Клеймо Магии

Остаток дня Майрон проводит в библиотеке мага, рассматривая книги на абсолютно незнакомом ему языке. — Твой язык выглядит как ужас, — жалуется он невидимому собеседнику, а голос из воспоминаний тут же возмущенно спрашивает у него, чем лучше письмена квеньи. Маг не мог этого спрашивать, он не знал про эти письмена, и голос из видений о прошлом был куда моложе. Саурон только вздыхает и пытается сосредоточиться на знаках, отгоняя призрак прошлого юноши в красном. Чужого, далекого и явно не отсюда. Маг улыбается ему из воспоминаний и смотрит иначе: куда мягче и спокойнее, словно у них на двоих есть какая-то большая тайна. Что-то, что объединяет их и ведет вместе по одному пути. В мире, где нет магии и нет их прошлого. Майрон только задумчиво хмыкает и письмена его плывут перед глазами, не задерживаясь в его памяти. Неужели когда-то он был влюблен и без колец? В человека? Этого? — Какая глупость, — шипит чародей и захлопывает книжку, выдыхая уже спокойнее, но одно все же не давало ему покоя. По какой причине он мог дать этому магу единственное кольцо, которое могло его погубить? «Либо это была ошибка, либо я без памяти был увлечен. И что хуже, даже я не знаю», — выдыхает черный владыка мысленно и возвращается к осмотру библиотеки, занимая кипящий вопросами, на которые нет ответа, разум. Так проходит время, и солнце уже клонится к закату, когда чародей, маг и его ученик снова оказываются в одном помещении. Еда на столе выглядит просто, но аппетитно и без излишеств. Майрону все еще не нужно есть и голод никак себя не проявляет, поэтому он просто без излишнего желания на лице ест гарнир из овощей. Это можно называть даже вкусным, соизмеримым с едой эльфов и Саурон себя одергивает. Готовил же наверняка этот эльфеныш, что старается смотреть только в свою тарелку и не поднимать глаз. Поэтому это напоминает ему эльфийскую еду. Пламенный майа поднимает взор от тарелки на мага и смотрит в чужие глаза с ехидством. Он ждет, взмахом ладони предлагая Маджере продолжить их прерванный разговор. — Любовь, — с отвращением произносит это слово мужчина и морщится, припоминая все, что она когда-либо в его жизнь привнесла. Что дало ему это чувство? Оно не нужно ни для продолжения рода, ни для воспитания детей. Оно вероломно, болезненно и изничтожало его в иной раз не хуже болезни, что уничтожает его легкие. Да и сейчас. Привнесла ли она что-то в его жизнь хорошего кроме сомнений, боли и муки? Нет, даже сейчас это чувство убивало его изнутри, заставляло млеть перед тем, кого он хотел бы стереть в прах. — Мир пал из-за нее однажды, — говорит уже мягче Рейстлин, припоминая старую легенду, — пал от того, что глупец возжелал спасти прекрасную деву, открыл врата, которые навсегда должны были оставаться закрыты. И землю заполонили горы трупов, болезни, войны, опустошения… — Драконы, — кивает ту же темный эльф и болезненно что-то вспоминает, ковыряя без аппетита в тарелке еду. Глаза Майрона вспыхивают, когда он слышит о драконах. Он видел этих чудовищ, и не раз, каждый раз они напоминали ему творения Мелькора и вселяли еще ощутимую тоску по прошлому. А еще жажду разрушения, бессмысленного и жестокого. — Верно, драконы. К тому же… — спустя несколько мгновений молчания произносит Маджере и поднимает глаза от тарелки к собеседнику. Глаза его вдруг вспыхивают почти идентичным лукавством, что сейчас был в глазах его вечного визави. Рейстлин чуть склоняет голову, искривляя губы усмешке. — Разве я уже не любим, душа моя? — произносит он мягко и таким тоном, будто действительно это был будничный вопрос, словно все к этому и шло. Даламар, что с интересом вслушивался в необычный для его учителя разговор, давится едой и пытается откашляться. Прикрываясь рукавом мантии, он давит в себе не только кашель, но и удивленный возглас. Ученик почти залпом пьет свое вино и старается не смотреть на Майрона. А в руках пришельца вспыхивает тканевая салфетка, которой он вытирал губы, и падает на пол, обращаясь пеплом. Возмущение на лице майа мешается с искренним удивлением, паникой и злость. «Да как… Откуда он вообще?.. Что он себе…» — мечутся панически в его голове мысли, и в конце концов чародей только бессильно рычит. Кольцо. Конечно. Человеческий мальчишка чувствует все его порывы и мысли, страхи и желания, так же как он чувствует его сам. Их кольца идентичны. А ты, Майрон, идиот, если забыл об этом. Владыка медленно поднимает руки к подбородку, облокачиваясь на скрещенные ладони, в которых пылает огонь, готовый сжечь все здесь дотла. — Конечно, л-ю-б-о-в-ь моя, — произносит он после короткой заминки, цедя последние два слова сквозь зубы с такой ненавистью, что Даламар невольно вжимается в свой стул, моля богов перенести куда угодно, но лишь бы подальше от этих безумцев. Он окончательно перестал понимать, что происходит. Почему его учитель смотрит на эту тварь с плоским зрачком с таким обожанием и ненавистью одновременно. — Все мое пламя души… Все помыслы и чувства — все твоё, — продолжает рычать ехидно майа, и воздух вокруг его фигуры идет маревом от жара, который возникает от злости Высшего. Рейстлин не отводит ликующего взгляда от чужой бессильной злости: теперь этому рыжему ублюдку некуда деваться. Он не может просто исчезнуть в свой мир, пнув его в солнечное сплетение своим показным равнодушием. Теперь все эмоции, все слова, каждый взмах ресниц принадлежит только ему одному — и нет от этого спасения. Черный маг купается в этом гневе и что-то в груди загорается новой низменной, жестокой и грязной страстью. Бесконечной жаждой. Он сжимает с силой столешницу, по пальцам человека бегут напряженные искры магии, пока янтарные глаза смотрят на него так же жестоко и жадно. Даламар шумно и испуганно вздыхает, наблюдая, как между двумя магами буквально искрится воздух. Мысленно он соглашается, что ничего страшнее он не видел. И что между этими людьми… что угодно, но только не любовь. — Шалафи? Мастер Майрон? — зовет он их, и оба словно выходят из транса, как ни в чем не бывало возвращаясь к еде. Рыжий чародей подает голос первым и нет в нем ни капли ненависти или раздражения, лишь холодный интерес: — Драконы? — Да, драконы, Майрон. Огромные твари, способные снести все на своем пути, испепелить целые города. Впрочем, такие только цветные. Некоторые драконы стали для Кринна… Богами, — объясняет Рейстлин и удивляется тому, что всего одна маленькая победа — и они меняются местами. Теперь он учит, он объясняет, и это чувство ему нравится, окрыляет. — И они вышли из врат… — кивает, уточняя майа, смотря на ученика мага, который притих окончательно и просто смотрел в свою тарелку, кажется, боясь шевелиться, — что за Врата? Взгляд Майрона становится мягче, он спрашивает, словно воркует, вселяя в эльфеныша надежду и спокойствие, пока тот недоверчиво косится. В глазах его мелькают мысли и эмоции, что-то связано с вратами, а что-то опасение и непонимание. Он растерян и смотрит на своего учителя в поисках одобрения.  — Расскажи ему, Даламар, — снисходительно улыбается Рейстлин. Он спокоен, абсолютно спокоен. Кажется, он совершенно не боялся делиться информацией со своим кошмаром, словно все сейчас было незначительно. Словно он просто наконец говорил со своей… второй частью. Без страха и сомнений, без подозрений и угроз. Даламар неуверенно посмотрел на учителя и судорожно вздохнул, чувствуя себя на внезапно экзамене. И он судорожно выдохнул, стараясь не смотреть в янтарь чужих глаз. — Ну… Начать стоит с того, что Такхизис и Паладайн, два великих дракона, создают цветных драконов, — начал он, стараясь говорить быстро и четко, — но Такхизис соблазняет цветных драконов и заставляет их предать Паладайна, уводя за собой в Бездну… — Что такое Бездна, Даламар? — перебил его Маджере, заканчивая трапезу и наслаждаясь холодной водой из кубка. Вино он не трогал, предпочитая остаться в ясных мыслях. — Мир, которым правит Такхизис, — тут же нашелся юный эльф, осмелев, — место, что имеет множество входов и выходов. Место вне времени и пространства. Оно принадлежит всему и не принадлежит никому. Бездна связывает миры между собой. — Хорошо, что такое Врата? — спрашивает его Рейстлин и видит, как в глазах у Майрона загорается надежда, как только он слышит о вратах. Это неприятно режет, заставляет подумать, что будет, если этот неуемный пламень захочет их открыть. Но это невозможно, не стоит и пытаться, они закрыты надежнее сокровищ гномов. — Запечатанные двери в земли Такхизис, где она выращивала цветных драконов, отправляя их на Кринн. Их запечатывали на особый ключ, который никогда не может быть использован, — отвечает эльф без запинок, улыбаясь, и гость улыбается ему, заставляя его покрыться алыми пятнами стыда. Пришелец делал все, чтобы заставить его смущаться и ему постоянно это удавалось сделать. От взгляда полного снисходительного презрения нельзя было уйти, нельзя было спрятаться и даже когда там мелькало что-то человеческое. Трудно было поверить. Неужели его учитель не видит насколько этот Майрон далек от всех живых разумных существ в своей темной сути? Неужели это действительно любовь и она настолько слепа? А Маджере только кивнул, впрочем, что-то внутри него отозвалось явным недовольством на эту новость о вратах. Его визави же явно увлечен. Изящные пальцы выстукивают незатейливый ритм на поверхности стола, взгляд где-то не здесь. Рейстлин вспоминает, как они выстукивали такой же ритм на подлокотнике трона и понимающе усмехается. Так значит его кошмар, несмотря на все показное равнодушие, был увлечен в ту ночь. И даже теперь он играет в эту игру показного равнодушия, закидывает ногу на ногу, расслабляется и смотрит на его ученика с видом довольно хищника, напавшего на след. — Если к вратам есть ключ, значит, они заперты ненадежно, — отвечает насмешливо Саурон и перевод взгляд на хозяина башни, вопрошая у него уже одним взглядом о ключе. И в этих глаза столько самодовольной надежды, столько ликования и уверенности, что для черного мага одно удовольствие видеть, как с каждым его словом эта надежда гаснет. «О нет, пташка, ты никуда больше не денешься», — шипит что-то темное внутри человека и цепляется за красную нить. Майрон вздрагивает, но смотреть не перестает, наоборот выказывая интерес к этому внезапному всплеску жадной тьмы в душе человека. Она ему знакома. Слишком близко знакома.  — Ключ есть, — кивнул повелитель Прошлого и Настоящего, совершенно не стесняясь говорить даже о ключе, — самые главные врата сокрыты в Истаре. Обители светлых магов. Но открыть их не представляется возможным. — Когда захочет черный маг сорвать печать, — почти нараспев протянул Даламар, голос его лился горячим медом, прекрасный, как и всей старшей расы Кринна, — не сможет разрешить свою задачу. Тогда его решению захочет помешать жрец Паладайна. Светлый жрец. Никак иначе. Рейстлин кивнул, усмехнувшись. Майрон же нахмурился и замер. Он не принадлежит этому миру и его магия тоже, и даже присягни он одному из здешних богов магии — ему нужен кто-то второй. — Светлый Жрец, — вторит он голосу темного эльфа, и пальцы его замирают, царапая коротко столешницу, и сам майа снова каменеет, становясь почти мраморным и не живым. Маг в который раз с удивлением понимает, что видение надевает очередную маску, прячась за ней. И сколько же тогда у него обличий… И где настоящие эмоции этого Высшего? — Абсолютно верно. Чтобы открыть врата в бездну, свои печати должны сорвать два мага. Черное и белое, как два крыла, что ненавистью друг к другу полны и никогда не смогут объединиться в идее открыть двери в обитель Госпожи ночи. Черные, что верно хранят ее врата от белых героев, что захотят нарушить порядок, уничтожив тень, а белые страшатся возвращения Драконьего террора, — заключает маг и замолкает; в комнате снова образуется тишина. Трое закончили трапезу и теперь каждый находился в своих мыслях. Эльф вспоминал ужас разрушенного Сильванести, маг мрачно размышлял о вратах, а перед глазами Саурона билась осколками зеркала надежда. Это даже ему казалось почти невозможным: нельзя найти в этом только оправившемся после террора Темной Богини настолько глупых магов, что помогут открыть ему врата. И когда от мысли о навсегда утраченном дома майа начинает задыхаться, в окно порывом влетает ветер, заставляя окна удариться о стену и опасно зазвенеть. Ветер ластится к своему новому другу, шелестит ему о грозе, о буре, что он как и обещал принес с моря. Майрон вспоминает о клинке и закрывает глаза, позволяя ветру ластиться к его пальцам и требовать у него себе имя. Но пришелец не знает имен магии этого мира и честно шепчет это ветру на темном наречье, тот тут же ежится и касается порывом губ, словно ладонью, заставляя молчать. Но чародей чувствует, что именно хотел от него этот наивный и с губ его срывается: «inga». Радостно ветер исчезает, становясь «Первым», становясь осязаемым духом для этого мира, заклинанием, и майа только выдыхает. Магия Кринна наконец обращает на него внимания, впиваясь голодным зверем в шею, царапая запястья, заставляя ощущать, как давит она, как могущественна она и опасна, как жива и не чета ей изящное искусство чар Арды. Майрон понимает, что эти две стихии лучше оградить друг друга и клинок становится не только нуждой, но и якорем для пламени сотворения. Ему нужна сталь и сталь тут же отзывается, звенит у него в голове. — Прошу прощение, — говорит Майрон, резко поднимаясь, таким тоном, словно прощать тут должен он и уходит, не сказав ни слова, туда куда зовет его магия. Ученик мага удивленно провожает пришельца взглядом и уже было намеревается спросить, что только что произошло у своего учителя, но того тоже нет. Эльф оказывается в пустой столовой, где только шумел сквозняк и где-то над городом гремел гром.

***

Как только Маджере оказывается в своей комнате, то сжимает голову, а мысли его заставляют сердце болезненно сжиматься. Союз черного и белого. Он невозможен. Не стоит даже думать об этом. Рейстлин медленно доходит до графина и дрожащими руками наливает себе воду в хрустальный стакан. Нужно было отвлечься от этой мысли. Каждый раз, когда его мысли скользили по вратам в Бездну, в голове словно что-то начинало оживать, словно старик Фистандантилус снова сжимал в своих противных старческих пальцах его сердце. И Рейстлин сейчас, сделав глоток воды, подошел к окну. Надо было успокоиться. Маг пару раз легко прикладывается лбом к холодному стеклу и смотрит на собирающуюся грозу где-то над городом. Вокруг стремительно темнеет, в небе не летают птицы, а ветер все опаснее и опаснее завывает, поднимая с земли пыль. Шойкановая роща благоговеет перед взглядом Властителя Настоящего и Будущего, трепещет с тихим шелестом искореженных деревьев. Рейстлин закрывает глаза. Найти Майрона в собственной башне не составляет труда. Но он не привлекает к себе внимания. Больше заинтересованно наблюдает за тем, что собирается делать высшее существо. Маджере полон любопытства тем, что испытывает Саурон, что он делает. Казалось, сейчас он должен корпеть над книгами, но… Рейстлин просто не мог оторваться. Звон в голове Саурона был все ближе и ближе, он шел твердо, не позволяя себе отвлекаться. Шаги отдавали в коридорах гулким эхо, он не слушал его, смотря только перед собой, звериные глаза горели в полумраке. Дверь нужной комнаты майа распахнул толчком воздуха, та заскрипела надсадно, с силой ударилась о стену, но выдержала. Одна петля все же выдержала, и дверь опасно наклонилась, но это не привлекло внимания Майрона. Необходимая ему сталь была то ли каким-то артефактом, то ли игрушкой магов, на форму он обратил все так же минимально внимания. Ему нужно было не это. Даже будь это сильнейшей вещью Кринна, владыка Мордора отправил бы это гореть в горниле пламени, не думая. Буря становилась все сильнее и нельзя было медлить. Иначе он может пропустить тот самый момент всполохов небесного огня. Аулендиль поднимется на крышу почти бегом, выходя на каменный балкон — самое высокое место этого строения, удерживаясь на ногах. Порывы ветра готовы сорвать с него мантию, они растрепали волосы Высшего, но лишь несколько мгновений. Его радостно приветствует «первый», и Майрон позволяет себе немного нежности к своему первому заклинанию, проводя по силуэту рукой, и ветер вокруг него затихает. — Дай мне огня, — шепчет высший, тот кто был призван творить с Валар, не переходя на квенье. Внутренне чувствуя, что за ним наблюдают — благосклонно позволяет смотреть и понимать. Зная, куда направлен золотой взгляд и внутренне ликуя. Смотри! Смотри же, как отзывается и ластится к нему непокорная никому стихия. Смотри, как магия течет по его жилам. Небеса разрывают молнии, целясь в землю и рощу, высекая из древесины огонь и вздымая его к небесам. Чародей тянет руки к огню, как к ребёнку, и тот отзывается: пламенная буря поднимается к верхушке башни и та становится маяком, зарево и смертельная ночь — все это обрушивается на сталь. — На шести лучах не удержишь мир, чуть ослабишь хватку — и он падет… Я уверен — это не просто миф, миру нужен тот, кто его спасет. Кто стреляет разумом, не рукой и способен выдержать этот рок — я и сам не знаю, кто я такой. Потерявший душу свою стрелок, — поет все так же на языке этого мира Майрон, заставляя сталь меняться, прогибаться материей, вмещать в себя огонь и плавиться подобно женщине на брачном ложе. Медленно артефакт начинает принимать нужную ему форму. Кузнецу очень не хватает молота, но вместо каменного молота он обрушивает на изделие бурю. Часто даже едва заметный воздух, что мягко может ластиться прохладой летом, может обрушиться больнее и тверже тысячи молотов. И сталь искрится, натужно плачет, принимая свою новую форму, возрождаясь клинком. — Не поможет мне сердце, ни разум, ни душа, если мы отправляемся по лучу. Где опустит оружие моя рука, я не знаю и знать это не хочу. Знаю и знать это… Не хочу! — голос майа сливался в ревом пламени, руки дрожали от усилия, от силы, которую он вкладывал в этот клинок. Перед глазами стоит лицо мага и он горького усмехается, выталкивая его из своих мыслей и собирая всю волю в единый поток. Пламя Ауле единой волной поднималось к небу, рвалось ввысь. Глаза мира были направлены на потерянной бога, который смел тревожить покой города, мир замер. Оглушающим раскатом грома, поток стремительной молнией впивается в еще горячий клинок, раскаляет его до белого света, который горит едва не ярче пламени. Аулендиль ослаблено сам опадает на колени. — Мой окончен путь, что хотел сбылось, но только мне более не обрести покой. И в конце меня встретит тот, кто придумал ось. Но захочет ли говорить со мной?.. — напевает он хрипло, смотря на свое творение с болезненной гордостью. Саурон чувствует, как что-то влажное катится по его щекам и опадает на клинок, заставляя его шипеть, приветствуя создателя. И когда майа наконец поднимает голову к небу, на него обрушивается столп воды так, как будто небеса решили вылить океан на него бренную голову. Клинок идет паром, остывает почти мгновенно. Белое оружие лежит на коленях, словно новорожденное чудо и только буквы темного наречия еще горят на нем алым. Оглашая миру, что скован он в пламени и буре Высшего Волшебства и заключает в себе пламя Ауле. Но Майрон не смотрит, с закрытыми глазами он подставляет лицо дождю и борется с бесконечной болью и тоской. Ему кажется, что у него отобрали что-то важное, что-то ради чего он был создан, ради чего дышал и ради чего горело его сердце. И взамен подарили лишь ощущение бесконечной ненависти и любви. Мир его сомкнулся на кольце и зрачке с формой песочных часов. Ему нужно было двигаться, спасаться от бушующего дождя, но он был абсолютно без сил, держась на грани света и мрака. Когда все заканчивается, черный маг без сил падает на кровать. Он просто не в состоянии пропустить через себя такую мощь. Молодой маг лежит на спине, кажется, даже дыхание едва держится в его груди. Он не видит ничего вокруг, его разум за пределами тела, там, на вершине башни, умирает от жара, что обрушивается на металл в руках Майрона. Пальцы с силой сжимают покрывало, едва не заставляя трещать ткань. Маджере судорожно выдыхает, но взгляд его все такой же блеклый, жизнь словно вовсе не теплится в нем. Кончики пальцев дрожат от той мощи, что проходила совсем рядом с ним. От того, что даже Башня отзывается воем и скрипом на Аулендиля, явно не встречавшая за все время своего существования никого, кто мог бы ее восхитить своей силой. Рейстлин слышал, как от ужаса кричат живцы в подземных башнях, корчась от боли, ведь они чувствуют намного больше, чем обычные люди, вроде него. Вместе с этим он чувствует восторг от сотворения и бесконечную усталость. Он словно делит ее вместе с огненным творцом. Одна усталость на двоих. Пальцы разжимаются и он отпускает покрывало. Мужчина сам не помнит, как появляется на балкончике, совершенно не боясь промокнуть. Вода словно испытывает омерзение к магу, словно не задерживается на нем. В этом мире все отрицает самого Маджере. И он срывает с себя плащ, позволяя яростному ветру трепать волосы и одежду, едва не сбивая мужчину с ног. Медленно он подходит к Майрону и опускает ему мантию на плечи, укрывая под ней часть волос. Он не знал, зачем пришел. Лишь чувствовал, что должен был это сделать. Майрон поворачивается к нему запоздало, смотрит и как будто не узнает, словно он не понимает почему здесь находится. Ему казалось он тут находился вечность и дождь успел проникнуть в каждую клетку его тела, потушить его пламя, стереть его существование с лица этого мира. Но когда взгляд его становится более осмысленным, он улыбается: мягко и с нежностью. Взгляд его затуманен, кузнец пошатывается, но все же встает. — Рейстлин, — выдыхает Майрон с легким удивлением, словно все еще не верит, что маг тут. Маг рядом. Тепло чужого тела так манит, заставляя сомкнуть крепкие объятия, уткнуться носом во влажное серебро волос. Человек почему-то пахнет розами и чем-то пряным, так приятно и спокойно, что по телу Высшего бегут мурашки. Какая-то часть его, что не поддается власти кольца, пытается образумить его, еще осознает, кто перед ним. Но у майа просто нет сил думать, он чувствует притяжение красных нитей и не сопротивляется. У него просто нет сил бояться и сомневаться. Отходит он от человека только чтобы показать меч, вместилище последней его связи с домом. — Вот он. Моя связь с домом. Одно из лучших моих творений… — шепчет он и смотрит на клинок с нежность творца, сердце мастера полнится спокойной любовью и почему-то хочется встать на колени. Отдать клинок человеку напротив, бросить мир к ногам и безумно рассмеяться, спрашивая доволен ли он теперь. Готов ли он теперь принять его. Разум Саурона кричит о том, что тот совсем перестал себя контролировать, что тот слишком устал и что только спасительная тьма потери сознания убережет его от роковых ошибок. Но его удерживает Рейстлин, что смотрит на клинок восхищенно, и не нужно слов. Творец видит, как человек хочет касаться, но боится и только смотрит на почтительном расстоянии. — Ему нужны ножны, — словно чуть придя в себя, говорит Майрон и качает головой, — но я еще долго не смогу создать ничего, что будет достойно. — Будут ему ножны, такие как он сам, достойные той силы, что в нем таится, — тут же отзывается дитя младшей расы и твердо кивает, смотря прямо в глаза существу напротив. Все внутри Майрона отзывается абсолютно рациональной радостью и благодарностью, он снова заключает человека в кольцо рук. Защищая от дождя, деля мантию на двоих. А Рейстлин тут же теряется в этих глазах, в ощущениях бесконечной усталости, изнеможенности и тоски по дому. Он не понимает зачем он тянет на себя своего мучителя, зачем пытается отобрать у него все эти чувства, зачем ему нужно обнимать его и пытаться скрыть от дождя и от всего ненастья.  — Я сам их сотворю, — шепчет маг, зная, что его услышат и через раскаты грома и он тянет на себя Майрона еще, еще ближе, еще теплее, пальцы скользят по мокрой ткани, — ты мокрый весь насквозь… Майрон покорно тянется за пальцами, смотря в золотые глаза напротив внимательно, так как никогда ни на кого не смотрел. Там где-то на дне этих зрачков, он видит самого себя: прекрасного и бессмертного, бесконечно любящего сейчас, бесконечно желающего соединиться со своей второй половиной, вторым обладателем кольца и он врывается в чужой разум. Но не мучить, а греть и защищать. Меч вспыхивает пламенем и теплом, защищая их от дождя, согревая и пряча от всего мира. И мира для них двоих больше нет, только глаза напротив. — Я был здесь, — шепчет судорожно Рейстлин, невольно отводя свои глаза от этих пылающих чувствами очей бессмертного, пугаясь той буре, что сейчас там рвала его и чужую грудь на части, — я был здесь, когда он рождался. — Потому что у нас одна душа, — судорожно шепчет майа и безумие в его глазах становится все более явным, его словно бьет в лихорадке и он не дает человеку отвернуться, поворачивая к себе за подборок, второй рукой с клинком, прижимая его к себе только крепче. Не отпуская, не позволяя отстраниться, словно боится его потерять в утихающем дожде. — Одна душа, одно пламя, — шепчет Майрон совсем рядом с лицом Рейстлином и тот чувствует, как в груди его ликует горячий ураган, заставляя дышать глубже и тяжелее. Его душа сейчас рухнула с башни, он чувствует только ее отголоски, того как она слетела камнем вниз к ногам этого невыносимого существа. Его существа.  — Одно сердце, одно чувство, — продолжает он говорить и дыхание его губ так рядом, как рядом бьются их сердца в унисон. Всегда в унисон, с такой силой, что ему мало места в грудной клетке. Так тесно в простом и хрупком человеческом теле, когда так близко тело высшего. Ему так хочется стать творением этого кузнеца, снова ощутить горячие пальцы вокруг трепещущей мышцы, и магу так жарко. Бездна и мрак, почему так жарко? — Одно желание, — заканчивает говорить Саурон и ликует, дрожит от жара и холода одновременно, от радости и горечи и слышит только как маг вторит его голосу. — Одно желание… Одновременно они склоняются к друг другу еще немного, не видя ничего вокруг, не осознавая где находятся. Их губы встречаются, влажные от дождя темно-желтые губы мага находят алые, дышащие жаром губы чародея, и в головах у обоих взрывает сноп искр. Пламя их чувств тянется в небу с радостным ревом. Не помня себя, Рейстлин берет окольцованную руку Майрона в свою и крепко сжимает. Чтобы снова ощутить вспышку наслаждения и любви, раствориться в чужом разуме, не думать, забыть себя. Не возможно оторваться, не возможно отказаться. Не сейчас. Дождь наконец прекращается.