Обречённые

      Тик. Так. Тик. Так. Раз. Два. Три…       Он бесцельно оглядел комнату. Белые стены, белый потолок, белый пол — все белое. Как будто ничего не изменилось вовсе. Разве что помещение больше, и дверь не прозрачная. Он проскреб ногой по кафелю, вслушиваясь в звук. Вот материалы здесь были другие — твердые и холодные. Действительно, какими еще им быть, если здесь спасают, а не… Он встряхнул головой, отгоняя воспоминания. Нет. Нельзя. Ему помогут здесь, обязательно помогут. Все будет хорошо, теперь точно будет.       Однако мысли, наводящие ужас в уже который раз, не желали уходить. Он опустил взгляд к ногам, вытянул их и растопырил пальцы. Сглотнул. А что, если его не примут таким? Испугаются и решат убить? Им же ничего не стоит, например, отравить его, а он даже не догадается. Есть, конечно, пока не шибко хотелось, но ведь рано или поздно придется. И что тогда? На самом деле, подобные мысли уже считались вполне обычными. Конечно, они сейчас немного отличались, но в целом оставались такими же противными. Страх уже вошел в привычку. Он все это время мечтал умереть поскорее, но все равно продолжал цепляться за жизнь и надежду. И ведь только последние светлые мысли в голове погибли, как он оказался здесь. Спустя столько…       Столько чего? Времени? Он задумался, пытаясь вспомнить, когда начались его мучения. Безуспешно. Быть может, у него получится хотя бы посчитать, сколько времени это длилось? Дни же были похожие, все повторялось с периодичной регулярностью, значит, можно попытаться посчитать, сколько повторений было. Если допустить, что какая-нибудь ситуация, например, завтрак, повторялась каждый день, то… После нескольких отчаянных попыток посчитать — он каждый раз сбивался и начинал заново — он плюнул на это дело. Тогда можно судить по количеству опытов… В голове снова стали всплывать воспоминания. Нет! Но его уже охватило полностью… Тело задрожало, волосы встали дыбом, будто ему предстояло пережить все это еще раз. Уж лучше умереть…       Он повел ухом, услышав приглушенные разговоры. В следующую секунду в палату вошел высокий мужчина в белом халате — врач. Они уже сегодня встречались, его пытались расспросить о случившемся, но так ничего и не добились. Зато пробу своей крови он дал покорно, как и другие интересовавшие врачей анализы.       Врач сел перед ним на колени, заглядывая в лицо:       — Ты как тут? Может, хочешь чего-нибудь? Воды там или еды?       Он молчал. Даже если и знал бы, что ответить, все равно промолчал бы: панический страх все еще сковывал горло, не давая выдавить ни слова. Он поднял взгляд на врача, но так ничего и не произнес.       Мужчина в белом халате вздохнул. Вероятно, не знал, что с ним делать. Когда он пришел в больницу, они не могли отказать ему в помощи. Но что они могли сделать? Они ранее не видели таких уродов, как он, вряд ли вообще видели что-то подобное. Боже, да где они такое могут увидеть? Конечно, они хотели понять, разобраться, но всей картины не увидеть по одним только результатам анализов. У него же должны были потребовать какие-то медицинские документы, справки, верно? Он уже порядком забыл, как это обычно происходило с ним, но насчет справок и документов был уверен. Однако ничего такого у него не просили: откуда вдруг они у него возьмутся? Он ведь даже не знает, где находится. Знает, что в больнице, что в окружении людей — врачей. И все. Хорошо хоть говорят на знакомом ему языке, и то ладно.       — У нас еще несколько таких же, как ты. Ну, я думаю, что таких же. Вы же ничего не говорите, на вопросы не отвечаете. Посмотри на меня. Ну, вижу же по глазам, что понимаешь меня! И тело у тебя на человеческое похоже. Давай так, я назову несколько чисел, если понимаешь, о чем я, то покажи на пальцах. Руки… — он запнулся. — Руки у тебя с виду развитые, думаю, справишься. Ну что, попробуем? Давай, покажи мне «два».       Он задумался. Два… Вытянул дрожащую руку, согнул все пальцы, кроме двух. Он взглянул на врача, желая узнать, все ли правильно сделал. Он не отвечал, и ему вдруг стало страшно, что он ошибся, — он поспешно убрал руку и даже как-то виновато сжался. Он помнил, что бывает, когда делаешь не то, что говорят…       — Молодец, правильно. Как насчет «шести»?       Он удивился. Неужели правильно? Значит, еще не все потеряно. Но «шесть»… Как показать ему «шесть»? Он забеспокоился, но врач, видимо, заметив это, успокаивающе заговорил:       — Тише, тише, дорогой. Спокойнее. Ну если не можешь, то давай возьмем что-нибудь проще. Пять.       Он облегченно вздохнул и поднял ладонь с растопыренными пальцами. Врач улыбнулся, кивнул ему, назвал еще несколько чисел, на сей раз не превышавших пять. Он под конец даже начал подключать вторую руку. Цифр ему уже не называли, но он показал одной рукой два пальца, а другой — пять.       — Это семь.       Он удивленно посмотрел на врача, потом на свои руки, потом снова на врача. Он кивнул ему. Семь… Да, точно, семь. Два да пять — семь. Вспомнил. Ему внезапно стало весело и радостно, он даже улыбнулся, как ему показалось.       Подсчеты… Математика… Как же это напоминает ему школу, одноклассников! Конечно, он едва ли любил школу или учившихся с ним олухов, но у него там были друзья. Увидит ли он их еще раз? Узнают ли его таким? И примут ли? Ему хотелось в это верить. Теперь, когда он находился в безопасности, на воле, если так можно выразиться, он мог подумать о чем-то еще, кроме выживания. Он скучал по друзьям, по родным… Но в то же время боялся увидеть их реакцию. А вдруг кто-то из них разделил его участь?..       Он снова встряхнул головой, отгоняя подобные мысли. Надо молиться, чтобы это было не так. Пусть отвернутся от него, бросят на улицу, но будут здоровы, счастливы. Людьми, в конце концов!       В помещение зашла женщина в таком же белом халате и окинула его взглядом. Пару мгновений спустя она обратилась к врачу-мужчине:       — Как он? Есть какой-то прогресс?       В ответ он лишь помотал головой и вздохнул:       — Разумные они. По крайней мере, этот. Больше ничего.       Женщина оценивающе посмотрела на него. Он уверенно посмотрел ей в глаза, и через несколько долгих мгновений она все же отвела взгляд. Он уставился в пол, тут же почувствовав на себе взгляды двух пар глаз. В этот раз он не стал ничего делать, но по-прежнему чувствовал себя неуютно.       — Эй, а это что? — Женщина отогнула кончик его правого уха, внимательно разглядывая. Мужчина склонился к нему.       — Какие-то цифры. — Он почувствовал, как сердце быстро забилось в груди. Он знал, что это. Он помнил, как их выжигали. — А это что? Не знаешь, что за символы?       Женщина отрицательно помотала головой.       — 7607-24-77? Интересно, что это может значить?       — Это мой номер, — впервые подал голос он.       Оба врача удивленно уставились на него.       — Твой… номер?       Он кивнул.       — Зачем тебе номер?       Он молчал. Врач вздохнул, видимо, решив, что разговорить его будет крайне трудно.       — Я не знаю, что он значит. Такие были у всех.       Они переглянулись друг с другом.       Да, действительно, номера были у всех. Последними двумя цифрами их называли. Имена не использовали никогда. Он даже не был уверен, знали ли их имена. Да и нужны ли они им? Очевидно, нет. Опыты ставились уж точно не в интересах подопытных. И вообще об их интересах волновались только они сами.       Был, пожалуй, лишь один из подопытных, чьей судьбой интересовались и те, кто проводил сами опыты, — это Петушара. Причем, так нелестно прозвали его другие из-за хороших отношений с ними. Конечно, он не был виноват в этом, но, будучи любимчиком, он получал самую вкусную еду, лучшие условия обитания, его часто проверяли на предмет различных болезней и осложнений. Другие о такой роскоши могли только мечтать и потому, как минимум, недолюбливали его, держа за предателя. Он вошел в доверие к ним и получил возможность свободно перемещаться по лаборатории, иногда даже помогал местным рабочим. Однако он всегда пользовался своими привилегиями и пытался помочь остальным: давал еды больше, чем положено, утешал, изредка даже добывал если не лекарства, то хотя бы обезболивающее для тех, чья судьба после экспериментов сложилась не так хорошо, как у него.       Иными словами, Петушара был тем самым, кто хоть как-то поддерживал их в эти тяжелые дни, несмотря на не самое благодарное отношение. Он был лучиком света и надежды, иной раз спасавшим кого-то от преждевременной смерти. Конкретно ему Петушара не помогал: не приходилось; но он все равно уважал его за то, что он делает. Наверное, было даже как-то неправильно называть его этим прозвищем, но он не знал ни его номера, ни имени. Интересно, сбежал ли он с остальными?       Грустно. Петушара тоже был подопытным, у него тоже был изменен геном — вроде что-то с примесью ворона, как ни забавно с его прозвищем; но, несмотря на это, его все еще можно было назвать красивым. А он… даже не хотел смотреть в зеркало. Тело полностью покрывала черная шерсть с этакими белыми «носочками» на кистях и стопах, теперь походивших скорее на нечто среднее между животными лапами и человеческими конечностями. У него также был длинный пушистый хвост, большие уши и глаза, плоский широкий нос — то, что он ненавидел в себе больше всего. Будто с какой-то уличной кошкой смешали! Хотя, вероятно, так и вышло… Он мог избавиться от шерсти, но не от этого. Может, пластическая хирургия и подправила бы ему нос и глаза, но не уши, нет… Если бы ему пару лет назад (он был уверен, что в лаборатории был точно меньше пары лет) показали его фото сейчас, то он бы с уверенностью сказал, что это невозможно, просто плод чьей-то больной фантазии. Но их технологии позволили воплотить такое в реальность. Ему неожиданно стало стыдно и противно за свой облик перед врачами. Он ощетинился, и это не могло остаться незамеченным:       — Все в порядке? — поинтересовался врач, отступив на несколько шагов назад — на всякий случай.       Он непонимающе посмотрел на мужчину. Потом понял, в чем дело, и попытался успокоиться, но вышло плохо, и он виновато отвел взгляд. Спустя несколько секунд врач вздохнул и покачал головой.       В этот момент в палату вошла еще одна медсестра и обратилась к врачу:       — У нас еще один. С крыльями черными и хвостом. Говорящий.       Врач, колеблясь, повернулся к нему, будто не желая оставлять одного. А он сидел в шоке, потому что знал, что за подопытный был с черными крыльями и хвостом. Конечно, крылья и хвосты не были у них редкостью, считай, тебе даже повезло, если ты отделался ими, но почему-то сейчас он был уверен, что это именно тот, о котором он подумал, — Петушара.       — Мне надо увидеться с ним! — воскликнул он, прежде чем врач успел что-либо сказать.       Медсестра оторопела от такой резкости, учитывая, что до этого он был крайне неразговорчив. Он понимал, что они, подопытные, своим приходом всполошили всех, поэтому все казалось таким суетливым и беспокойным вокруг. Но он должен был поговорить с ним!       Он вскочил на ноги и торопливо вышел из палаты, сопровождаемый удивленными взглядами целых трех медработников. На него обернулись и другие люди в халатах, ходившие по своим делам в коридоре, но ему не было до них дела, и он огляделся, пытаясь выловить взглядом Петушару. Черт, надо будет все же узнать его имя, потому что его прозвище ему не подходит вообще: ни с точки зрения генетики, ни с точки зрения личности. Сзади него послышался приглушенный разговор, и через пару мгновений, когда он уже разочаровался в своей глупой попытке и опустил уши, медсестра сказала ему номер палаты. Видимо, они решили, что это может как-то облегчить его состояние: в том, что у него после произошедшего должна быть сильнейшая психологическая травма, сомневаться не приходилось. Хотя сейчас он забыл про это.       Он пошел по коридору, отсчитывая номер нужной ему палаты. Было тяжело ее найти: считать и использовать такие большие цифры ему давно не приходилось, но, подойдя все-таки к двери с, как ему показалось, правильным номером, он почувствовал некоторое удовлетворение. Не задумываясь, толкнул дверь и влетел внутрь. Именно в этот момент он подумал, что мог ошибиться с номером, и мгновенно застыл на месте, шерсть встала дыбом. Но к счастью, на кровати сидел тот, кого он и надеялся увидеть, — большое черное пятно из перьев, одежды и шерсти. Вернее, конечно, он был очень похож на человека, но два огромных крыла за спиной и длинный, покрытый короткой блестящей шерстью хвост с длинными перьями на конце очень даже бросались в глаза.       Петушара, молодой парень, удивленно уставился на него. Он медленно закрыл за собой дверь и посмотрел на него. Сглотнул. Теперь, когда он встретил его, он не знал, что сказать. Поздравить его? Посочувствовать? Или начать с имени? Сомневаясь, он принялся рассматривать его лицо, будто в поиске ответов. На его нижней челюсти рос ряд перьев — пожалуй, единственное, что было необычно на его лице. Еще зеленые проницательные глаза, но это же не было такой редкостью у… людей.       — Фабиан? — позвал пернатый, видимо, не дождавшись от него… хоть чего-то.       Он опешил. Слово звучало знакомо… Это же… его имя. Сейчас оно казалось ему до ужаса странным: так давно его не использовали. Он привык, что его на ломаном английском называют «семьдесят седьмым». Наверное, он ожидал подобного и от него. Но откуда он знал его имя? Они же даже не общались толком. Единственный раз, когда пернатый принес ему еды, а он поблагодарил его, получив такую добрую, как ему тогда показалось, улыбку в ответ. Наверное, они допустили его и к некоторым данным о подопытных. Хотя нет, вряд ли. Может, от кого другого узнал? Или перепутал с одним из своих знакомых? В конце концов, таких, как он, было немало — целый отсек в огромной лаборатории. Но пернатый, похоже, помнил всех не только по номерам, но и по именам. Он знал об этом и видел это своими глазами, когда тот общался с его сокамерниками, но все равно был поражен этому. А он даже цифры едва ли помнит, позор!       Он неуверенно подошел к нему и сел рядом на заправленную кровать. Положил голову на плечо, ткнувшись носом в шею, в надежде, что он без слов все поймет, хоть и не был с котами-подопытными, которые обычно так делали. Насчет других отсеков он не знал, имели ли они такую духовную связь друг с другом или, может, были даже как-то жизнерадостнее, чем коты. Но коты, несмотря на то, что в природе они чаще живут поодиночке, в лаборатории всегда жались друг к другу и старались помочь. Слова в такие моменты были не нужны: они прекрасно понимали друг друга и без них. В конце концов, страдали они все одинаково.       И он понял его. Слегка приобнял за плечо и провел по гладкой шерсти. Над пернатым не ставили таких жестоких опытов, как над ними, но все же он не мог не понять. Фабиану от этого стало немного легче. Все-таки он был с тем, кто понимал его, понимал ту боль, которую им пришлось пережить, страх следующего дня и надежду, что он вообще будет, радость от побега. Он все понимал.       — Как тебя зовут? — неожиданно — даже для самого себя — спросил он.       — Артём, — тихо ответил он.       Артем… Жаль, что он не знал этого раньше: ему было бы над чем поразмыслить в «свободное» время — например, о происхождении этого имени. Оно казалось еще страннее и вычурнее, чем его собственное. Он точно никогда не слышал подобных имен. Он даже попытался перебрать все знакомые имена, как будто это могло как-то ему помочь. В памяти вместе с именами начали всплывать и люди, которых он помнил. В горле встал ком, который никак не удавалось проглотить.       — Откуда ты? — пытаясь отвлечься от горьких воспоминаний, задал он интересующий его вопрос.       — Русский, — сухо ответил Артем, но, увидев неуверенный взгляд Фабиана, добавил: — Из России.       Его поразил шок. Конечно, он с самого начала знал о иностранном происхождении пернатого: как-никак, простые неуверенные предложения и запинки вкупе со странным и немного невнятным произношением выдавали его. Но чтоб из России… Ничего удивительного в том, что в лаборатории могли быть разные национальности, не было, но как паренька из России могло туда занести? Да он же знал, что Россия — это хоть и большое государство, но, насколько он помнил, все же далекое от него. По крайней мере, до лаборатории он жил в Англии, которая, не поспоришь, довольно далеко от России. Хотя кто знает, где они сейчас… Он надеялся, что не в России. Это было бы слишком большим шоком для него. Именно по этой причине он побоялся спросить про их текущее местоположение, хоть ему и было жутко интересно.       Они довольно долго (по крайней мере, ему так показалось) сидели в тишине, по-прежнему прижавшись друг к другу. Неожиданно Артем заговорил:       — Я хочу рассказать людям, кто остался там, кто умер. Хочу, чтобы они знали.       Так вот зачем он сбежал. Неужели он хотел не столько выжить, сколько помочь остальным? Воспользоваться хорошим знанием их имен и номеров… Вряд ли он смог бы помочь оставшимся взаперти в лаборатории, но о них хотя бы будут знать… О случившемся узнают. Он не верил в это, находясь в лаборатории, но поверил сейчас. Жаль, что оставшиеся не узнают об этом. Им бы стало легче, он был уверен в этом, потому что ему бы точно стало легче. Какой идиот только придумал называть Артема Петушарой? Да он же настоящий герой! Его ведь могут найти, убить… Но он все равно хочет рассказать правду. Даже если ему не поверят. Даже если убьют. Все равно рассказать. Герой.       — Ты же знаешь, что им все равно ничего с этого не будет? Они смогли сделать такое…       В этот раз Артем, кажется, его не понял: он смущенно посмотрел на Фабиана. Он старался общаться на английском, но, видимо, все же не совсем хорошо знал его. Повисла неловкая тишина. Он попытался перефразировать, надеясь, что так Артем поймет его:       — Их не накажут за это. Они сильнее нас всех.       Артем кивнул. Фабиан смог вздохнуть с облегчением.       — Знаю. Надеюсь, что хотя бы нас не накажут.       Он удивленно уставился на него. За что их наказывать? Они же жертвы тут! И в самом деле, они ничего не сделали плохого: как минимум, не успели.       — Разве ты не помнишь? Люди… жестокие. Они убивают тех, кого боятся или кто им не нравится. Может быть, убьют и нас.       Он задумался. В словах Артема был смысл, он начинал вспоминать это, но все равно отказывался верить. Он так долго ждал, так долго молил всех существующих богов о помиловании, так надеялся еще раз увидеть людей, чтобы его спасли, чтобы он оказался на воле. Мысль, что его освободители убьют его, ужасала его. Он хотел верить, что ему есть куда пойти теперь. Но если Артем прав, то… они все обречены. И те, что остались погибать во имя «науки», и те, что смогли выбраться. Все. Обречены. Если они не умрут от жестоких опытов, то их убьют люди за их уродство. Боже…       Он не выдержал. Страх вновь пробил его изнутри, и он напрягся, задрожал всем телом. Он понял, что плачет, когда помещение и лицо Артема стали расплываться, мутнея: самих слез он не чувствовал из-за шерсти. В лаборатории он тоже иногда плакал, особенно во время опытов, но тогда это выходило само из-за боли. А сейчас ему не было больно, и слезы показались ему чем-то постыдным. Артем, однако, смотрел на него с сожалением. Наверное, он подумал, что задел больное место, лишив его последней надежды, которую сам потерял давно.       — Прости… — прошептал он в ухо извинение, приглаживая вставшую дыбом шерсть.       Он помотал головой: Артем не был виноват в этом. Он всего лишь озвучил горькую правду. Но не по его воле это было правдой. Наверное, то же почувствуют и люди, когда он расскажет им про лабораторию. Он хотел бы послушать его слова: Артем говорил очень уверенно, как ему казалось (хотя наверняка Артем с его-то знанием языка сам так не считал). Но он боялся, что не выдержит нахлынувших воспоминаний в таком случае. Плакать рядом с ним — это одно дело, а в присутствии людей — совершенно другое. Возможно, их наоборот разжалобит такая картина: один подопытный рассказывает о ужасах лаборатории, а второй трагически плачет, вспоминая это место. Но он не хотел, чтобы кто-то еще его видел таким. Просто не хотел, без какой-либо веской причины. Артему он доверял, потому что он испытывал то же самое. Или почти то же. Пожалуй, он бы любому подопытному сейчас доверился бы больше, чем людям. Однако только люди сейчас могли помочь им. Больше обратиться было не к кому.       Но он же должен радоваться освобождению! А он плачет…       — Думаю, если ты жил неподалеку, то, возможно, тебя заберут родные. Кто-то, кто тебя узнает по имени.       Он взглянул на пернатого. К чему это он?       — А ты?       — А что я? Мои родные далеко, вряд ли они узнают.       — Они должны узнать! Ты заслуживаешь увидеть их еще раз.       — Может быть, — пожал плечами Артем. Слова прозвучали будто бы безразлично, хотя он был уверен, что Артему грустно думать об этом.       Немного помолчав, Артем продолжил:       — Тебе надо бы отдохнуть. И морально, и физически. Мы еще увидимся, не бойся.       Это прощание?.. Он даже не знал, что ответить на это. Уходить явно не хотелось, но… Но, наверное, сейчас им обоим, в самом деле, стоит отдохнуть. Он неохотно кивнул. Медленно поднялся. Потом обернулся и, увидев натянутую улыбку Артема, обнял его. Было немного неловко, но он попытался вложить максимум искренности и нежности в это объятие. Сказать им все, что он не успел сказать, но хотел. Артем обнял его в ответ и шепнул в ухо: «Все будет хорошо». Почему-то в эти слова хотелось верить. Он почувствовал проблеск надежды где-то в глубине души.       Он отстранился и пошел было к двери, но у самой двери обернулся. Получив утвердительный кивок, вздохнул и, с трудом заставив себя отвернуться, открыл дверь и направился к себе. Потерялся по началу, вернулся к палате Артема и, попытавшись вспомнить, как отсчитывал палаты, пошел к своей. Кажется, эта. Внутри было пусто, даже врачи куда-то ушли. Он зашел и лег на кровать. Вспомнил неожиданно для себя, что обычно укрывался одеялом. Однако тут же отбросил эту идею: за время, проведенное в лаборатории, он отвык от кроватей и тем более от одеял. Должно быть, шерсть его согреет. Он свернулся клубочком.       Честно говоря, ему страшно было засыпать. Вдруг его все же решат убить? Или найдут они. Хотя, наверное, он бы предпочел умереть во сне — безболезненно и тихо. Он вздохнул. Будь что будет.