Клеймо Магии

В голове Майрона стоит звон и такая тишина, что он может слышать, как к окну подходит Даламар и смотрит на утихающую стихию с облегчением. Майа не чувствует ни себя, ни своего дыхания, ни жара, ни тела — ничего. Абсолютная пустота и вопрос: «Зачем?» Эру Всемогущий, что происходит? Как на это реагировать? Почему они вдруг стоят и касаются губами друг друга? Первым порывом Высшего было оттолкнуть человека от себя и спросить об этом, умолять объяснить. Но их руки встречаются и все го вопросы канут в Лету. Такое яркое человеческое чувство будит в нем то, о чем Майрон никогда не подозревал. Животную жажду, страсть, чувство такой всепоглощающей нежности и жаду обладания, что впору задохнуться. Но он заставляет задыхаться молодого мага рядом с собой, впиваясь в губы укусами, горячими касаниями, зарываясь пальцами в серебро волос лишь бы не дать отстраниться. Лишь бы не выпустить из рук то существо, что умудряется дарить такую сладость каждым своим вздохом и стоном. Но приходится отпустить, чтобы дать наконец возможность свободно дышать обоим. И как только губы и руки размыкаются наваждение сходит и остается один вопрос: «А что дальше?». Майа отходит, словно бы пламя гаснет у него в груди, тело его подрагивает и пальцы скользят по губам. Он не поднимает взгляда на человека, он ищет клинок, что выпал у него из рук, когда жажда охватила его разум пламенем. Не его жажда! Он никогда бы не смел поддаваться такой безотчетной страсти, таким глупым человеческим порывам. — Если хочешь со мной направиться за ножнами в Палантас, я жду тебя вечером, — звучит глухой голос черного мага, спокойный и равнодушный, словно бы ничего не произошло. Когда Саурон поднимает глаза, чтобы согласиться — мага просто нет. Он исчезает в своей комнате и там, в закатном солнце он с яростью бьет своим посохом, не ясно как оказавшимся снова в руке по зеркалу. Чертово зеркало, чертов майа, чертовы человеческие потребности. Покончив с зеркалом, он срывает портьеры и шторы с окон, не зная откуда в нем взялось столько сил, он переворачивает стол, сбрасывая с него книги, кубки, срывая покрывало с кровати. Только тогда он падает перед ней на колени и дрожащими руками зарывается в серебро волос, касаясь своим искусанных губ пальцами. Но огонь в нем не исчезает, даже не собирается гаснуть. Раз за разом в его голове возникает прекрасное лицо Майрона: выражение оглушенного удивления в его глазах сменяется черной страстью, а дальше Маджере не смел смотреть. Он закрыл глаза и утонул, даже не подозревая, что поцелуи могут быть настолько грубыми и жадными, настолько болезненным и сладостными одновременно. Рейстлин снова кричит и до боли сжимает волосы в своих руках, пытаясь изгнать пламенное наваждение из своей головы, но ничего не выходит. Где-то там внизу Майрон в своей комнате сидел с подушкой на своих коленях, разглаживая рассеяно ее концы, рисуя узоры на ткани своими горячими пальцами. Его разум был абсолютно пустым и ответы вопросы, что терзали его голову, сейчас были недоступны. И глупо было ждать, что сейчас придет Варда или Мелиан — расскажут, что произошло. Впервые владыка Мордора понял, как мало он понимает в чувствах людей, которые не касались искажения или ненависти, как мало он понимает в собственных чувствах. Рассеянный и оглушенный он садится к зеркалу на столе, водя пальцами по украшением, которые должны были подчеркнуть статус красивой игрушки, но сейчас он не чувствует злости. Его эмоции сомкнулись на одной точке тотального недоумения и легкой паники, которая не хотела его покидать. Даже когда на плечи ему легла черная мантия, когда волосы были забраны аккуратно серебренными украшениями, даже когда глаза его и отражения встретились и он увидел сколько его переполняет непонимание, он не ощутил ничего, кроме неясной тревоги. Майа попробовал прислушаться к чувствам человека, но тот все еще злился на себя. Должен ли сам Майрон злиться? Должен ли бороться с чувствами так отчаянно? — Эру… Чего же мне желать, что чувствовать? — произносит тихо вечный и закрывает глаза, лицо падая в свои ладони и затихая, ожидая пока придет время их встречи. Рейстлин лежал на кровати и просто слушал, как тикают часы, абсолютно растерянный. ОН пытался успокоиться, унять жгучее чувство в груди, что выворачивало его наизнанку. Когда в последний раз он желал так самозабвенно целовать, касаться и просто быть рядом? О, это было давно и объект его обожания предпочла брата. У нее были такие же рыжие пламенные волосы… Взор! Она и на кончик мизинца не была так прекрасна, так горяча и пламенна, как было наваждение. То было так давно, а теперь он взрослый мальчик и брата рядом нет. Когда время подошло собираться черный маг снова встал, восстанавливая разрушенное и приводя все в порядок. Действительно, он уже взрослый и расхлебывать все то, что он натворил ему самому. Когда Рейстлин сошел вниз, майа уже стоял у ворот и смотрел на мертвеца, охраняющего ворота с таким холодным равнодушием, что маг невольно усмехнулся. Они встретились взглядами, когда маг кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание и увидел, что глаза этого мерзавца ни на йоту не потеплели. Что-то черное шевельнулось в груди мага, что-то вроде злостной ревности, желания прижать снова к себе этого гордеца, заставить эмоции снова пробиться, сквозь эту янтарную, застывшую смолу. — Здравствуй, маг, — говорит чародей и склоняет голову, тень от капюшона падает на него лицо, заслоняя от солнечного света. Маджере удивляется тому, как на самом деле красиво это существо, самое красивое, что он когда-либо в своей жизни… Заткни отсутствие рта, кольцо! Черный маг к который раз раздраженно щурится, ему уже не шестнадцать лет, чтобы соблазнять его прекрасными глазами и поцелуями. Однажды его уже поманили прекрасной сказкой, теперь он был куда умнее. Он кивает Майрону и предлагает свою руку, наблюдая за растерянным взглядом, он только снисходительно улыбается. — Мы пойдем через рощу. Пока ты держишь меня за руку, ее кошмары будут тебе не страшны. Эта роща не пропустит в себя и бога, так что будь аккуратен. Божество лишь неопределенно хмыкает и берет за руку черного мага, не смея отпускать, пока они идут по темной тропе. Отовсюду майа чувствовал на себе злобные взгляды мертвецов, кошмары, что дышали им в спину, но не смели трогать двоих, что ли по тропе. — Эта роща подчиняется тебе? — спрашивает и так очевидное Саурон, чуть крепче сжимая чужую руку, отходя в сторону, и оказываясь совсем близко с магом, когда какая-то коряга задела его черное одеяние. Он чувствует как сжимается крепче ладонь мага, как тот усмехается и кивает, поглаживая прекрасную ладонь. — Не бойся, пока я рядом, ничто не сможет, не посмеет причинить тебе зла, — говорит человек и бровь его собеседника ползет вверх. Его обещает защищать какой-то мальчишка, которому едва ли тридцать лет? Майрон фыркает и отворачивается, с неудовольствием внутренне отмечая про себя, что пока весь контенент дрожит перед единственным черным магом, никто не смеет причинить боль его собственности. На языке появляется вкус соленой горечи, но майа не подает виду. — Рейстлин… — майа немного запинается, он пытается выдавить из себя слова того, что он не понимает, что происходит. Что он чувствует себя ребенком, которого сбросили с лодки в надежде научить плавать, но слишком устал барахтаться, не может расслабиться и дать черной воде себя вытолкнуть. — Расскажи мне о Башне, — говорит он вместо признания и поднимает голову, чтобы посмотреть на кроны, на чужие звезды и усмехается в который раз, горечь на языке становится невыносимой, а в горле словно горит пепел, тлея, терзая все его естество. — О Башне Высшего Волшебства? Рейстлин оборачивается на башню и задумчиво смотрит на нее. Абсолютно черная. Даже солнечный свет стыдится ее касаться. Она не отражает бликов, сияя бесконечной черной колонной, что поднимается вверх. Она не отбрасывает тень. Она и есть тень. — Это бывшее пристанище конклава. Совета волшебников, что вершат судьбу всего сообщества магов: светлых, темных, равновесия. Она была построена во времена Эры Мечтаний, когда появились только эльфы. Много лет назад здесь было больше сил. В Башне объединились маги всех трех Лож: красной, белой и черной. Но когда Король-Жрец из Истара вел толпу фанатиков на Башню, решено было спасаться бегством. Они считали, что лучше жить побежденными, чем позволить их магии разрушить мир. Их творения — глаза дракона — были спрятаны от жадных глаз тех, кто хотел ими обладать. Считалось, что они утеряны для мира людей навсегда. И он замолчал, даже не заметив, как гладит держащую его руку, словно успокаивает. Мол, роща не страшная, нет-нет. Он рядом. Он закроет собой Высшее существо от страха, из которого выросли эти деревья. Если ли на всем континенте, кто бы смел бросить ему вызов? Танис? Драконы с Лораной? Конклав? Все они возможно могли бы его одолеть, но тогда почему никто из них не стоит под его рощей. Маджере ловит внимательный взгляд янтарных глаз и усмехается, необычно самодовольно и злобно, на что получает лишь смешок. Майрон сам прижимается к магу, ощущая, что-то похожее на сомкнувшуюся пасть Утумно над его пламенем. — Маги оставили Башню, убегая в другую. Она находится далеко отсюда. Я покажу тебе на карте ее примерное расположение. На эту же Башню было наложено проклятье — и вокруг нее выросла Шойканова Роща, что должна была защищать обитель магии от любого недостойного. Она стояла очень долго в одиночестве и тишине, покуда не должен был явиться Властелин настоящего и будущего. Только пред ним расступятся деревья, сотканные из боли и страданий, из самой сути ужасов, вытканной из сердца богов. Только перед ним раскроются двери ворот. И мертвецы склонят уродливые головы, когда Нуитари венцом сомкнется на его голове… Он шептал так проникновенно, так страстно, словно выучил эту легенду наизусть. Впрочем, так оно и было. Рейстлин жил этой историей когда-то. — Но все было намного проще. Я просто пришел и отпер врата ночью, пока никто не мог бы мне помешать. И они открылись. С тех пор эта башня — моя. А любой несогласный может прийти ко мне и сказать это в лицо. Если пройдет через Рощу.  — Великий Черный Маг Маджере. Повелитель будущего и настоящего, прославленный сын Нуитари, значит, — тянет довольно и чуть насмешливо Майрон, голос его снова ядовит, но не лишен еще не сошедшего чувства нежности, — какая честь. Он, кажется, впервые смотрит на Рейстлина, как на соперника, как на того, кто может оставить его позади и чувствует, как в нем снова вспыхивает ненависть, согревая. Нет, он уже был позади, он уже был покоренным и восхищенным слугой, больше он этому не поддастся. Никто больше не смеет делать его свои чародеем, слугой, игрушкой, никто не смеет смотреть на него так снисходительно, обещать, что больше не будет страшно и больно. «Но ведь он любит!» — кричит с болью кольцо и Майрон впервые отмечает это с удовольствием. Да, он любит. А любовь делает слабым и зависимым, слепым и доверчивым, любовь никогда не может быть хорошим клинком, лишь помехой. Артано смотрит в чужие глаза и улыбается, он знает что красив и видит чужую слабость, но так же знает и свою. Только бы не увлечься… Не поддаться… — Меня зовут так здесь, — соглашается просто Маджере и останавливается на границе тьмы рощи и предзакатного, теплого дня. Но чувствует это тело рядом, видит в глазах Майрона непокорность и ехидство, его янтарь глаз прожигает его насквозь. Рука мага невольно сжимает запястье божества до боли, он так близко наклоняется к его лицу, смотрит в самые недры души своей смерти и своего увлечения. — Но ты можешь звать меня просто Рейстлином, — шепчет он в чужие губы, понимая, куда смотрит рыжая зазноба и чего ждет, но он отстраняется к удовольствию своему замечая искры разочарования и нетерпения в чужих глазах. Он еще найдет способ заставить эту тварь из бездны склонить свою очаровательную головку, не кнутом, так пряником. — Мерзавец, — шепчет очарованно Саурон, когда ловит отблески этих мыслей в чужих глазах и отворачивается, ощущая, как непривычно с ритма сбилось его сердце, а в уголках глаз собралась влага. Что с ним? Почему так сверкают его глаза и дрожат кончики пальцев? Он болен? — Итак, мы в Новом городе, — произносит маг, когда наконец-то роща расступилась. Рейстлин спрятался под капюшоном от закатного солнца и поежился. — Город, что примыкает с святейшему Палантасу — обители магов. Особенно белоробных. Хочешь осмотреть город, прежде, чем мы отправимся за материалами для ножен? — Я видел его уже, — выдыхает равнодушно Майрон, внезапный свет заставляет его щурится и закрывать глаза ладонью от солнца. Его роба тут же впитала жар лучей, как и камни на серебряном венце, что отказывались отражать свет, а лишь поглощали его, делаясь еще темнее. Но созданию пламени это ничуть не помешало. Он лишь выше поднял голову, расправил плечи, но так и не отпустил чужую руку, смотря на город снисходительно. — Иногда мне было интересно, что будет если заставить его подчиниться. У него неплохое расположение. Он бросает снисходительный и надменный взгляд в сторону тех, кто шептался между собой, косился на них и разносил слухи о том, что маг вышел из башни, как чуму. Ему не нравились слишком внимательные и удивлённые взгляды на его лице, но ни жар волос, ни неживую красоту лица, ни заостренные уши он прятать не собирался. Пусть смотрят, пусть конклав изведется, пусть мир только начинает подозревать неладное, он однажды заставит их пожалеть о каждом неодобрительном взгляде. Когда станет сильнее, чем Маджере, когда сможет покинуть рощу сам. Они идут прямо к торговым рядам, беспечно о чем-то разговаривая и казалось бы абсолютно не замечая косых взглядов. Рейстлин рассказывает Саурону об укреплениях в городе, о том как слаба его постоянная армия, о том как легко напасть со стороны моря, руками указывая на все слабые места и не понижая даже своего тона. Майрону смешно, что настолько показательное поведение никто не пресекает, он просто смотрит на лицо человека, на то, как сияет его магия, как его душа пусть и опутанная черными нитями, все еще пылает и не может отвести взгляда. В какой-то момент он понимает, что не слушает слова, он наслаждается тихим чужим голосом, что был похож на шелест страниц, на потрескивание искр магии и когда он норовит прервать разговор, чтобы только заставить молчать, чтобы не чувствовать себя таким очарованным и беспомощным, маг внезапно замолкает сам. Его глаза щурятся недобро, рука, что все время держала его локоть опасно сжимается и майа поворачивается вполоборота, смотря куда-то себе за спину. Он видит, как на него смотрит стража, как они переглядываются и видимо не решаются подходить ближе, особенно когда он снова черной тенью скрывается сам в крепких объятиях мага, переносящего их ближе к рынку, оставляя двоих мужчин с носом. — Ты привлекаешь к себе внимание, — просто пояснил ему Маджере, словно не замечавший, что к нему глаз приковано не меньше. — Ты не похож на местных эльфов. Жди больше внимания от стражи города и постарайся не потеряться. Мы почти пришли — Внимание… Куда уж больше, — чуть раздраженно шикает Саурон и кивает, рассматривая перед собой рыночные изделия. Большинство из них его абсолютно не интересуют, но ради потехи он иногда бросал заинтересованный взор на ту или иную вещь, видя как напрягаются продавцы. Неверие, страх и интерес. — Если от стражи будут вопросы, сказать, что я твой гость прибывший из далека? — интересуется он наконец нейтрально, словно бы соглашаясь с этой тайной на двоих. Тайной, что сейчас щекотала пытливые умы Палантавцев, которые старались исподтишка рассмотреть темного эльфа, чье прекрасное лицо пряталось в тени за капюшоном. — Главное, не оскорбляй Паладайна и постарайся не влюбить в себя стражников, не хочу серенады в роще, — попросил мягко Рейстлин, тоже время от времени глядя, как торговцы изо всех сил делают вид, что не замечают Маджере, лишь бы он не имел желания у них останавливаться. И он подходит к коженнику-скорняку, задумчиво начиная рассматривать его материалы, даже не думая обратить внимание на бледного продавца, что, кажется, проклял тот день, когда решил поставить тут палатку. Его репутации конец! — З-здравствуйте, господин маг, — он старается улыбнуться. — Заинтересованы в новых перчатках? Или, может… — Оставь, — отмахнулся от него Маджере, как от мухи, даже не поднял взгляда. Он взял в руки один из кожаных пластов, задумчиво рассматривая его. Пальцы скользят по краям, оценивая их. Рейстлин не торопится. Откладывает один кусок и смотрит другие. Он заинтересован в том, чтобы найти лучший. Иного не приемлет. Это должны быть лучшие ножны, что он может сотворить. Пропитанные его чародейством. — Занимайся своими делами, а мы займемся своими, — не без удовольствия шипит Маджере, невольно вспоминая, что не так давно он не мог позволить себе такое отношение к продавцам. Сейчас у него было все: власть, богатства, знания, страх и прекрасный спутник, за которого бы половина Палантаса порвала бы на себе все волосы от зависти. Кстати, о его спутнике. Маджере поворачивается и смотрит через плечо на то, как Майрон не отрывает прямого взгляда от молодого стражника, чьи глаза не выражали ни одной умной мысли и были туманны. — Что ты… — пытается спросить Рейстлин, но его скулу обжигают горячие губы и горячее тело Майрона льнет к нему как-то особо вызывающе. Он кладет руку поверх руки мага и все еще скользя губами по скуле направляет его ладонь к лучшему куску кожи, который он отметил куда быстрее, чем человек. Магу приходится справиться с крупной дрожью, чтобы достать монеты из кошелька и молча бросить их перепуганному продавцу, что бледнел, то синел, наблюдая за тем, как кто-то прекрасный и бесстыдный льнет к ужасу Палантаса. — Не волнуйся о серенадах, мой маг. Люди во-первых чаще всего отвратительно поют, — говорит он снова, наконец обращая внимание на то, что происходит вокруг, цокая языком и надменно осматривая побледневшего торговца, — во-вторых только что как минимум я пустил слухи, о не такой уж черствости черного мага среди стражи. Молодые ревнивые языки болтливы, мой маг. Его же жертва слишком поспешно покидает торговые ряды, молодое сердце обливается кровью и неверием. Но Майрону нет дела до людей. Пусть оплакивает свое сердце разбитое эльфийкой или за кого там он его принял, глупый человек, в ближайшей таверне. Пусть торговец вторит его словам, пусть слухи обрастают подробностями, пусть весь город знает о нем, о том, кто мог бы захватить его, поработить и уничтожить. Если бы захотел. Если бы совратил разум Маджере и заставил захотеть. — Куда мы идем дальше? — с улыбкой спрашивает Майрон и она полна лишь нежности и какой-то невинной заботы, словно они действительно только пара, что вышла погулять в город. У Рейстлина перехватывает дыхание, но смотря в два этих холодных омута, он не позволяет себе обманываться улыбками. Забыть ненависть невозможно, забыть настолько хитрая и изощренная пред ним сейчас стоит тварь было бы самой страшной его глупостью, страшнее, чем ввязаться в поход за копьем. Рейстлин не отвечает, он снова берет его за локоть, а Майрон привычно становится совсем рядом, они идут куда-то, лишь бы не возвращаться в башню. Здесь они действительно могли притвориться, что не обязаны друг другу ничем кроме прогулки. Светлые, белокаменные улицы принимали их фигуры в свой поток людей, что спешили либо в храм на вечерний молебен, либо в таверны, никто уже не обращал на них слишком много внимания, словно бы город принял и смирился. Они шли молча, осматривая улицы, каждый думал о своем и молчание не тяготило, ни мага, ни владыку, словно бы им больше было привычно молчать с друг другом, чем говорить. Их прогулку полную тихого понимания прерывает высокий женский голос, Саурон останавливается и смотрит в сторону храма, Рейстлин останавливается вместе с ним. -…и Паладайн являлся мне во снах! — она стоит на небольшом каменном пьедестале. Статная белолицая дева, чья хрупкая фигурка облачена в простейшее белое платье из хлопка, украшенное лишь драгоценным пояском Посвященной. Черные волосы убраны назад в скромнейшую прическу и заколоты деревянной заколкой без узоров. Крисания Таринская смотрела холодным взором на окружающих, подобная мрамору. Только мрамор, в отличии от нее, нагревался на солнце. Крисания же была холодна, как вечная зима в горах. — И говорил со мной! Он предупреждает, что зло рвется в этот мир, зло, перед чьим взором будут трепетать бессильные! Рейстлин не стал подходить ближе, лишь сильнее натянув капюшон на лицо. Ему совершенно не хотелось светить лицом в присутствии этой девушки, за спиной которой стоял светлый бог. — Ты прав, Майрон, — только и произносит он шелестящим шепотом. — Люди отвратительно поют… Но как же любят заливаться птичьим трепом. Рейстлин смотрит на жрицу, чьи уста, кажется, блестят от праведных слов. Она сдержана, и тело ее неподвижно, взгляд холоден, но голос, голос возвышается над благоговеющей толпой, что слушает ее, сверкая глазами. Значит, вот она какая, Праведная дочь, с которой общается сам Паладайн через сны. Маг он усмехается, чувствуя на себе все больше взглядов, жрица смотрит в их сторону и он готов уводить отсюда Майрона. Среди светлых одежд они двое явно были черными плевелами среди белых зерен, а голова Саурона сверкает таким ярким пламенем, что, кажется, само солнце пряталось у него в волосах. Локтем он прижимает руку, сжимает тонкие сильные пальцы Майрона, намереваясь уводить, но тот не двигается. Божество словно бы приковано к мостовой, его глаза стеклянные и уста двигаются, он что-то шепчет лишь губами, как-будто общается с замолчавшей жрицей, которая смотрела на него таким же стеклянным взглядом. — Паладайн милосерден! — она не обращается к ним лично, но Рейстлин чувствует ее взгляд на собственной черной мантии. — Искренне ненавидя свою младшую сестру, Богиню Ночи, он готов принять любого в свои объятья! Отмыть черные мантии от пороков, которыми кормит ОНА. Сраженная Танисом Полуэльфом, Такхизис в своих землях, как пленница! В то время как звезды Платинового Дракона сияют в небе! Добро всегда возвышается над злом, итог один! Мы не гоним черные робы прочь! Слушайте, дети ночи! Слушайте и помните, что как бы не темна была ночь, за ней всегда придет рассвет, что рассеет кошмары! Жрица тянет к нему руки и майа чувствует, как что-то светлое и невозможно болезненное для него обращает внимание на тень, чужого ребенка, что явно заблудился. Светлые шлейф опутывает его, пытается сорвать маску, заглянуть в самую суть, отыскать за всеми ликами пламенную сердцевину. Виски Майрона пульсируют болью. Чужой, холодный и светлый взгляд, пытается проникнуть через его лик, говорит с ним ее устами, смотрит на него ее глазами. «Как ты здесь оказался, дитя Валинора?» — спрашивает у него бесконечно светлый голос, от которого истерзанная и темная душа Саурона рвется в клочья, он хватается за плечо встревоженного мага и отворачивается. — Еще немного и он снимет с меня лик, нужно уходить, — шипит недовольно Майрон и разворачивается стремительно, глаза его полнятся гнева и презрения, люди чувствуя неясную силу и очень явный жар раскаленного воздуха, что не вредил только Маджере, расступаются. Он уходит стремительно, под удивленный взгляд жрицы, что как бы не пыталась вспомнить лицо темного мага, оно было скрыто для нее пеленой огня. Огонь мешался с мраком, что пытался его пожрать и в самом сердце она видела рыжеволосое дитя, что смотрело на нее бесконечно умными и усталыми глазами. «О, Паладайн, знак ли это?» — шептала жрица, наблюдая за тем, как исчезают в дымке два мага. «В беде ли тот, кто заключен в башню вместе с Маджере? Должна ли я помочь?» — она смотрит в небеса, на которых только-только загорается созвездие дракона и ее бог молчит, словно бы сомневается. Одна из звезд внезапно срывается и летит к горизонту, девушка прикрывает глаза, а ее Бог отворачивается. Он должен был поговорить с далеким, светлым братом, чье дитя забрело так далеко. Казалось маг сделал всего шаг с ним в руках, а они уже оказались у дверей башни, миную рощу. Такой долгий переход абсолютно лишит Рейстлина сил и он упал на одно колено, кашляя и хрипя, задыхаясь. Майрон, словно очнувшись подхватывает Маджере, становится с ним на колени рядом и аккуратно прижимает к себе, касаясь ладонью его груди, стараясь успокоить кашель. — Она так может вещать всю ночь… — шелестя, словно бы змея произносит черный маг и затихает в чужих теплых объятиях, — а нам нужно…идти… У нас много работы. Майа только кивает, поглаживая спину человеческого дитя, улыбаясь ему с нежностью, на которую был способен, когда его самого било в ознобе. Лик простого эльфа давно слетал с него, обнажая клыки и вытянутый зрачок, но в темени рощи башни, в проклятом месте это было как нельзя кстати. — Я мог бы тебе помочь, — предлагает тихо пламенное видение и маг внезапно поднимает на него лихорадочный взгляд. Внезапно холодные руки скользят в скулам Майрона, с такой нежностью оглаживая щеки, что майа невольно подается назад. Кольцо на его пальце холодеет, словно не узнает второго хозяина, норовит соскочить с пальца, разжимаясь и почти болтаясь на пальцах неживой игрушкой. Такой эффект настораживает Саурона, но он следит внимательно за тем, что же будет дальше, крепче прижимая к себе за поясницу мага и тот говорит, незнакомыми интонациями, незнакомым голосом, похожим на шепот тьмы у него в голове. — Поможешь… Конечно, можешь Ма…йрон, — произносит маг и смотрит на его лицо с такой жадностью и ликованием, что к горлу владыки подкатывает тошнота, он не знает этот взгляд. Не знает интонаций, ни что за черная тьма затопила душу мага, которая говорила с ним так, словно бы не привыкла произносить это его имя. — Расскажи мне о верной Паладайну Крисании, ты смотрел в душу праведной дочери, что ты там видел? — произносит снова Рейстлин, отпуская его лицо, прижимая его к телу мага за спину, впиваясь внезапно ногтями до царапин и майа приходится сделать усилие, чтобы не оттолкнуть кого-то, кто бы это ни был. — Верной? Праведной? — усмехается он и смотрит через плечо мага, вспоминая темноволосую девчонку, — не думаю. Она лишь его орудие, слепое и в любой момент готовое обернуться против него самого же. Люди ненадежны, глупы, горды, изменчивы, слепы и легко поддаются внутренней тьме. Она такая же. Она ничем не отличается, только сладкими речами и холодной красотой, не более того. У овец неплохой пастырь, но она скоро возжелает большего, она хочет быть для них не другом, а их святыней. — Святыней… — шепотом отзывается Маджере. Его тонкие пальцы скользят по спине Саурона, словно оставляя невидимый рисунок. — Конечно… Конечно, она может ею стать. Ведь если появится новый бог, у него ведь должны быть образы праведных жертв? И он смеется, прижимаясь к Саурону, снова заглядывая в его лицо, зарываясь пальцами в рыжую копну волос, заставляя отклониться назад и наклоняется к этим недоверчивым, внимательным и все понимающим глазам, тень силится сказать еще что-то, как вдруг кольцо снова начинает теплеть, признавая хозяина. А Рейстлин опадает, отпускает волосы и жмется к горячему плечу и чувствует, что разум его в смятении. Ему нужно это жаркое тепло рядом, чтобы только вернуть ощущение уродливого мира вокруг. — Мы должны идти, — он снова мягко шепчет, чуть растерянно и неловко, пытаясь подняться на дрожащих ногах. Рука достает из кармана мантии белый платок, снимая в него алые следы с губ. — Останешься со мной… Пока я буду творить ножны? — Да, душа моя, — соглашается наконец Артано, как ни в чем не бывало, уже не удивляясь. Он наклоняется к переносице, оставляя на ней след губ, утешая и успокаивая. Он помогает подняться магу и улыбается, мягко и задумчиво и губы его все ещё шепчут: «душа моя». И что-то здесь не так. Есть то, что он упускает из виду.