Обречённые

      Он открыл глаза и осмотрелся. Палата была окрашена в желто-оранжевые тона. Он выглянул в окно, но тут же зажмурился от яркого солнечного света. Потом, когда глаза немного привыкли, он сел, сполз с кровати и медленно подошел к окну. Залез на подоконник и уставился вдаль, на череду невысоких светлых домиков, таких простеньких, но красивых. Он так соскучился по такому теплому, приятному свету солнца… Он точно не сравнится с холодным освещением лаборатории. Солнце намного приятнее и дружелюбнее.       Он потянулся. Ощущение, будто и не спал вовсе. Сначала он подумал, что уже вечер, но потом заметил, что становится наоборот светлее, и с удивлением осознал, что было раннее утро. Настолько раннее, что на улицах никого не было. Вообще ни души. Он бы сейчас с большой радостью вышел и погулял. Вдохнул бы полной грудью запах листвы и травы. Да что уж там, ему даже городская пыль доставляла огромное удовольствие. Он чувствовал какую-то ностальгию…       В животе заурчало. И правда, он вчера даже поесть забыл, столько эмоций разом нахлынули на него. Кажется, сейчас они подутихли, позволяя в полной мере насладиться утром. Но, честно признать, остатки страха все еще покалывали грудь изнутри — именно поэтому он не пошел бы сейчас на улицу. Вдруг его найдут и выловят. Лучше уж подождать и сходить с кем-нибудь. С человеком. Лучше с несколькими. Или с Артемом…       Уши встали торчком при воспоминании о нем. Он хотел бы сейчас повидаться с Артемом и даже было спрыгнул с подоконника, но потом подумал, что он, наверное, еще спит и что было бы нехорошо его будить. Так он и остался стоять посреди комнаты, думая, что ему делать. В голову ничего не лезло.       Он решил выйти и, возможно, прогуляться хотя бы по зданию больницы. Открыл дверь и высунул голову в коридор, осмотрелся по сторонам. Он вышел и неспешно побрел по больничному крылу, разглядывая надписи и статьи, каких много висело на стене. Он посмотрел в конец коридора. Резко в памяти всплыли мерцающие линии, замысловатыми узорами обвили коридор. По ним прошла волна света, и ему стало плохо, он оперся на стену, чтобы не упасть. Это все ему приснилось, что он выбрался, что сбежал, а на самом деле выхода не было. Так резко с небес он еще не падал. Шерсть встала дыбом, он, дрожа, опустился на пол и провел по нему когтями в отчаянии. Потом зажмурился и помотал головой, отгоняя иллюзию. Выровнял сбившееся дыхание. Вздохнув, открыл глаза. Перед ним предстал залитый светом коридор. Никаких искусственных светящихся проводов. Людская больница. Он вздохнул и, посидев еще с минуту, поднялся на ноги. Посмотрел на пол с целью убедиться, что не оставил следов когтями на гладкой плитке. Слава богу, все вроде бы осталось таким же гладким, каким и было.       Он пошел дальше и оказался в уютном местечке. У окна стояла книжная полка с медицинской литературой, были пара небольших мягких кресел, между ними прозрачный журнальный столик с оставленным на нем журналом. Он хотел сесть на одно из кресел, но, посмотрев на свое покрытое шерстью тело, подумал, что испортит его, если сядет. Наверное, людям после него будет противно. Было обидно, но он пообещал себе не создавать лишних неприятностей людям, которые так добродушно его приняли. Вряд ли он здесь останется надолго, но пока он тут, и нужно это ценить.       Он перебирал шерсть, почесал за ухом, и тут его взгляд приковался к белой одежде на нем. Сердце пропустило удар. Он так и не снял одежду, данную ему в лаборатории: просто забыл про нее. Халат был с виду самый обычный, но все равно вызывал неприятные ощущения. Он взял его в руки и понюхал. Он пах этим местом. Его передернуло. Он принюхался еще раз — для верности — и все же согласился с этим выводом. Его тошнило. Снять бы его и сжечь, чтобы больше никогда не видеть эту чертову ткань и никогда не чувствовать этот мерзотный кислый запах. Ненавижу.       Недовольно фыркнув, он пошел дальше в надежде найти уборную. После нескольких минут блужданий по коридорам ее он, к сожалению, не нашел, но зато вышел к главному выходу, где должны были выдаваться талоны и проводиться запись к врачам. Заглянул в окошко регистратуры, но, никого не обнаружив, сел на скамейку у стены. В ожидании постучал ногой по полу и задумался. Он решил еще раз осмотреть себя: боялся напугать дежурного своим внешним видом. Шерсть, как оказалось, местами свалялась, местами торчала в разные стороны. Конечно, если его и испугаются, то уж точно не из-за небрежного вида, но все же гладкая шерсть ему нравилась больше. Жаль, не было расчески. В голову неожиданно пришла мысль, и он застыл. Потом осмотрелся по сторонам, еще раз глянул на себя и, вытянув руку… неуверенно провел языком по ней. Он почувствовал приятное ощущение на коже, будто провел настоящей расческой, но во рту оказалась целая куча волос. Гадость какая…       Но привитый инстинкт оказался сильнее, и Фабиан, еще раз оглядевшись по сторонам, принялся вылизываться, стараясь не обращать внимания на волосы во рту. Уже когда он привел в порядок плечи и обе руки, он внезапно подумал, что ведет себя как идиот. Серьезно, это же надо было додуматься до такого! Еще мышей ловить научиться — от кота вообще не отличить тогда будет. Большого кота. Очень большого. Пф, подумаешь. Он принялся убирать волосы изо рта, но его ладони с тыльной стороны тоже были покрыты короткой шерстью, и дело из всего этого вышло гиблое и пренеприятное. Внезапно послышались шаги, дверь напротив него распахнулась, и из-за нее выглянуло милое женское личико. Он так и замер с рукой во рту, опомнившись только через несколько мгновений, когда девушка тихо хихикнула с этого зрелища.       — Ты чего тут сидишь? — ласковым голосом спросила она.       Он замялся. Конечно, он мог бы вернуться в палату, но там возникало противное ощущение, какое преследовало его еще в лаборатории. Гуляя по коридорам, он ощущал облегчение: здесь он мог выходить, когда ему этого хотелось. Этакое ощущение свободы. Впрочем, он по-прежнему старался вести себя тихо, чтобы никому не помешать, и потому понятия не имел, как его заметили. Однако сказать это он не решился, боясь не подобрать подходящих слов. Уши как-то виновато опустились, он отвел взгляд и стал теребить кончик своего хвоста, не зная, что ответить.       — Тебе плохо? — с некоторой настороженностью сказала девушка.       Ему было не совсем хорошо, но это была скорее моральная составляющая, и он просто помотал головой.       — Я не могу больше спать, — выдавил он тихо.       Девушка понимающе замычала и, задумавшись на секунду, приоткрыла дверь:       — Не хочешь чаю выпить?       Он заморгал. Чаю? С ней? Это был неожиданный вопрос. Ей не будет противно с ним? Помявшись, он все же прошел за ней. Комната оказалась довольно тесной, столько разнообразной мебели и вещей в ней находилось. Он остановился в проходе. Увидев это, девушка указала на ветхий просевший диванчик в углу. Он неуверенно сел на край, тут же подметив, что, несмотря на свою старость, диванчик оказался довольно удобным.       Девушка сунула ему в руки горячую кружку и, подтащив табуретку, поставила на нее тарелку с печеньем и вафлями и села на другой край дивана.       — Угощайся, — сказала она, протягивая ему печенье.       Он поколебался, но потом все же принял его. Как-никак, а сутки без еды давали о себе знать. Да и, наверное, было бы невежливо отказаться.       — Спасибо.       После его слов воцарилась неловкая тишина. Он надкусил печенье и запил его чаем, тут же зашипев: чай обжег ему язык. Он искренне надеялся, что девушка этого не заметила, хотя понимал, что его надеждам не суждено сбыться. Он доел печенье и провел свободной рукой по вибриссам, тут же вздрогнув от яркого ощущения прикосновения. Казалось бы, кошкам они очень помогают, даже позволяют определять температуру веществ вокруг, но он так и не научился ими пользоваться. Если хвосту он смог найти хоть какое-то применение — он очень хорошо помогал ему балансировать, — то с вибриссами все вышло с точностью наоборот, они даже доставляли ему дополнительные неудобства. Он даже как-то хотел срезать их когтями, но потом передумал, боясь, что будет больно. Боли он вообще стал сильно бояться после попадания в лабораторию: ее там было много, очень много. Самой разнообразной. Но он не хотел об этом думать, усиленно дуя на чай.        — Меня, кстати, Маргарет зовут. У тебя есть имя? — помешивая сахар, сказала она.       Он кивнул:       — Фабиан, — и, немного подумав, добавил: — Приятно познакомиться.       — Да-а-а, — задумчиво протянула она. — Я бы не против поговорить о чем-нибудь интересном, но кроме рутинной работы ничего в голову не приходит, — она зевнула. — Честно сказать, я не могу дождаться окончания своей смены. Ночью и ранним утром тут совершенно нечем заняться.       Он посмотрел на нее. Он почему-то внезапно почувствовал злость, но виду не подал. Она даже понятия не имела, каково было сидеть днями в одной комнате, где из занятий была еда и сон. Сидишь, лежишь, ходишь кругами, потом замрешь, задумаешься о чем-то, начинаешь вспоминать прошлую жизнь, разговаривать со своими друзьями из воспоминаний. А потом раз — и ты снова видишь гладкие белые стены и пустую комнату, и в груди от былой радости остается лишь тянущая пустота. И начинает казаться, будто ты вовсе не существуешь в этом мире, потому что никто не навещает тебя, не говорит с тобой, никому ты, по сути, и не нужен вовсе. И единственный, с кем ты говоришь и кто следит за твоим состояниям, — это поехавший на голову ученый, ставящий на тебе опыты. И следит он за тобой только потому, что хочет максимально оттянуть твою смерть, отсрочить ее, чтобы успеть как можно лучше изучить тебя и поставить как можно больше опытов. И ведь ты понимаешь, что ты — ошибка, неудачный образец. Тебе вообще повезло, что ты выжил и что твои органы еще не отказали, заставив умирать в муках.       А в этой тесной подсобке он бы мог сидеть неделями, не скучая. Тут было много чем заняться: была целая полка с книгами — он бы прочитал их все, даже не по одному разу, — было радио, поэтому можно было послушать музыку, новости или какое-нибудь шоу, отвечая диктору и комментируя происходящее, был тот же чай и много вкусностей, можно было позвонить кому-нибудь или выйти прогуляться, в конце концов. Ну как можно было заскучать здесь? Он не понимал.       Но он не хотел задеть Маргарет этим, поэтому промолчал. Она, поняв, что собеседник из него не самый активный, какое-то время молча пила свой чай, однако потом все же заговорила:       — Знаешь, у нас вчера был внеплановый совет из-за вас. Как мы поняли, вы раньше были людьми. У вас должны быть какие-то документы, семьи, возможно. Мы бы хотели помочь вам найти их. Полиция уже работает над этим. Он удивленно поднял взгляд.       — Правда? — удивленно переспросил он. В сердце стала зарождаться надежда.       — Да. Но проблема в том, что установить ваши личности практически невозможно. У вас изменен ДНК, не снять отпечатков, и вообще никак не установить личность. Ты, например, помнишь свое полное имя?       Он задумался. Сейчас он его с ходу вряд ли сказал бы, но если у него будет время спокойно над этим подумать, то он обязательно его вспомнит. Если сроки были ограничены, то он больше волновался, и сконцентрироваться не получалось. А так, он был уверен, что вспомнить свое имя вполне сможет. Он даже пообещал сделать в это в свободное от разговоров время, конечно.       — Думаю, да, — сказал он, но потом тихо добавил: — Мне нужно немного времени, чтобы все вспомнить.       — У тебя потеря памяти? — в ее голосе присутствовали нотки удивления, хоть и едва заметные.       Он пожал плечами: он на самом деле этого не знал. Он помнил большую часть всего. По крайней мере, своей жизни до лаборатории. Да, он за ненадобностью забыл химию или математику, например, но то, что согревало его душу в периоды мучений, он забыть не мог. Это было бы равнозначно тому, чтобы оборвать всю связь с прошлым и все ниточки надежды на будущее. Потому что в настоящем его не существовало за пределами его собственной памяти. И, наверное, не существует до сих пор.       Маргарет вздохнула.       — Надеюсь, вы сможете найти своих близких, откуда бы вы ни были.       Он натянуто улыбнулся и кивнул. Этот разговор заставил его вновь вспомнить их. Тех, по кому он больше всего скучал. Интересно, а узнают ли его, если, например, встретят на улице? Мама… Как она там? В горле встал ком. У мамы, кроме его и бабушки, больше никого нет: его отец умер, еще когда он был в младшей школе. Подхватил какое-то заболевание в одном из отпусков, впал в кому, но так и не очнулся. Он искренне надеялся, что его бабушка в порядке: в ее возрасте появляются самые разнообразные заболевания, особенно на нервной почве. Но он ведь не слишком далеко, верно? Он обязательно найдет их… Жаль, что нет телефона — номеров-то он не помнил.       Он допил свой чай. Не зная, что делать, он продолжал держать ее в руках, время от времени поглядывая внутрь, будто ожидая, что там магическим образом появится еще чай. Но магии не происходило, к сожалению. Голод от печенья разыгрался только сильнее, но он не собирался просить еду у Маргарет: не хотел пользоваться ее добротой. В конце концов, наверное, больница выделит им немного еды. При мысли о нормальном завтраке во рту начала собираться слюна, в желудке неприятно заныла боль. Давненько он не ел… Да, помнится, после последних экспериментов его несколько раз выворачивало, и организм уже был истощен…       Маргарет все же заметила, что он допил свой чай и, глянув на часы, с сожалением объяснила ему, что они не успеют выпить еще по одной кружке: ее смена подходила к концу. Надо же, так много времени прошло с его пробуждения… Он так долго сидит тут или гулял минут сорок, сам того не заметив? Он покорно отдал ей свою кружку и, помявшись с пару мгновений, встал и, натянуто улыбнувшись, проговорил:       — Спасибо большое за чай. Я, пожалуй, пойду к себе. — И, получив в ответ искреннюю улыбку, пошел к двери, но в последний момент остановился: — Простите, а где здесь уборная?       Маргарет вопросительно посмотрела на него, но потом, когда до ее уже сонного мозга дошел смысл его вопроса, ответила:       — Как идти к твоему крылу, вторая дверь справа.       — Спасибо… — снова повторил он и пошел указанным маршрутом.       В больницу начинали приходить врачи, и было уже не так пусто, но по-прежнему довольно тихо. Он нашел нужную ему дверь и, открыв ее и осмотревшись, зашел внутрь. Невольно подметил, что белая плитка довольно чистая. Впрочем, как и во всей больнице. Раковины располагались вдоль стены, справа от него. Над ними было большое, по всей длине стены, зеркало. Он случайно увидел себя в нем, когда разглядывал комнату, и застыл. Потом медленно подошел, вглядываясь в отражение. Он впервые видел себя со стороны. Хоть он и мог более или менее представить себя, его реальный вид все же ужаснул его. Сейчас он показался себе еще более уродливым, чем он считал раньше. Лучше бы он не видел… Но сейчас уже было бесполезно отводить взгляд, и он продолжил разглядывать себя. Нахлынувший ужас быстро унялся, оставив за собой лишь гнетущее разочарование. Он вздохнул, смотря себе же в глаза. Такие большие насыщенно-зеленые радужки — прямо приковывали взгляд. Он с удивлением заметил, что его зрачки стали лишь немного больше, вытянулись, став похожими на кошачьи. Он закрыл глаза рукой, потом резко убрал ее, наблюдая, как они сужаются от света, становятся заостренными. Это выглядело жутковато.       Внезапно яркая вспышка воспоминаний ослепила его — он увидел желто-оранжевые радужки с такими же зрачками-щелками. Их глаза… Источавшие жестокость, беспощадность, полное безразличие к нему и будто желавшие его убить. Если бы от взгляда можно было умереть, он бы точно был мертв и, притом, давно. Он испуганно отшатнулся и, поскользнувшись, с грохотом повалился на пол. Удивленно заморгал, боль пришла к нему с некоторым запозданием. Убедившись, что никто не видел его нелепого падения, он спешно поднялся и заглянул в зеркало. Все было как прежде. Никаких желтых глаз. Он вздохнул.       Включил воду, думая умыться по-человечески. Вода, под напором, зашипела, заурчала, закручиваясь и утекая в отверстие. Странный звук. Непривычный. Он сначала подумал, что не слышал воду с тех пор, как попал в лабораторию, но потом… Вспомнил. К журчанию воды примешался холодный звон инструментов, раскладываемых на столе, скрежет операционного стула-стола. Он почувствовал, как шерсть на теле встала дыбом, сердце в груди быстро застучало. Он услышал воодушевленное хихиканье безумного ученого, непонятные комментарии на его родном языке, шипение и хрипоту его голоса, перебиваемые звонким поцокиванием. Ноги подкосились, и он упал на четвереньки, упершись руками в пол. Заскреб когтями по полу, жмурясь и мотая головой в попытке отогнать такие яркие воспоминания… Или галлюцинацию? А, может, реальность?..       — Хватит, хватит… Пожалуйста, хватит! — взмолился он, сам не зная, к кому обращается, к ученому или к изуродованному им организму, мучавшим его такими воспоминаниями.       Он задрожал. Приложил руку ко рту, заглушая всхлипы и рвущиеся наружу рыдания, чувствуя кожей влагу на шерсти, — вероятно, слезы, и слизь, такую жидкую и противную, обильно выделявшуюся из носа. Зажмурился и, сев на колени, закрыл рот уже двумя руками, свернув хвост на полу. Воздуха не хватало, его будто душили, но он терпел, открыл глаза и уставился на потолок, пытаясь отвлечься. Опустил руки, хватая ртом воздух, но, набрав полные легкие, все еще чувствовал сильную нехватку кислорода. Постарался спокойно выдохнуть, тут же снова рвано вдыхая. Кожу на загривке изнутри будто прожгло раскаленным металлом, он зажмурился, зашипев. Боль пульсировала в этом месте, постепенно утихая. Он сделал несколько глубоких вдохов, как можно медленнее, успокаиваясь. Потом поднялся, все еще дрожа, и, ухватившись за раковину, удержался на ногах. Поднял голову, смотря на свое перекошенное рыданиями лицо, на черные очертания тела, ставшего визуально гораздо крупнее из-за поднявшейся шерсти. Набрал в ладони воды и выплеснул себе на лицо. Прохладная. Вздохнул с некоторым облегчением (или обречением?).       Умылся еще несколько раз, чувствуя, как с каждым разом становится чуточку легче. Он все еще всхлипывал, но ужас отступал, на сей раз — окончательно. Наваливалась моральная усталость, опустошенность, будто из него высосали остатки энергии.       — Сука… — прошипел он, тяжело дыша. — Чертов ублюдок, ненавижу… Да чтоб ты сдох, гнида! — вырвался крик из горла, тут же сменившись гневным рычанием.       Конечно, его добродушное пожелание вряд ли дойдет до адресата. Но никогда прежде он не желал никому смерти, — по крайней мере, не так сильно. Вот бы он вскрылся! Какое облегчение сразу появилось бы у всех на душе. Но нет, он сейчас, вероятно, был в полном расцвете сил. Наверное, он был в гневе, что все его игрушки сбежали кто куда. Отыгрывается, поди, на тех, кто не смог или не успел. Пытает, придумывает все более жестокие и изощренные опыты. И это смеют называть наукой? Да кому нужна такая наука, черт возьми?!       Он вздохнул. Попытался пригладить шерсть и успокоиться. Его гнев сейчас никому не нужен. От гнева нет толку даже ему самому. Так какой смысл злиться? Он имел полное право на это, но от его проклятий вряд ли что-то изменится. А жаль.       Он закрыл вентиль, услышав едва уловимое поскрипывание, хотя крутился он довольно плавно и легко. Ничего страшного, больных много, вещь не вечная. Простительно. Он подумал, что, наверное, даже чувствует облегчение от этого скрипа. Там ничего не скрипело, все работало идеально. Да, были громкие элементы, но это обуславливала высокая скорость их работы. Все-таки, чтобы удержать их, нужно было быть достаточно быстрым.       Он решил тут же справить нужду и тут же пожалел об этой идее. Он не хотел об этом думать и старательно отгонял подобные мысли, но все время изменения в строении организма давали о себе знать. Вот и сейчас. Ему больше не подходил людской туалет. А что ему нужно? Лоток? Его пробил истерический смех. Он стоял и, согнувшись и обхватив руками живот, хохотал над этой нелепой ситуацией. Вот он, идиотизм! Конечно, в его-то комнате был специально оборудован пол: ты сделал свои дела, где тебе удобно, в углу или по середине, а, может, и вовсе на стену, — а все тут же исчезло, впиталось, ушло по невидимым глазом трубам к тому помешанному ублюдку на изучение. Ни запаха, ничего! Блаженство!       Глаза снова заслезились, смеяться было уже больно. Он угрюмо окинул взглядом некогда привычный мужской туалет и отдал предпочтение чему-то более удобному и универсальному — унитазу, кхм.       Справив нужду, он направился в свою комнату. По дороге, однако, его перехватил знакомый врач и, сунув в руки маленькую бумажку — талон в столовую, развернул его за плечи и направил в нужном направлении. Так рано, и буфет уже работает? Впрочем, идея поесть все еще казалась ему максимально привлекательной. У него даже немного поднялось настроение. Но, когда он пришел в столовую, оказалось, что завтрак был организован только для подопытных, других больных в помещении не было. Он оглядел все это скопище разномастных существ. Среди них были как подопытные с едва заметными изменениями, вроде другого строения зубов или глаз, так и измененные до неузнаваемости. Он, приложив максимум усилий, попытался их пересчитать. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… двадцать? Двадцать… Неужели так много? Хотя, если подумать… Его номер оканчивается на семьдесят семь, его так и называли — семьдесят седьмой. Но он знал одного кота, у которого был номер семьдесят шесть. Получается, есть еще, как минимум, семьдесят пять таких же котов? А здесь и трети этого числа не набирается… И, честно признать, из своего отсека он был единственным.       Он протянул талон повару. Повар, пухлая женщина, смерила его… презрительным взглядом, от которого он опешил. Показалось? И тут, что-то ворча себе под нос, она выбросила талон в мусорное ведро, протянула ему тарелку, случайно задела его пальцы и принялась старательно вытирать руку об одежду. Ей было противно… Он сглотнул и молча — он не смог выдавить даже «спасибо», настолько обидно ему было — сел за стол, напротив Артема. Да, среди них были достаточно противные — например, девушка-паук с двумя парами рук и ног вкупе с восьмью глазами, телом, покрытым темной блестящей шерстью, и крупными хелицерами, увенчанными длинными ядовитыми жалами. Но ведь он был не таким противным, наверное. Кошки же милее пауков, разве нет? Он опустил уши.       Они принялись есть. Какое блаженство, у еды есть вкус! Такой яркий, такой необычный! Эстетический оргазм? Возможно. Как бы там ни было, его впечатлило само наличие вкуса у еды. Хотя Артем, удивленно смотревший на всю ту бурю эмоций, что, видимо, отразилась у него на лице, выглядел едва ли впечатленным. Фабиан недовольно пробурчал:       — Почему ты такой кислый, а? Давно же ничего вкусного не ели.       Артем, вскинув бровь, недоуменно уставился на него.       — Кислый? Это как? — потом, махнув рукой на странное выражение, добавил: — Я ел. Фрукты, например.       Он даже подавился.       — Как?! — воскликнул он. — Фрукты?       Артем лишь безразлично пожал плечами.       — Ну да.       Он опустил уши. Он даже не помнил, когда в последний раз их видел, что уж про употребление в пищу говорить. Артем, поняв это, виновато опустил взгляд. Да, это действительно было обидно, что ему доставалось все самое лучшее… Конечно, это больше не имело значения, сейчас они все были равны, но… От мысли, что он мог бы провести все это время с хорошей едой, возможностью гулять, без жестоких и болезненных экспериментов, он разочаровался. Это было несправедливо до умопомрачения. Артем, очевидно, не хотел его задеть, но и врать и строить из себя такую же жертву обстоятельств, как и он, не собирался, даже во благо. Он не знал, хорошо это было или плохо.       — Знаешь, — начал Артем, помешивая сахар в чае — с основной порцией он уже справился, в то время как Фабиан долго не мог вновь приспособиться к столовым приборам, — я понимаю, что меня здесь никто не любит. Но, как думаешь, сможете вы меня простить, если я отдам полиции списки? Я смог украсть их.       Он непонимающе хлопнул глазами.       — Списки?       — Да. В них есть номера и личные данные всех нас. Я думаю, это поможет нам найти своих родных и вернуться к ним.       — Я думал, что ты нас наизусть знаешь… — задумчиво протянул он.       — Да ты шутишь что ли? Как я могу знать вас всех, когда в одном только «кошачьем» отсеке чуть ли не с сотню особей? А ты представь, отсек был не один, их гораздо больше.       Он опустил уши. Да, Артем прав… Невозможно было знать их всех. Но он почему-то так считал — было неприятно признавать ошибку.       — Ты был в других.?       Артем вскинул бровь, но кивнул.       — И как там? Там другие животные? — неуверенно сказал он, оглядывая остальных.       — Ну… — Артем на секунду уставился куда-то в потолок. — Я бы так не сказал. В самых старых — да, там действительно другие животные. А в новых… — он замолчал.       Фабиан ждал, с взволнованным нетерпением буравя взглядом Артема.        — Тебе лучше не знать, что в новых, — заключил Артем.       Он надулся и фыркнул. Значит, не скажет? Но что же там могло быть такого? Супергероев из фильмов там точно не создавали: они бы спасли их всех и уничтожили лабораторию. Тогда кого? Он понятия не имел. Даже предположений никаких. Что может быть хуже того, что он уже видел? А может ли вообще что-то быть хуже? Получается, что да. Ему внезапно стало страшно. Он подумал, что на самом деле не хотел бы этого знать.       Он закончил с едой, но сытости по-прежнему не чувствовал, более того, желудок все еще отзывался ноющей болью. Он, наверное, не отказался бы съесть еще чего-нибудь, но, оглядев буфет, все полки, все еще пустующие, он пришел к выводу, что в ближайшее время ему явно ничего съестного больше не светит. Он вздохнул.       Из служебного помещения вышла та самая женщина, что раздавала им еду. Он инстинктивно повернул ухо на звук ее голоса. Она, что-то бормоча на ходу, проковыляла к выходу из столовой и скрылась в коридоре. «Здесь они, на радио тоже они, есть вообще место, где их нет?!» — единственное, что он разобрал. И, кажется, не он один: среди подопытных прошел робкий шепот. Что бы это высказывание могло значить? Несомненно, ей осточертело видеть их в больнице (интересно, это была личная неприязнь, или они на самом деле так резали глаз?), но при чем тут радио… Погодите-ка. Фабиан насторожился, еще раз прокручивая услышанное в голове и вдумываясь в смысл. Про них говорят по радио?! Мысль резко вспыхнула в голове, огнем возбуждения разносясь по венам. Что?!       Он вскочил и помчался в коридор. Судорожно огляделся по сторонам, толком не понимая, что ищет. Только он об этом подумал, как разгоряченный мозг выдал ему ответ: телевизор! Ему нужен телевизор. Но где? Он вспомнил про уютный уголок для отдыха и помчался туда. Однако, осмотревшись, он с разочарованием отметил, что телевизора, или хотя бы радио, там не было. Вздохнув, он уже было отчаялся, но решил все же пойти спросить у своей новой знакомой — Маргарет.       Она с некоторым непониманием и удивлением посмотрела на него — дрожащего от возбуждения и взъерошенного.       — Ну, телевизор, радио, ну! — нетерпеливо воскликнул он.       — А-а-а… — понимающе протянула Маргарет, нашарила на столе пульт и клацнула пару раз им. Из-за массивного шкафа, с книгами и — о боже! — черепом и другими костями, послышался приглушенный голос.       Он подошел и уставился в тусклое изображение маленькой коробочки. Перед ним важно сидел мужчина в черном пиджаке и галстуке, размеренно читая с заранее приготовленного листка и иногда обращая взгляд к зрителю.       — Сделайте погромче, пожалуйста, — вежливо попросил Фабиан, осознав, что до этого повел себя довольно грубо.       Маргарет прибавила громкость, и он наконец смог расслышать ведущего:       —… продолжает оставаться неясным. Работники правоохранительных органов и медицинских учреждений пока отказывают комментировать ситуацию… — Все это время на экране показывались фотографии и короткие видеозаписи, как высокого качества, так и, честно говоря, отвратительного, перечеркнутые надписью с предупреждением о шокирующем контенте. Ему не нужно было много времени, чтобы понять, что показывают подопытных, правда, из других отсеков. — По показаниям очевидцев, жертвы этой трагедии неожиданно объявились почти по всей территории Великобритании. — На экране появилась карта островов, на ней стали поочередно загораться красные точки. — Власти пока обсуждают вопрос о дальнейшей судьбе этих людей, но мы выражаем искренние соболезнования пострадавшим от нечеловеческих экспериментов и надеемся, что решение будет принято в скорейшее время и в их пользу…       Их назвали «людьми»… Он не мог поверить своим ушам. Их вправду считали людьми, своими… Им даже сочувствовали! По крайней мере, этот ведущий точно был на их стороне. Надо же… Вспоминая только что увиденные фотографии, он не понимал, как они только не распугали всех очевидцев, заснявших их. Серьезно, даже у него шерсть вставала дыбом от увиденного: на фото, кроме похожих на него, были и поистине жуткие существа, какие ему даже в кошмарах не снились. Они-то уж точно не походили на людей. Выходцы из других отделов, говорите? Ему стало смешно, хотя забавного в этой ситуации ничего не было.       Он глубоко дышал, и только сейчас это заметил. Дальше слушать ведущего он не хотел. Он кивнул Маргарет вместо благодарности и в странном, задумчивом расположении духа побрел к себе в палату.       Он довольно долго сидел и размышлял об услышанном, но тут в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, внутрь вошел Артем.       Он поднял взгляд и слегка улыбнулся: он был действительно рад снова остаться с ним наедине.       — Пойдем на улицу, — неожиданно выпалил Артем.       Фабиан удивленно уставился на него, но не успел ничего ответить, как Артем продолжил:       — И сними ты уже это тряпье, — буркнул он и, подойдя, схватился за горлышко халата Фабиана и потянул руки в разные стороны. Через несколько секунд, он понял, что Артем пытается разорвать ткань, и попытался остановить его.       Впрочем, у Артема бы все равно это не вышло: это была какая-то особая ткань, которую невозможно было порвать. При должном старании — растянуть, но не более. Он лично это проверил в один злополучный день, когда от боли хотелось рвать все, что попадало в руки, как будто это могло помочь.       — Мне больше нечего надеть, у меня нет такой красивой одежды, как у тебя, — сказал он, оглядывая Артема с ног до головы. На нем были свободные футболка и брюки из темной гладкой ткани. Он на самом деле считал их красивыми, и, наверное, в них было комфортно летать. По крайней мере, он так думал, хотя не знал, умеет ли вообще Артем летать.       Артем вздохнул. Потом взял его и потащил к выходу.       — Эй, стой! Да подожди ты! — запротестовал он. Внезапно перед глазами возник охранник, точно так же волочивший его как-то раз, но ему, к счастью, удалось сохранить самоконтроль и отогнать воспоминание. Он сосредоточился на теплоте прикосновения Артема: их руки всегда были холодными.       — Ну пожалуйста! — воскликнул Артем непривычно жалобно. — Меня уже тошнит от этих стен.       И тут он понял. Артему тоже было плохо. Артем тоже мучился от воспоминаний. Он не знал, было ли это так же, как у него, но тем не менее, он понимал это ощущение. И потому он перестал упираться и просто пошел за Артемом, все еще державшим его руку.       Они быстро прошли до самого выхода и, никому ничего не говоря, вышли на улицу. Впервые, как ему показалось, он почувствовал колебания вибрисс: дул несильный ветер. В нос ударил запах цветов. Он огляделся. Все было залито золотистыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь густую крону деревьев — она от этого казалась еще зеленее и будто бы светилась. Все внезапно показалось ему ярким и насыщенным — еще бы, после белых стен лаборатории и таких же белых стен больницы. И почему их всегда красят в скучный белый? Сердце забилось в груди.       Он повел ухом — вокруг чирикали птицы. С перерывами стрекотал кузнечик. Где-то в траве жужжал шмель. А, вот же он — грузно опустился на желтый цветок. А еще он чувствовал босыми ногами шершавость асфальта. Он был в полном восторге от нахлынувших разом ощущений. Конечно, он уже испытал их, когда только выбрался из лаборатории, но тогда его главной целью было убраться как можно дальше оттуда, и времени наслаждаться природой попусту не было — он со всех ног бежал сквозь чащу, по колючей лесной подстилке, потом по мягкой земле поля и гладкому свежеуложенному асфальту. Честно признать, он не помнил всей дороги, какую проделал, но почему-то он был уверен, что убежал довольно далеко, хотя бы потому, что под конец мышцы в ногах чуть ли не сводило от боли, а легкие будто разрывало изнутри, ощущение, будто он сейчас их выкашляет вместе с кровью.       Артем наконец отпустил его руку. Они переглянулись, и Артем пошел куда-то. Фабиан еще мгновение постоял на месте, наслаждаясь всем вокруг, а потом засеменил следом. Знать бы еще, куда они идут.       Он только хотел спросить, но передумал. Кажется, они просто шли. Без какого-либо конечного пункта. Он широко шагал по бетонным плитам, переступая через щели. Услышав смешок Артема, он все же пошел обычным шагом. Мимо пронесся автомобиль — он вздрогнул, шерсть встала дыбом. Он уже успел про них забыть. Поравнявшись с Артемом, он взял его за руку: так ему было спокойнее. Артем удивленно посмотрел на него, но возражать не стал.       Они вышли к домам. Он увидел людей: взрослых и маленьких, в одежде разного покроя и цвета — на все вкусы. Они показались ему такими счастливыми, такими жизнерадостными, что он невольно улыбнулся, смотря на них. Ему нравилось наблюдать за играющими детьми: они напоминали ему себя в детстве. Это были очень теплые воспоминания, не хотелось, чтобы они ушли. Он сделал шаг и наступил на что-то мягкое — это оказался собачий помет песок. Он растопырил пальцы на ногах, зарываясь ступнями глубже в него, потом сжал, чувствуя твердость горстки песчинок между пальцев. Пожалуй, из всех ощущений за сегодня, это было самое странное и приятное одновременно. Он также провел ногой по траве, чувствуя слегка покалывающую гладкость. Он присел на колени, сминая свободной рукой песок и траву. Они слишком ему нравились.       — Фабиан, ну успокойся ты уже, — сказал Артем и потянул его вверх, но в его голосе было лишь веселье.       Он, хохотнув, все же поднялся. Повел ухом, услышав детскую болтовню. Он попытался найти, от кого она исходит, и через каких-то пару секунд ему это таки удалось — в паре метров от них, держа маму за руку, шел мальчик лет шести, увлеченно ей что-то рассказывая. Внезапно мальчик заметил их и, указывая пальцем на Фабиана, воскликнул: «Мама, мама! Смотри, какой котик!» Фабиан в этот момент впал в ступор, но быстро сообразил, что говорят про него. Мальчик подбежал к нему и, заглядывая в лицо, широко раскрыл рот в изумлении. Потом оглянулся на зовущую его маму, сунул руку в карман и протянул ему. Фабиан, не понимая, что от него хотят, протянул свою руку. Мальчик сунул ему несколько маленьких конфеток и хотел было что-то сказать, но мать схватила его за руку и спешно потащила прочь, отчитывая: «Ты чего подходишь ко всем? Они же больные!» С этими словами она, пару раз обернувшись по пути, увела мальчугана, весело помахавшего рукой. Фабиан с недоумением уставился на конфеты. Перевел взгляд на Артема, но тот лишь пожал плечами.       — Что это только что было? — спросил он.       — Думаю, ты похож на кота из мультика, — задумчиво проговорил Артем.       — Какого мультика? — он захлопал глазами. Артем лишь махнул рукой, мол, забудь.       Он еще раз глянул на конфеты, затем протянул половину Артему. Тот снова пожал плечами, но все же принял их. Они сунули в рот по конфете. Через пару секунд он почувствовал на языке кислый вкус. Именно сейчас он был уверен, что ни грамма натурального в этих конфетах быть не могло, но продолжал смаковать вкус. Он не был любителем кислого, но если наслаждаться ощущениями, то всеми без исключения!       И все же на душе остался неприятный осадок. Да, некоторые люди их поддерживали, но были и те, кто негативного отношения не скрывали. Наверное, гораздо большему количеству людей было неприятно находиться рядом с ними, но они были более тактичными. Хотя, возможно, он ошибается. Он вспомнил увиденный выпуск новостей. В голове возникла странная мысль, что их судьба уже давно предопределена, и люди просто тянут время. Возможно, им не говорят плохих новостей, боясь, что вдруг решат напасть на здоровых людей или еще на кого. Кто ж знает? Ему становилось грустно и страшно от таких мыслей, когда они возникали.       Артем внезапно потащил его куда-то. Они прошли той же дорогой, что и пришли сюда, но свернули влево, быстро перебежав, пока не было машин. С этой стороны от проезжей части росли кусты и невысокие деревца. За ними оказался обрыв. Вернее, обрывом это было назвать сложно — скорее они сами стояли на вершине большой каменной стены, откуда открывался красивый вид на маленький городок, в котором они находились. А, может, и не маленький вовсе, хотя с такого ракурса именно так и казалось. Артем сел на край, свесив ноги, и кивнул Фабиану на место рядом с собой. Он сел.       Он принялся разглядывать представшую перед ним картину. Невольно подумал, что любит британскую манеру строить дома: они все были такие маленькие и аккуратные, но оттого не менее красивые и живописные. Вся улица под ними была построена в одном стиле: сами дома были светлыми, а крыши — темными. Оконные рамы тоже были темными, и выглядело это интересно.       Залюбовавшись, он задремал. Как-никак, теплое ласковое солнышко, удобное плечо Артема и утренняя тишина очень располагали к этому. Однако он довольно скоро, как ему показалось, проснулся. Приоткрыл глаза, надеясь, что Артем не заметил, и обнаружил у себя на плече черное крыло, бережно «обнимавшее» его. Он вопросительно уставился на Артема.       — Зачем это? — сказал он, указывая на крыло.       Артем посмотрел на него.       — Подумал, что ты можешь замерзнуть.       Он засмеялся.       — Тебя не смущает, что у меня все тело покрыто шерстью?       — Да еще и че-е-ерной, да? — веселым голосом ответил Артем, убирая крыло и прижимая его к спине.       — А при чем здесь это?       — Черное притягивает тепло, если по-простому, — улыбнулся Артем.       — Ой… Я забыл, — он виновато опустил уши, чем вызвал искренний хохот Артема. — Что-о-о?       Артем помотал головой и потрепал его по голове. Он зажмурился.       — Эх ты, Вася, — протянул он.       — Я Фабиан.       Последовал еще один приступ смеха.