In a cage of Madness

      За окном сгущались тучи, дождь усилился и разъяренно бил в окна. Девушка молча наблюдала за скатывающимися по стеклу каплями и громко вздыхала. Что ждет ее в будущем? Готова ли она продолжать делить собственную жизнь с мужем? Нравится ли ей то кем она стала и как развиваются события? Все ли будет хорошо с ребенком? Ребенок... не станет ли он заключением в тюрьме брака?       Скрипнул пол, Лорелей повернула голову в сторону двери. Из окна дышал сквозняк, становилось холодно. Какие-то странные звуки, открытие-закрытие дверей. Шаги тяжелые, сбитые.       Фигура с округлым животом поднимается и стремится к источнику шума. Дверь отпаривается и первое, что видит мисс Шртрауссман - бессознательное тело на полу у ванной. Дальше - Виктор, стоящий совсем рядом, с широкой, искаженной морщинами, улыбкой. За спиной он что-то прячет. Последнее, что запомнила женщина - резкий удар, сильная, пульсирующая головная боль. И приглушенный звук дождя. ***       Франкенштейн метался по залу туда-обратно, постоянно поправляя выбившуюся на лицо прядь. С ночи он все возился на кухне, потом прихорашивал гостей к ужину, затем события как-будто выцвели. Что он делал? Это вообще важно? — В общем, простите за столь длительные ожидания, мои дражайшие гости! — Останавливаясь посреди комнаты, Виктор громко всплеснул в ладони и широко улыбнулся. По лбу катились прозрачные капли. — Приступим же к нашей прощальной трапезе. Вас ждет дальний, тяжелый путь.       За окном громыхнуло и мужчина невольно дернулся, вытирая жгучий пот с лица. Его статная фигура ловко приземлилась на средний стул, за которым вспыхивало яркими молниями. Прямо напротив, лежа лицом в тарелке, расположился Штрауссман. Без сознания? Лорелей сидела на соседнем стуле, связанная тонкой, продирающей кожу, леской. Она только-только приходила в сознание, на ее виске застыла черная кровь. — В...иктор? — Голос был слабым, изможденным. Хриплая нотка отдавала болью, которая чувствовалась телом словно сотнями иголок. За окном показалась луна. Выходит, она была без сознания примерно сутки. — Что происходит? Я... — Лицо исказилось от муки, когда от резких движений леска впивалась в кожу. Кровь, казалось, уже просочилась сквозь слои ткани. И давно? — Тише, тише, дорогая. Имейте уважение. Мне кажется, — Виктор заправил грязный платок в воротник. Длинные пальцы ухватили нож и вилку, все по этикету. На тарелке лежала ножка давно тухлой, вонючей курицы. То же, что в тарелках у других. — Вы и так открываете свой рот превышенное количество раз. Жаль, что язык без костей, а то вам бы давно диагностировали перелом. Возможно множественный и даже открытый. — Игорь... Игорь? — Девушка, не собираясь даже воспринимать слова на слух, тут же обратила внимание на мужа. Он выглядел бледным и словно еле дышал. Но голова так сильно болела, изображение плыло. Как больно... Она вспомнила о ребенке, которым так дорожила. Силы не покинули ее полностью. — Франкеншейн! Больной ты СУКИН СЫН! ЧТО ПРОИСХОДИТ?! НЕМЕДЛЕННО ОТВЯЖИ МЕНЯ! ЧТО С МОИМ МУЖЕМ? НЕНАВИЖУ! ТЫ СЛЫШИШЬ? Я ТЕБЯ ЗАСУЖУ! — Молча дожидаясь окончания громкого, очень, очень... громкого монолога, ученый открывает глаза и громко, демонстративно вздыхает. Он поднимается, медленно, как кукла на нитке, плывет в сторону Лорелей. Он смеется, сначала тихо, затем закидывает подбородок и зал наполняется диким, леденящим кровь смехом. Пальцы невесомо обводят край стола, скользят по ножу, по подлокотнику стула, по округлому животу, груди, поднимаются выше и вплетаются в волосы. — Грязная... маленькая... гнусная... лживая... похотливая... мерзкая тварь. Ты собралась забрать Игоря... у меня, и уехать, вероятнее, навсегда. И ты даже не решилась спокойно, тихо поужинать напоследок? Где твое уважение? — Рука резко дернулась назад, заставляя девушку взглянуть прямо в самые глаза безумца. — Ненавидишь? Хах. ХА-ХА-ХА. Да что такое твоя ненависть по сравнению с моей? Ты, крыса канатная, ты никогда не была и не будешь чем-то особенным. Ты завладела его телом. — Свободная рука ткнула воздух в сторону Штрауссмана. — Но сердце... Остается моим. Ты... Ты просто ничто, слышишь? ТЫ НИЧТОЖЕСТВО! — Сдерживая смешок, Виктор лишь прыснул слюной в лицо женщины. — И вы все, шлюхи, абсолютно бесполезны в этом мире. Что ты можешь, кроме как быть дырой для ублажения похоти мужчин и разбивания их сердец? Эти кудри, эти кружева, духи, которые воняют мочой вперемешку с дешевыми цветами. Ты просто омерзительна. Все вы. Женщины. Ненавижу вас всех.       Под ярый раскат грома Франкенштейн хлестнул Лорелей по лицу, от чего шея ее хрустнула и рот вскоре изверг едкий, желудочный сок на пол. — Я ведь говорю - сплошное разочарование. — Виктор переступил лужу и приблизился к бессознательному Игорю, обнял за шею со спины, и стал тихо давить смех где-то на его плече.       Лишь девушка в душе, и уже женщина в сознательной жизни, она столько всего повстречала, столько слышала, пережила столько событий, смертей... Но что это..? Что такое..? Нужно спасаться. Страшно. СПАСАТЬСЯ. ДУМАЙ. ДУМАЙ ДУМАЙ, НУ ЖЕ, ЛОРЕЛЕЙ! — Виктор..? — Откашлявшись, стало еще хуже. Реально ли происходящее? Глаза смотрели но не видели перед собой никаких четких образов. — Хм? Это ли муха над моим ухом? — И он продолжал смеяться. — Послушай, если ты так меня ненавидишь... Ладно, я все понимаю. Возможно, я правда проявила неуважение.. Я... — Извольте?! — Этот смех резал слух. Она никогда бы этого не забыла. Больно. — Какой абсурд! Возможно..? Ты это действительно серьезно? — Прошу, послушай... — Лорелей пыталась удержать взгляд как могла. Желудок жжет, горло саднит, голова тяжелая, стреляет в висках. Живот... как больно, Господи. Нужно потерпеть. Пусть это закончится поскорее.       Франкенштейн оставил своего возлюбленного и ловко приземлился на стол ягодицами, по-деловому сложив жилистые руки на груди. Его брови сдвинулись, пытаясь придать лицу серьезный, внимательный вид. Но он притворялся, конечно. — Ты ведь любишь его, я знаю... Да, хорошо. Виктор, посмотри на Игоря сейчас, посмотри. Да, видишь..? Ему плохо, с ним... что-то не так. Помоги же ему... Виктор, я молю! Не дай умереть, если ты так сильно любишь! — Он вроде улыбнулся ей в ответ, посмотрел на ее мужа, девушка уже не видела. Слезы затмили окружающий мир. Как же противно, нет сил...       Недолго рассуждая, ученый тупился взглядом в лежащего на столе. Не двигается. Спит. Но долго. Странно. Нужно привести его в чувство.       Руки потянулись и особо осторожно, бережно подняли на руки легкого как девчонка Игоря. Размеренные, большие шаги застучали в сторону лаборатории. И настала тишина, но только внутри. Снаружи по-прежнему шел ливень.       Минута... Пять... Десять? Она сидела, пытаясь взять себя в руки. Тонкий шнур изрезал ее плоть, было больно даже пошевелиться. Руки за спиной ныли как будто и вовсе не свои. Ноги не чувствовались вовсе. Но нужно быть сильной... Отец, когда был жив, постоянно твердил эту фразу. Оттого она и оказалась в том цирке, впервые ухватилась за канат и... взлетела.       Медленно, по сантиметру, девушка двигала стул и разворачивалась спиной к столу.       Спустя непонятное количество времени Лорелей приподняла бедра, отрывая задние ножки стула от пола, и с первого раза ухватила нож со стола. Она держалась за него словно за последнюю нить, связывающую ее и этот мир. Попытка первая провалилась. И следующая.       Как старательно бы онемевшие пальцы в болезненных конвульсиях не пытались развернуть нож, он никак не мог разрезать ее оковы. Мисс Штрауссман даже не смогла направить его. Ну что... и это все? Сдаваться? А что же делать..? Она уже столько раз пыталась. Черт возьми! Сколько раз она вообще пыталась наладить хоть что-то в своей жизни? До мозолей и крови она работала и старалась. Добилась многого. И что, опять, твою мать? Нет сил... Больно... и пить хочется.       Она сидела неподвижно, сжимая рукоятку до усиленной боли в костяшках. Слезы уже не шли. Вдруг что-то двинулось. Где? Что это? И вот снова. Тяжелые веки поднялись, девушка посмотрела на свой живот. Мелкая горбинка, как казалось, появилась и пропала, прямо как игра в прятки или... догонялки? Моргая и роняя остатки слез, Лорелей бесшумно закричала и принялась вновь пытаться. Раз второй и леска с тонким, звонким звуком падает на плинтус рядом с содержимым ее желудка. Руки приятно ноют, затем и ноги. Это еще не свобода, но первый шаг к ней, возможно.       Парадная дверь прямо перед ней, несколько шагов. За метров десять внизу живота пулей проскакивает жгучая, невыносимая боль. Девушка громко вскрикивает и падает на пол. Шум в ушах несносный, но она поднимается. Делает несколько шагов, таких медленных и болезненных. Она обязательно доберется до поезда, она спасет их двоих, затем Игоря. Да.       Виктор улыбается так широко и самодовольно, что кажется будто он просто родился счастливым. Рука, сжатая в кулак, бьет в живот со всей силы, выбивая воздух из ее легких. Тело Лорелей пятиться вперед, на его грудь, плотно прижимается; сознание покидает разум. ***       Когда глаза открываются, кажется, что это иллюзия. Вокруг темно. Тело болит так, что уже и не чувствуется. Хуже ей никогда не было и, казалось, не будет. Живот горит огнем, внутри непроницаемая пустота, будто все органы разом исчезли. Больно и облегчительно. — Милочка, просыпайся. Ты упустила свой поезд. И мне кажется, на следующий ты тоже не попадешь. Кто это? Отец? Он говорил что-то такое когда она уезжала на обучение в другую страну. — Игорь, милый Игорь, ты выглядишь бледным. Тебе страшно? Не нужно... — Где-то отдаленно. — И... — Рот открывался но голос не звучал. Кажется, рядом прояснился какой-то луч света. Лампа? Огонь? Такой приятный свет, теплый. — К слову, моя дражайшая Лорелей, когда вы там в своем любовном гнездышке заделывали маленького уродца, я здесь трудился над более значительным творением для этого мира. Когда я говорил, что мир не нуждается в таких как ты, я уже смог доказать это. Правда пока никто не увидел моего творения. А оно станет величайшим, поверь!       Все эти слова несвязны для ее понимания. О чем речь? О чем он говорит? Она не понимала, даже не знала где она сейчас и что с ее телом. Дышать больно. Двигаться совсем нет сил. Она... умирает? — Я создал... ох, тебе же не дано понять, глупое создание. — Пауза. — Скажем так - мы берем мужское семя и помещаем внутрь моего творения, где есть необходимые вещества для его пропитания, роста и развития. Раствор, в который помещается семя, тоже соответствующий. В общем, это - инкубатор для мужской спермы. Можно вырастить ребенка, здесь, в моей машине. Разве это не прекрасно? Мы с Игорем сможем завести своего ребенка. — Он где-то над ней. Что-то мягко касается ее лба, так тепло, даже приятно. Лорелей чувствует иглу под кожей и внезапно взор рассеивается. Она видит. — Желаю чтобы ты все слышала. Каждое. Слово. Не нужно засыпать когда я рассказываю столь важные вещи, омерзительная, пакостная дрянь.       Удар по лицу и она приходит в себя насколько это возможно. Рассматривается по сторонам. Стены белые, вокруг полумрак, окна зашторены. Здесь смердит... смертью. Много каких-то колб, жидких настоек, различных деталей, механизмов, пыли. Лаборатория? Неважно. Она не успевает осознать как рядом, на металлической подставке, видит сгусток мяса и крови. Отщепленные от крошечного тела руки, ноги. Мир плавится, но она не может отвести взгляд, отчетливо видит то, что осталось от ее ребенка, и начинает истошно орать.       Закрывая уши и ухмыляясь, Франкенштейн громко напевает очередную симфонию и стучит носком ботинка по кафелю. Сколько она кричала? Минут 15? Достаточно. Он возвращает ее в реальность сильной пощечиной. Кажется, ее стошнило, но пол остался чистым. Живот был небрежно зашит, кровил. Мир для нее умер 15 минут назад. Она отключается. —...больно? Милый мальчик, я спас твою жизнь. Понимаешь ли ты какая огромная ответственность "ребенок" в твоем возрасте? Ты сам как невинное дитя. Игорь...       Лорелей судорожно двигает глазными яблоками, затем шеей. Смотрит куда-то в угол. На стуле муж... склонил голову, руки безвольно повисли. Кажется, он тоже потерял сознание от увиденного. Она посмотрела на то, что раньше было частью ее, и начала истерически плакать. Операционный стол был холодным, но ей было душно от адовой боли в теле и где-то немного глубже. — О, не волнуйся так, он был дохлым уже тогда, когда я вырезал его из тебя. Даже до того, как ты очнулась за столом. Нечего побиваться, у вас не получилось бы стоящего потомства. Посмотри на себя. —...За...что? З-зачем...? — На этот раз она произнесла вслух, но не услышала собственных слов. — Я уже рассказал тебе все, что позволено, даже более того. Жаль, что ты не ставила подобных вопросов перед своим мужем. Ведь его ты любишь не более своей губной помады. А могла бы уберечь его предстоящие годы жизни от мучений с тобой, еще на тот момент, сочту нужным упомянуть. — Звонкий звук, тонкий, до помутнения гадкий. Девушка уже слышала его, но не могла вспомнить. — Мы были счастливы... Пока ты... Ты... — Какое жалкое подобие на достойную шутку. Какая гнусная ложь. Чистота твоего языка равна твоей бездонной вагине. — Что-то холодное касается ее кривого, свежего шва, движется вниз. — Твоя вагина... Тянет блевать, когда думаю, что Игорь сношался с тобой. А ты, как устроена каждая женщина, готова была лишь получать удовольствие. Чтобы тебя ублажали. Часто? Думаю, очень даже. И каково это было? Даже не нравилось, правда? Слишком нежно... О да, он такой, добрый, ласковый. А ты мечтала чтоб засадили, грубо, резко. Вот так?       Она вновь потеряла суть речи, смогла понять лишь последнюю фразу а за ней дикую, рвущую все изнутри боль между ног. Удар, еще один, затем еще и еще. Виктор приноровился долбиться во внутрь девушки тупым, чуть поржавелым ножом, который освободил ее ранее. Кровь стекала по металлу, стремилась вниз и образовала небольшую лужу. Разрезанные мышцы ныли и жгли всю нижнюю часть. Невыносимо. Больно. Страшно... — Нравится вот так? — Снова тьма и снова болезненное возвращение в реальность. — У меня много адреналина. Не жаль несколько кубиков. Мы не закончили. Какие плохие манеры.       В теле кольнуло, затем ниже, выше, всюду, особенно в конечностях. Она дрожала, или нет... Холодно. С последних сил поворачивала голову к мужу, беззвучно молила о помощи. Рядом ее мертвый, расчлененный ребенок. За что..? — Нужно быть более грубым? Хах, все женщины шлюхи. Жалко, что за это открытие премии мне не дадут.       Властная рука поднимает тонкую ногу вверх, сжимает уже прохладную кожу. Внизу... ничего, ничего не чувствуется. Франкенштейн с легким отвращением смотрит на лицо Лорелей, ниже, затем еще, но слабый огонек зажигается в его глазах и больная страсть накрывает его с головой.       Черная, измазанная пеплом и грязью, кочерга с острым наконечником входит в израненную дыру мягко, плавно, как по маслу. Запястье двигается точно и резко, вырывая холодным крючком куски плоти и мышц. Ошметки тела падают на пол и образуют мелкую кучу уже мертвой плоти. Она кричит, трепыхается, но вокруг раздается лишь бесконечных хрип, заливающийся кровавой слюной. В глотке бурлит, перекрывает дыхание и голос. Такой морозящий прикус во рту. Тошнит. Глаза закатываются, вокруг лишь тьма. И боль. Неописуемая, бесконечная агония. Страшно.       Франкенштейн быстро остыл, теряя интерес к происходящему. Он засматривается на распахнутый рот уже почти отошедшей на тот мир Лорелей, и внезапно вспоминает как птенцы просят еды у матери. Бездушно усмехаясь, ученый бросает инструмент и окровавленную ногу. Приближается к тому, что так усердно называли ребенком, загребает пальцами все липкие части. Это существо помещается даже на ладонь, как забавно. Мусор.       Тяжелые шаги подбираются к бесстрастному лицу девушки, все остатки не родившегося будущего человека летят в открытый рот, ладонь зажимает губы поверх. Лорелей начинает дергаться в мелких конвульсиях. Похоже, останки застряли в ее горле. Ученый безразлично смотрит и ждет когда еле ощутимое, судорожное дыхание прервется навсегда. — Ну вот. Могла бы и поторопиться. Повторюсь - полное отсутствие манер. Какая незначительная утрата.       Окровавленная по локоть рука взлетает вверх, взмахивая скальпелем, и заново рассекает чрево мертвой девушки. Кровь алыми линиями бежит, сбиваясь, на пол. Какой прекрасный цвет. Франкенштейн разводит дряблую кожу живота в стороны силой, оголяя внутренности и придерживая пальцами. Какое расточительство если что-то выпадет наружу. — Я не такой плохой, дорогая. Ты всегда считала меня хуже, чем являюсь по истине. Ты хотела ребенка? Так им дорожила? Что ж, я ведь тоже человек. Все понимаю. Я дам тебе его. Не стоит даже благодарности.       Существо с деформированными конечностями и недоразвитой головой давно не дышит, оно начало гнить и разлагаться примерно месяц назад. Размером с небольшую книгу, всего-то. — Он мой, из моего семени. О, поверь, он намного лучше твоего. Я вырастил его. Все как рассказывал. Возможно, он продолжит свое развитие в твоем лоне. Кто знает. Ах. Мое творение пока не идеально, я доработаю... А пока. — Рука силой запихает гнилую плоть куда-то между остывших кишок, пытаясь протолкнуть. Успешно. Она не кричит - значит не больно. Нужно скорее зашить обратно. Так много крови. Возможно, ее тело не отвергнет нового ребенка. *** — Да, я его люблю и всегда любил. Ты видела. Ты знала. Но тебе было плевать. Сейчас мне абсолютно плевать. Гори на последнем кругу, несостоявшаяся жена и мать.       Тело безвольно и тяжело падает в обрыв. Голова в полете ударяется о выступ и окоченелая шея с хрустом отходит в сторону. Там ее никто и никогда не найдет. Пусть разлагается с миром.       Виктор поворачивает домой, припевая. Его тело уже истосковалось по Игорю, руки вспоминали все: от мягких волос до тугого, горячего, возбуждающего входа. И теперь у них так много времени лишь на себя, на друг друга. Член привстал, наливаясь кровью. Начался новый день - новая жизнь? Хах, возможно.