In a cage of Madness

      Франкенштейн открывает глаза с огромным трудом, часы пробили ровно час дня. За холодной дверью слышен слабый шум и подавленная, робкая речь. Что там происходит? А, впрочем, какая разница. Воспоминания оживляют события этой ночи, эмоциональные речи, неуверенность и скрытую податливость. Виктор запускает дрожащую руку в туго натянутую ткань штанов, начиная медленно ублажать свою похоть и вспоминать обиженное и печальное выражение лица.       Слабый стук в дверь, тяжелые веки снова поднимаются. Неужели он опять уснул? Тихий смешок разносится комнатой и сумасшедший ученый неохотно поднимается, подтягивая протертые штаны. — Да..? — Франкенштейн, сколько вы еще собираетесь спать? Негоже вот так оставлять гостей. Тем более, нам нужно поговорить. Ожидаем вас внизу. — Тонкий, напыщенный голос отдаляется и стихает. Как же тошно слышать эту невоспитанную девицу после пробуждения. Не услышать бы ее более ни в одном страшном кошмаре. ***       Впервые за долгое время принимая ванную, Виктор рад своим мыслям. Его разум чист и ясен как никогда, в голове последовательно выстраиваются события будущего плана. Он уже знает что ему скажут и что нужно будет предпринять. Как это волнующе. Член вновь просит грубых ласк, чаще обычного, и это нравится мужчине. Сколько раз он сможет полюбить Игоря за ночь? И уже так скоро...       Придушенный свет пробивается сквозь огромные окна. Уже вечер, примерно часов семь. На диванчике расположилась Лорелей, бесчисленно поправляющая свои блестящие волосы, рядом Игорь, все так же поникший и молчаливый. Они держатся за руки, до помутнения противно. — Мои дражайшие гости, прошу простить мне мою грубость! Ночью меня мучили кошмары, потому сон овладел мною до самого вечера. Приятная, теплая погода, не находите? Проголодались? — Стройные, длинные ноги в кожаных туфлях преодолевают лестницу, крепкий силуэт приближается к сидящим внизу. Глупая улыбка скрывает скромную ненависть и фальшь. — Виктор, мы хотели сообщить вам, что через день вынуждены покинуть ваш дом. У Игоря незаконченные дела и я, должна признать, нахожусь не в самой спокойной обстановке, что может пагубно повлиять на мою беременность. Приношу извинения, если это могло вас огорчить. И... почему вы так приоделись? Так выглядите много опрятнее и свежее, ведь правда, Игорь? — Тупой, несуразный вопрос сразу же после новости о трусливом побеге, дабы отвлечь внимание. Умно, но недостаточно. Штрауссман многозначительно промолчал, обратив свой взор на мужчину лишь на мгновенье. — Особый повод. Мой день рождения, но это не столь важно. Так значит, вы скоро покинете меня? Прискорбно, но я все могу понять. А что за неотложные дела у вашего мужа, позвольте спросить? — День рождения как выдуманный повод, и замешательство Игоря вместе с недоуменным взглядом только раззадорили ученого. Но он снова промолчал. Как предсказуемо.       Франкенштейн садится напротив, в высокий, обшитый кожей, стул, по привычке закидывая одну ногу на вторую и складывая руки на деревянные рукоятки. — Это вас не касается, Виктор. — Мужчина прикрывает глаза, сдерживая накат сильной ярости, и лишь молча выдавливает очередную нелепую усмешку. — И с вашей стороны было бы очень любезно отыскать в своем доме немного еды. Потому что у меня ощущение, будто я в гостинице на собственном попечении, а не в гостях у друга семьи. "Друга семьи... Лживая, потасканная, наглая стерва." — Так же не произнеся ни звука, Виктор поднимается и направляется в сторону так званой кухни. В груди почему-то давит, так сильно, больно, трудно дышать.       В гостиной слышен тихий разговор, похожий на легкую сварку. Ученый невзначай качает головой и скрывается на кухне. Его терзают сомнения по поводу личного, хитроумного плана. Нож на столешнице выглядит холодно манящим, словно отображая весь внутренний лед самого Франкенштейна. Рука невесомо тянется к нему. А что, если немного побаловаться им? Вскрыть чье-то тело? Нет-нет. Себя, поиграй с собой, тебе же нравится вид и запах крови, ее вкус.       Мужчина подбирает нож, осматривает как будто впервые, затем подносит к предплечью свободной руки и бездумно протягивает лезвием по коже. От приложенной силы порез образуется быстро, кровь тут же стекает на пол. Тихие, подавленные смешки рвут легкие, но как же это приятно, черт подери. Он наслаждается происходящим, зачарованно подносит раненную руку к губам и блаженно слизывает кровь острым языком, буквально присасываясь к порезу. Знакомый вкус наполняет рот. — Виктор..? Я хотел извиниться за Лоре... — Недоуменный Игорь, бесшумно вошедший на кухню, застает дрожащего от удовольствия Франкенштейна со спины. — С вами все в порядке? — Ученый закидывает подбородок вверх и не сдерживает смех, медленно поворачиваясь к вошедшему. Кровавый оскал пугает юношу, но вместе с тем заставляет заволноваться сильнее. — Виктор, вы ранены! Почему вы смеетесь?       Несколькими минутами спустя нежные, прохладные руки уже перематывают рану кухонным, на удивление чистым полотенцем. Ученый любуется процессом, наслаждаясь каждым робким прикосновением своего возлюбленного. Игорь стеснительно терпит пристальный взгляд и наконец подводит взор: — Я не буду спрашивать повторно о том, что сейчас произошло, но хотелось бы извиниться за сегодняшнюю ночь. — Мужчина в ответ удивленно подводит бровь, но не выдает и слова, позволяя юноше продолжать: — Я предполагаю, что от долгого уединения вы воспринимаете все слегка иначе, выражаете свою признательность... странным способом. Я все могу понять, принять, но мне и так сложно, поймите... — Что ты можешь понять и принять? — Вся эта картина продолжает безумно веселить больное сознание и кормить его. — Ты еще так наивен, мой мальчик. Ты привык видеть свет даже там, где живет сама лишь тьма. И ты выбрал себе явно не самое лучшее окружение. Она, — расслабленная рука указала на дверь, — затягивает тебя в бездну нерешительности, страха и отчуждения. Что она сможет дать тебе, кроме этого бесполезного создания в ее утробе? Длинную, счастливую, беззаботную семейную жизнь и идиллию? Разве не тебя терзают сомнения на этот счет, которыми ты поделился со мной этой ночью? А я..? Посмотри на меня, Игорь. Я жалок, я просто одинокий, больной человек. И ты правильно делаешь, что бежишь отсюда. Потому что я сам приношу тебе лишь боль и страх. Я... — Виктор, это совсем не так. Прошу, остановитесь... — Холодные, аккуратные пальцы сжимают ладонь ученого. Но ему мало, он не умолкает: — Я несчастен, и пытаюсь поделиться этим хоть с кем-то. Все осточертело, я не вижу ни в чем смысла, у меня нету никакого стимула, поддержки, нужд... Никакого света, и я пытаюсь отнять его у тебя. Я болен, я псих... Я просто монстр, который уродует все вокруг... — Нет, нет! Виктор, прошу, взгляните на меня. — Мертвый взгляд перемещается с пола на уже прослезившиеся, голубые глаза. Они сидят на полу, друг напротив друга. Франкенштейн не моргает, позволяет юноше обхватить свое лицо и слегка приблизиться. "Продолжай. Скажи, что я не прав, скажи, что я ошибаюсь. Скажи... больше...". — Вы не правы, это глупая ошибка. Я не позволю вам так говорить, слышите? Посмотрите на меня - все, что у меня есть и кем я стал - полностью ваша заслуга. Вы просто гений, вы очень умны, вы важны для меня. Всю свою жизнь я ровняюсь на вас, потому, прошу, не говорите так... Я не позволю. — И он опять плачет. Почему..? Это от безысходности?       Крепкие объятия сдавливают ученого, он не двигается, позволяя вовлечь себя в дрожащие руки Штрауссмана. Острый подбородок ложится на мягкое плечо, нос втягивает родной, сладострастный аромат. Как хорошо. И пока никто не видит, он улыбается, сдавливая внутри очередной приступ смеха. Игра только началась.       Минуты тянутся друг за другом, их двое, они продолжают безмолвно прижиматься друг к другу, Игорь продолжает плакать, тихо, почти неслышно. Лорелей, пытаясь подслушать что-то у двери, вскоре разворачивается и уходит в сад, торжествуя маленькой победой и ближайшим отъездом. Все будет хорошо, иначе невозможно. Пусть ее жалкий муж извиниться перед этим ничтожеством, все прояснит и, возможно, наконец-то, поставит на место. ***       Франкенштейн уже знает как ему поступить сейчас. Частично, он все же должен получить желаемое. В голове зарождается не совсем безупречный, но довольно действенный план. — Я схожу за бинтами. Рана не серьезная, но может пойти заражение. Ослабленный организм более восприимчив к заразе подобного рода. — Оставляя Штрауссмана на полу, все так же преданно сидевшего без движения, мужчина отлучается в лабораторию.       Хлоральгидрат он находит быстро, захватывая его вместе с мотком старых бинтов. Маленького глотка хватит чтоб вызвать ослабление тормозных процессов, а если чуть больше - может послужить легким наркотиком. В любом случае это сыграет на руку. Сам же Виктор со временем стал менее восприимчив к подобного рода препаратам, поскольку частенько ими забавлялся, но остановился лишь на одном - морфий.       Перед тем, как войти на кухню, мужчина одним движением выливает остатки седативного средства в ротовую полость, не проглатывая, и отпирает дверь. Игорь же безмолвно улыбается, наконец дождавшись старого друга, явно не подозревая о последующем. На улице начинается дождь и в этот же момент беременная женщина прячется в доме, проходя мимо кухни и поднимаясь наверх в надежде, что ее избранник до сих пор ведет важный разговор.       Присаживаясь на предыдущее место на полу, напротив юноши, Виктор все так же молчит в невозможности выдать и звука. Он подает бинты, протягивает руку, и в момент невнимательности Штрауссмана впивается в его сладкие губы, наполняя чужой рот неприятной на вкус жидкостью. Игорь дергается и мычит, пытается вырваться, но крепкие руки, словно ловушка, сдерживают его. В панике беспомощный юноша проглатывает препарат, но поцелуй не обрывается. Длительное время стальные объятия сжимают уже обмякшее тело, настойчивый язык все блуждает и изучает мягкий рот, самое время начинать. Ученый вальяжно отстраняется, продолжая удерживать в руках ослабленного Игоря. — Только я могу понять твою боль, Игорь. Только я могу поддержать тебя, сказать правду, дать совет. Почему ты отвергаешь меня? Я не хочу тебе зла. — Франкенштейн прижимает к себе утонченную талию, медленно поднимаясь из колен на ноги. Юноша бессильно прижимается, поднимается следом и замирает. — Тебе сложно это понять, но попытайся довериться мне. Я хочу дать тебе немного больше, позволь мне поделиться этим с тобой. Если тебе станет неприятно - я остановлюсь, или дам передохнуть, сделаю паузу. Ты мне доверяешь? — Угу... — хриплое согласие потерявшего свой путь ребенка. Интересно, с какого времени он вообще перестанет воспринимать происходящее? Уже? И как тут не потерять голову..?       Виктор отстраняется, смотрит в уставшее, заплаканное лицо, вытирает соленые потоки рукавом черной рубашки, целует в лоб, затем вновь пристально заглядывает в глаза, пресекая желание повалить находящего перед ним на пол и жестоко оттрахать, прямо как в мыслях этой ночи. — Ты доверишься мне в этот раз? Обещаю показать тебе что-то новое и если что-то будет не так - я позволю тебе уйти. — Это ложь, но юноша верит. Все кажется ненастоящим. — Я верю вам, но... — Франкенштейн вновь впивается в пухлые губы, чувствуя привкус соленых слез и горьковатого языка Игоря. Юноша нерешительно толкается в грудь с попытками освободиться, затем позволяет себе маленькую робость и опускает руки, полностью вверяя себя в сильные объятия. Разум боится, и тело чувствует, но опираться не может. Это выдает слабая дрожь в его конечностях.       Ловкие руки скользят по стройной фигуре, оглаживая бока и бедра. Язык властно блуждает в чужом рту, упиваясь победой и интимным моментом. Правая рука поднимается к груди, расстегивая белоснежную, присыпанную рубашку, стремится к розоватому, затвердевшему соску и сжимает крепкими пальцами. — Уммм... — В помещении послышался лишь тихий стон Штрауссмана, который разлился и застыл в ушах Виктора. Стон удовольствия, страха и согласия.       Вторая рука скользит по пояснице, пересекая опасную черту к запретному плоду. Плоть уже колом, как же сложно постоянно сдерживаться. — Малыш... — Отрываясь от желанного рта, мужчина любуется раскрасневшимися щеками на бледном лице, прикрытыми глазами и потерянным взглядом. Не в силах закончить предложение, Франкенштейн резким движением поворачивает юношу спиной, тут же прижимаясь пахом и обхватывая тонкое тело руками. Горячие губы изучают бледную шею, тщательно рассеивая мокрые поцелуи. — Ах, Виктор... Я не уверен, что мы... Я... это слишком странно. — Это называется возбуждение. Ты ведь взрослый мальчик, тебе известно это чувство. Почему бы просто не принять его..? — Томный шепот в ухо заставляет Игоря вздрогнуть и закусить губу. Тело начинает томиться возбуждением, но... нарастающий страх закрадывается в глубинах сознания, подобно туману, вышедшему из реки.       Начиная медленно тереться сзади, Франкенштейн потянулся к паху своего желанного, осторожно, но довольно ловко проникая в белье и охватывая лишь слегка затвердевший член. Запястье сразу же начало скользить снизу вверх, одаривая тело приятными, сладкими, забытыми ощущениями. — Она ведь не ублажает тебя, верно? Считает, что беременным нельзя заниматься сексом? А если никакого удовольствия ей - то и тебе, относительно, тоже? Какой эгоизм... — Рука ускоряется, трение позади становится более грубым, рваным и настойчивым. — Виктор... — Игорь боится своих ощущений, боится себя самого. Он уже не понимает сути происходящего, улавливая лишь тонкие фибры наслаждения. Почему ему становится так приятно? Может потому, что это... Виктор? Или это наркотик..? Сон..? — Тише, отдайся этому чувству. Отдайся мне полностью. — После сказанного, ученый буквально срывает с податливого юноши брюки с бельем, вжимаясь в уже обнаженный зад. — Виктор... Что вы собираетесь делать..? — Абстрагируясь от получаемого удовольствия внизу, Игорь вновь замялся, пытаясь ухватиться за тонкую нить реальности, и ощутил сильную незащищенность, открытость, беспомощность. В глубине он все же знал, что последует дальше. Снова страх. — Тише... Все в порядке. Оближи их хорошенько. — Длинные пальцы огладили мягкие губы и скользнули во внутрь, начиная тереться о бархатный язык и забирать нужную влагу. — Вот так, пососи немного, умница. — Нежный рот принял ученого, взамен одаривая тихими, тонкими стонами. Член юноши изверг небольшую порцию спермы, слишком быстро, но этого было недостаточно.       Пока дождь начал лить с новой силой, наполняя весь дом глухим стуком, Франкенштейн уже перешел к следующему шагу. Увлажненные пальцы прильнули к тугому кольцу мышц Штрауссмана и медленно протирались во внутрь. — Нет, Виктор... Я не хочу этого... Прошу вас... — Мольба, которая скорее похожа на просьбу, как казалось ученому. — Тише. — Ловким движением оказаться внутри было не так и тяжело. Горячо, очень узко, так напряженно. — Узкий, хах... — Горячий шепот раскалял кожу на покрасневшей шее. — Нет, мне неприятно, Виктор... Остановитесь... — Трепещущие руки схватились за кисть ученого, который по прежнему сжимал вялую плоть Штрауссмана, с последних сил. — Тсссс. — Вгоняя в жаркое отверстие второй палец, путь к отступлению закрылся навсегда. Движения стали очень грубыми и нетерпеливыми, наслаждение сменилось тупой болью. — Ай, мне больно. Пустите... — Вновь пытаясь освободиться, юноша нарвался лишь на более грубые ласки. Его насиловали, прямо сейчас это приносило лишь дискомфорт и чувство наглого проникновения. — Виктор... Я не хочу... — Скажи мое имя, повтори его. — Скользкий язык прошелся раковиной уха, вызывая чувство мурашек по коже. — Вы же говорили... Я хочу остановиться... — Пальцы внутри двигались более настойчиво. Так грубо, неприятно... Может ли это быть реальностью? Не вериться. Нет. — Скажи его. Ну-же! — Пожалуйста... — СКАЖИ! — Виктор... Виктор, прошу, позволь мне уйти... Я больше не могу... — Твое тело говорит мне о другом, мой дорогой Игорь. — Напористым движением мужчина склоняет юношу к столу, толкая в поясницу и удерживая. — Ты думаешь, сложно тебе? Я отдаю тебе лучшее, что только могу. Я сдерживаюсь, Игорь, не ублажаю себя. Ты представляешь, что бы я мог сейчас с тобой сделать? Как грубо мог бы овладеть тобою? Вставить его, наконец. — Охрипший стон раздается прямо в ухо. — Прими же меня и пойми, что я хочу отдать тебе. Я переполнен... — Пульсирующий и рвущийся на свободу член наконец получает долгожданную свободу, вжимаясь в покрасневшую ягодицу. Предэякулят помогает громадной, твердой плоти беспрепятственно скользить разгоревшейся кожей, получая минимальное наслаждение. — Чувствуешь, каким я стаю из-за тебя..? — Я не хочу... Остановите это... Умоляю вас... Вы делаете мне больно... Я ведь доверился вам... — Тихие всхлипы мешаются со взбитыми страхом и жалостью фразами. Атмосфера стает очень напряженной.       У Виктора кружится голова, он получает зверское наслаждение от происходящего, но где-то внутри он сам чувствует тупую боль. Повязка с руки слетает под небрежным движением Игоря, который пытается оторвать от собственного тела настойчивые руки, безуспешно. Рана открывается, кровь с новой силой выступает и стремится вниз. Франкенштейн смеется, выводит пальцы лишь на мгновенье, обмазывая их собственной кровью, затем с новой силой вгоняет их вглубь желанного тела. Член трется напористо, просится проникнуть в раскаленные внутренности, но не получает долгожданного.       Мужчина склоняется над прогнутой спиной, вновь прижимается к мягкой шее, ловит стоны страдания и неожиданно впивается зубами, прокусывая тонкий слой кожи.       Боль мешается с извращенным удовольствием и Штрауссман почти что теряет сознание. Тело уже не слушается, пальцы не двигаются, на ногах его удерживает лишь крепкая рука насильника. В голове туман, глаза смыкаются, больно... так больно и... приятно?       Пальцы движутся внутри, кажется, прорвутся в самые глубины. Чувство потерянного достоинства, раздавленности, использованной игрушки, страха, гнили, боли, тупого, непонятного наслаждения.       Игорю никуда не деться, только терпеть... Виктор такой грубый, жестокий, где же его забота и понимание? Так больно в груди... Или это спина? Голова? Это чувство распространяется по каждой клетке.       Минута сладкой боли, юноша вновь неосознанно кончает под весом чужого тела и отключается. Франкенштейн изливается на спину измученного Игоря, по его щекам текут слезы, он смеется звонко и чисто, звуки ливня проглатывают лишний шум. Бешеный взгляд падает на дверь: — Что же, устроим последний ужин. Прощальный. И ты навсегда останешься со мной, мой милый мальчик. — Испачканные кровью и спермой руки поднимают бессознательное тело и несут наверх, в ванную.       Гроза и молния раскатывается небом, прерывисто освещая два силуэта, которые прячутся на втором этаже.