правду -- у Сержа шизофрения, долгое время бывшая в закрытой, компенсированной форме, и вот теперь перешла в острую стадию, в связи с чем путь этому молодому и полному сил мужчине был только один -- закрытая лечебница. И Мина вынуждена была согласиться, понимая, что иначе ей не уберечь себя и маленького сына от неадекватного отца, не способного уже контролировать свои эмоции и свою злость. Домой Серж больше не вернулся, врачи не могли отпустить его, не будучи уверенными в безопасности окружающих. И в конце-концов его ввели в состояние катотонии, близкое к зомби, в котором он и провел оставшиеся годы. Мина навещала мужа, пока он её узнавал и даже один раз, по его просьбе, привела ему Лакса и тот на всю жизнь запомнил папу, сидящего за стеклом в свободной коричневой рубашке и не понимая, в чем дело, стучал по стеклу и просил отца пойти домой. Бедный ребёнок. Он ничего тогда ещё не знал. Надо сказать, боясь за его будущее, Мина сделала сыну генетический тест на наследственные заболевания, молясь всем божествам, чтобы опасность миновала и тест оказался отрицательным. Увы и ах. Исследование показало, что у Лакса есть патологический ген и болезнь может проявиться в любое время. Но вот прошло много лет и всё было относительно спокойно, отчасти благодаря заботам родных, обеспечивавших Лаксу щадящий режим. Правду об отце он знал, запомнив тот единственный визит к нему в детстве, но правды о нем и своей болезни предпочитал никому не рассказывать, понимая, что это крайне негативно скажется на его политической карьере, говоря всем, что отца убили враги. Правда же была известна лишь его родным и Падме, считавшейся близкой подругой Мины. А потом и подругой Лакса. Спустя некоторое время... А теперь и вовсе грозила выплыть, хотя, честно сказать, самому Лаксу сейчас было вообще не до этого, а подьехавший вскоре доктор Моравия, выйдя из комнаты Лакса, серьёзным голосом сказал сжавшейся в кресле Грэйс: -- Миссис Грэйс, дело крайне серьёзно, куда хуже, чем я мог предположить, случилось то, чего мы все так боялись. Шизофрения вступила в открытую форму, я вынужден забрать Лакса в стационар. Пока на месяц, а там будет видно... И по тому, каким тоном были произнесены последние слова, женщине стало ясно, что хорошего исхода, скорее всего не будет и горькие слезы тотчас же хлынули на разбитое лицо. Бруно лишь стоял и ждал, не в силах её утешить. У него просто не было ничего, что могло бы порадовать её или смягчить удар. Ничего.