The Stars Will Be Shining For You, My Dear

      В будущем их ждет такая известность, что зимним улицам Сеула и не снилось. С его оттенками и прохладным отношением, Сокджин думает, что Намджун уже выглядит как суперзвезда, которая позирует по сигналу и никогда не улыбается в камеру, если может этого избежать. У них есть жизнь под надзором охраны, уклонении от папарацци и попытках не обрести еще больше сасен-фанатов, чтобы с нетерпением ждать на фоне бессонной ночи, в которой доминирует всепоглощающий “график”, но сегодня слово “график” – всего лишь изнурительный список, состоящий из танцевальной практики и вокальной подготовки, заставляющий их вместе вздохнуть, и города, который бьет золотым ключом жизни, которую они обречены оставить позади.       А ночь еще только началась.       Белое облако от дыхания грозит запотеть камеру, но они прижаты слишком близко к друг другу, чтобы понять кто в это виноват.       - Я обвиняю тебя, - шепчет Сокджин на ухо Намджуна, а в его глазах пляшут улыбки. Намджун ничего не говорит, и даже не улыбается, но его поза меняется и этого достаточно.       В общежитии есть еда (горячий рамен, без десерта), она должно быть еще теплая; но в общежитии есть также стопка текстов и пленка, полная треков ‘на доработку’, которые Намджун не сможет записать, и есть Юнги, который позаботится о том, чтобы тот не передумал. Сокджин ненавидит холод и голодать, но улицы Сеула, открыты настежь для штурма, а свет от витрин Сеульского Отдела Lotte, приглашает к себе, даже если Намджун никогда не признает этого.       - Почему бы тебе не убрать это? – ворчит Намджун, когда Джин снимает их подъем по эскалатору, и тот смеется, закидывая ему руку на плечо.       - Эти моменты драгоценны, Намджун, - произносит он, позволяя дыханию скользнуть по его щеке, - я хочу запомнить все детали.       Они показывают знаки победы на камеру, и Намджун не может даже улыбнуться. Джин объясняет, что он может взять видео и порезать его на кадры, когда они вернутся домой, так что они могли бы использовать камеру скорее как их телефоны, но Джун уже свалил на охоту в поисках еды, на которую у них не было денег.       Именно Сокджин тот, кто выбивает им миску токпокки, несмотря на то что им не хватает 1000 вон, Намджун пытается уговорить девушку за прилавком, обещая, что он сделает какое–нибудь действительно тупое дерьмо, если она позволит им поесть, но это не приносит ему никаких результатов. Когда Джин выходит вперед со своими большими глазами и красивым носом, объясняя, что он и Намджун всего лишь друзья, она тает и соглашается, что его номер определенно стоит скидки за ужин. Сокджин не разрешает Джуну самостоятельно поесть, тратя счастливые десять минут, на то, чтобы покормить своего друга из общей пары деревянных палочек для еды.       Они идут дальше, не в силах оставаться на месте дольше чем нужно, чтобы понять, что они одни без присмотра в центре Сеула.       “Интересный факт о городах”, - думает Сокджин, - “это то, что они никогда не темнеют; они никогда не оставляют вас в мире, за пределами ваших чувств, но миллионы людей теряются в них каждый день”. - Он задается вопросом, а чувствует ли Намджун себя более потерянным здесь, чем в Ильсане, или все же в Сеуле более удобная система метро, которая позволяет легче ориентироваться.       Он хочет, чтобы Намджун рассказал ему, по–настоящему поговорил с ним об этом, но, кажется, если он спросит, это не будет считаться, поэтому парень довольствуется тем, что протягивает руки, чтобы переплести их вместе. Намджун подпрыгивает, дергается и начинает смеяться. Громкий, неприятный “посмотрите, как глуп этот парень, как будто я хочу держаться с ним за руки” смех, который звучит настолько фальшиво, что Сокджин не может не засмеяться в ответ. У него все записано на пленке, хоть он и задается вопросом, сможет ли Юнги заметить сарказм.       Когда Намджун наконец набирается смелости, чтобы забрать камеру, вечер превращается в раздражающий. Он снимает Джина, который прогуливается как чертово высокое искусство и вынуждает их обоих отсчитывать время, когда камера движется в лабиринте Намдэмуна*. Должна была быть причина, по которой это могло быть опасным, но как бы он не старался напрячь свой мозг, Сокджин не видел другого выхода, кроме как беспомощно следовать за Намджуном.       - Пошли отсюда, я хочу посмотреть на реку, - произносит Намджун слишком близко. Он покидает личное пространство Джина прежде, чем-то успевает среагировать, и хоть его глаза скрыты за темными очками, его плечи поднимаются и опускаются слишком быстро.       И Сокджин просто следует за ним, что он еще может сделать, кроме как согласиться?       Оказывается, он ошибался насчет городов. Дорога от Апгуджона до Хань короткая, но, несмотря на близость к головокружительному улью Хондэ, здесь намного темнее, от чего привыкшие к городу глаза Джина, сейчас расфокусировались. Река широкая и пугающая; огни Каннама видны через почерневшую воду, главное здание YG совсем близко, чтобы чувствовать себя комфортно позади них.       Это не похоже на Лондон, Токио, Нью-Йорк или Гонконг, чьи фотографии рек, отражающие светящуюся ночную жизнь городов, как будто были сердцем и душой городов, так манили Джина. Хань – совсем другое животное, не столько сердце Сеула, сколько трещина, отделяющая север от юга, что когда – то было богатым и бедным. Они стоят на стороне старых богачей и задаются вопросом, что нужно, чтобы добраться до новых.       - Я скорее снесу это, чем буду там жить, - бормочет Намджун.       Сокджин кладет голову ему на плечо и тянется к его руке. Здесь, в темноте моста Донхо, все по – другому, и он знает, что Намджун позволит ему, знает точный механизм, который скрутит их пальцы вместе лишком крепко, чтобы быть удобным, и заставит их забыть о том, как отпустить. Он знает, почему они делают это в темноте, но он бы хотел, чтобы был другой способ.       - Как думаешь, что сделал бы Юнги, если бы узнал? – Спрашивает Сокджин тихим шепотом, из -за чего Намджуну необходимо прислушаться. – Чтобы сделал Хосок?       Намджун ничего не говорит, но его хватка становится крепче, а дыхание прерывается, из-за чего Джин хочет взять свои слова обратно.       Медленно, нежно, словно собирая орхидеи, он протягивает руку и снимает солнечные очки Джуна. Тот моргает, глядя на него, и Сокджин хочет узнать его глаза получше, хочет, чтобы это не было рутиной, чтобы помнить, как они вписываются в его лицо вокруг его густых бровей, его широкого носа и пухлых губ. Джин присаживается, смотрит ему прямо в глаза и пытается выжечь образ в своей памяти.       Достаточно холодно, чтобы дыхание оставляло свой след в воздухе в клубах быстро рассеивающегося пара. Их общий воздух соединяется во все уменьшающемся пространстве между их губами и уплывает, неприкасаемый, недостижимый, исчезающий в считанные минуты. Сокджин хочет посмотреть куда он уходит, но он также ненавидит наблюдать за этим зрелищем, поэтому сосредотачивается на том, как рука Намджуна, скользит по его волосам, чтобы обхватить его затылок и позволить себя вести.       Они целуются так, как будто это их первый и последний раз, Сокджин неуверенно, а Намджун отчаянно, страстно, их рты открыты, а языки танцуют, прежде чем у них появляется шанс попрактиковаться в самоконтроле. Намджун вздыхает достаточно сильно, чтобы у Джина перехватило дыхание, и он крепче сжимает губы, хватая ртом воздух.       Время ускользает от них, теряясь между моментом, когда Сокджин забирается на колени и моментом, когда они понимают, что Солнце заходит. Намджун смотрит на него, и Джин знает, что означает стук его сердца и боль в его взгляде.       - Намджун…       - Я…хен…Сокджин…Я хочу…       - Я тоже, - шепчет Сокджин, хватая Намджуна за руку и поднимая его на ноги. Они должны вернуться сейчас, попытаться заползти в кровать и разыграть, что они хорошо выспались, ради своего учителя танцев. Намджун выглядит достаточно разочарованным, чтобы прийти к подобным выводам, его глаза уперлись в пол, плечи поникли, и Джин решает, что сон может подождать.       Его ноги не должны знать этот маршрут так хорошо, не должны знать этот маршрут вообще. Они быстро идут по переулкам Апгуджона, Сокджин ведет Намджуна за руку, которую он не хочет отпускать, сердце колотится от нервов и волнения.       Когда они прибывают на место, то замечают осуждающую ухмылку девушки на стойке регистрации. Несмотря на то, что у них не было денег на еду, им удается наскрести достаточно, чтобы заплатить за два часа пребывания, достаточно – чтобы получить взбучку, но недостаточно для них двоих.       Люди всегда говорили Сокджину, что секс и любовь – это две разные вещи и прямо сейчас он хочет сказать им, что они все идиоты. То, как голос Намджуна срывается на прерывистые стоны, как они выгибаются, изгибаются и сталкиваются друг с другом, то, как его мир сжимается, пока не останется ничего, кроме этой кровати и этого постоянного растущего ощущения эйфории и Намджуна, это не может быть не любовь. Обнаженная кожа скользит по его собственной в правильном направлении, что он видит звезды и изысканный стук сердца, что угрожает утащить его под воду.       И когда они лежат вместе, тела все еще безнадежно переплетены и дыхание успокаивается, Сокджин думает, что за все то время, проведенное за пением, танцами и попытками быть айдолом, это все, что ему действительно нужно, чтобы быть счастливыми.       Здесь нет места для “Я люблю тебя”, но Намджун улыбается ему, и Сокджин улыбается в ответ, притягивая его за голые плечи, и этого достаточно. Джун сокращает несущественное расстояние между их губами, и в раннем утреннем солнечном свете Сокджин чувствует, как тепло выходящее из сердца полностью поглощает его.       Когда они заходят в дверь, все еще растрепанные и отчаянно пытающиеся скрыть запах друг друга под слоями дешевого дезодоранта, Хосок натягивает ботинки, готовый уйти на весь день. Он хмуро смотрит на них и уходи, бормоча, что “для некоторых это нормально”. Они вешаю пальто и бегут в душ, моются вместе, но стараясь не прикасаться слишком сильно, не обращать внимание на мимолетное прикосновение обнаженной кожи к коже. Здесь слишком опасно, хотя зуд, от того, чтобы быть как можно ближе, достаточно глубок, чтобы причинить боль.       Юнги ловит их, когда они выходят из ванной, обвиняюще держа пачку презервативов и тюбик смазки, требуя знать с какими девушками они были, чтобы те были достаточно извращенками, чтобы попробовать анал. Сердце Сокджина ухает в пятки, и он не может выдавить ни слова, Намджун хмурится и вытаскивает оскорбительные предметы из рук Юнги, говоря ему не лезть не в свое дело.       Когда они появляются на репетиции на полчаса позже и чуть ли не спят на ногах, Джун стоит как можно дальше от Джина.       Момент, когда Юнги складывает дважды два просто ужасен. Он разговаривает с Хосоком излишне громким голосом, потчевая его рассказам о том, как эти двое поздно вернулись домой, явно пытаясь быть услышанным, чтобы суметь посадить их обоих в дерьмо.       -…поэтому я решил заглянуть в карманы Сокджина и угадай, что я нашел? Нет Хосок, не только презервативы, реально странной фигней была смазка! У Хосока отвисает челюсть, и Юнги начинает хихикать, но это длится всего секунду прежде, чем он садится с прямой спиной, как будто только что проглотил кол.       Его взгляд перемещается от Сокджина к Намджуну, затем обратно к Сокджину, и он выдыхает, - ни за что.       Сокджин замечает краем глаза, как Намджун напрягается, и проводит остаток дня, стараясь не закричать.       Они проводят последующие несколько недель, попеременно игнорируемые и преследуемые их потенциальными товарищами по группе, и Намджун закрывается. Он проводит дополнительные часы в студии, пытаясь избежать возвращения домой, и Сокджин обнаруживает, что плачет за ужином, когда Хосок спрашивает, “кто девчонка из них двоих”. Они не сдаются и никогда не перестают находить это забавным, даже когда Намджун бросает тарелку в голову Юнги, промахиваясь на пару сантиметров.       В тот день, когда они остались одни в течении всего дня, они трахаются на кровати Юнги просто назло ему, но в этот раз эмоциональный экстаз, который Сокджин помнит раньше, рассеивается, и они слишком быстро отстраняются, чтобы по – быстрому принять душ раздельно. В ту ночь он лежит один в постели и душит рыдания подушкой, желая, чтобы Намджун посмотрел на него также, как он смотрел под тем мостом в Апгуджонге.       Все это со временем исчезает, к ним присоединяются новые члены, и внезапно тот факт, что двое из их числа достаточно близко знают друг друга уже, не кажется таким уж забавным. Юнги все еще смотрит, когда они стоят слишком близко, и Хосоку все еще нужно осторожно обходить все разговоры, связанные с “быть гомиком”, но это терпимо.       - Я ухожу ненадолго! – Кричит Сокджин парням на диване, где к Юнги, Хосоку и Намджуну присоединились Чимин, Чонгук и Тэхен. Они едва поднимают глаза от какого – то дерьмового фильма, который они смотрят, раздавшееся ворчание — это единственное подтверждение того, что они его услышали.       - Приятного вечера, - неуверенно говорит он, и Намджун смотрит на него, сняв очки и улыбаясь. Сокджин хочет, чтобы тот захотел пойти вместе с ним, хочет, чтобы он встал и оставил позади, забил хуй на то, что думают Мин Юнги и Чон Хосок. Он хочет, чтобы Намджун пришел и поцеловал его только под их звездным небом.       Но Намджун просто машет рукой, говорит, чтобы тот хорошо провел время и не возвращался слишком поздно, и Сокджин должен задавить в себе это чувство и не ударить его.       Вместо этого он бежит к метро, бежит вниз по холму к реке Хан. Он сидит в темноте, под мостом Донго, соединяющим север и юг, и хочет знать, как изгнать отвратительное чувство идиотизма и брошенной привязанности, которое угрожает поглотить его.       Вода темна, а небо еще темнее, не видно ни одной звезды, потому что, куда бы вы ни пошли, в городе никогда не бывает темно. Сокджин глубоко дышит и позволяет теплу, расцветающему в его сердце, стать холодным, переплетая пальцы друг с другом, пытаясь вспомнить, каково это-никогда не хотеть отпускать.