На запястьях

      Вчерашний день он помнил смутно.       Был дождь, да, (или нет?), дорогу до дома перекрыли в нескольких местах и пришлось петлять другими путями… Вот, снял пиджак, повесил на вешалку.       — Эй, доброе утро, месье Келли, — и тут-то он, верующий, чертыхнулся.       В дверном проёме стояла дурно знакомая молодая девушка, одетая в его же форменную футболку Интерпол, которая не прикрывала оголённых бёдер и вряд ли могла скрыть улыбки, кажется, Марты.       Нет, Эбби.       Терезы?..       — Спасибо, Кейти, — она подала ему чашку чёрного кофе, хотя кофе ему не по нраву, и блондин попытался припомнить, как Кейтлин сюда попала и кем она является.       Был дождь.       Да, точно, шёл ливень. Вместо квартиры он пошёл сюда, в свою библиотеку, доставшуюся ещё от прапрапра… Нет. Просто прародителей. Здесь есть маленькая тесная квартира вверх по лестнице, плитка, старый-престарый кофейник, запылившаяся коробка с дешёвым кофе, а ещё кровать. Увы.       У Кейтлин был переменчивый характер, а ещё они знакомы как года три, она иногда приходит взять книжку, порой прожужжать уши про университет, своих кавалеров, неудачную стрижку, новый пирсинг, и Азирафель не помнит, как именно вышло, что он, сотрудник международной организации по урегулированию преступности в мире, сошёлся характерами с приютской девчонкой с проколотым языком, корявым каре и отличным табелем успеваемости.       Да, она вчера зашла, потому что тоже не хотела промокнуть, но решила, что звонить не станет, а раз «Открыто», то хозяин здесь.       У Кейтлин замашки политика — «поменяю всё, но только в планах», — пачка сигарет с собой на постоянной основе, а ещё она пришла поговорить о том, что все мужики козлы, хотя в итоге переспала с их представителем под предлогом… Да без предлога, он предложил открыть давно застоявшуюся бутылку вина, а Кейти согласилась и была согласна на что угодно, потому что по жизни любит экспериментировать.       Да, разговор шёл про преподавателя. Монолог — ему было нечего сказать по поводу её геронтофильных замашек, кроме как помолиться. У преподавателя американский акцент, да-да, вот что он запомнил. А ещё вместо того, чтобы переспать и начать лекцию на следующем занятии как раньше, он в середине полового акта начал плакать, и как итог — рассказал всё о своей жизни «от» и «до», но кончить так никто и не смог.       Азирафель редко с кем спал, а уж тем более — просыпался. Его не прельщали смертные грехи помимо чревоугодия и печали, а отношениями не грезил.       Кейтлин — воплощение свободы человека. Иногда он завидовал ей. Она не стыдилась того, что было вчера, это было для неё в порядке вещей; могла поддаться импульсу и подстричься с длины по копчик в что-то дикое, короткое, но интересное; увидела мужчину, может даже женщину, понравился ей человек, — подожди пару дней, и вот, в списке тех, с кем переспать, над ним стоит галочка. Список не воображаемый, к слову. В заметках телефона такой действительно существовал, но его там не было.       — Знаешь, вот я никогда не задумывалась, какая мне бы подошла фамилия — уж точно не моя, «Кейтлин Де Клер», ну алло, — а вот «Келли»…Звучит солидно. Как будто бы я писательница, — к чему бы она ни клонила, ничего хорошего в этом не было.       — Что ж, Кейти, прости, мне пора на работу, а ты… Ты бы тоже собиралась, ладно? — тараторил сам Келли, спешно звеня пряжкой ремня и стараясь уйти отсюда как можно быстрее, чтобы успеть покарать себя за совращение, блуд и подстрекательство Сатане.       — Я, пожалуй, останусь здесь. Воскресенье, месье Келли, сегодня воскресенье. Могу последить за лавкой, если скажешь, — она говорила протяжно, с игривой ленностью кошки, пока её руки затягивали ремень с поразительной умелостью и оттяжкой.       Буркнув себе под нос «спасибо», Азирафель обошёл её и попытался на ходу объяснить, что и где стоит, кто должен навестить магазин, и, едва не уронив вешалку в попытке взять зонт, уже стоял у входной двери, прощаясь в надежде, что вернётся сюда в уже пустое помещение.       Кейтлин успела подбежать, встать на носочки и поцеловать в щёку, после чего он в кои-то веки ушёл с стыдливо прижатой к плечам головой.       «Что такого я вчера сделал?», раз она так вешается, липнет, ещё и норовит помочь.       Особо хорошим любовником себя звать права не имел, да чего уж там, у Кейти бывали и получше — формистые модели, богатые сердцееды, страстные итальянцы. А он, это так, британский букинист и по совместительству религиозный работник Интерпол, который любит блины, свой офис и книги.

***

      День с самого утра проходил в ритме «что происходит?», но в Интерпол была полная неразбериха — все носились с какими-то папками на руках, спрашивали, чего он встал, гнали туда, сюда, нет, ты не этот.       — Келли! — «чёрт», и он прикусил язык за сквернословие, когда Габриэль, сам Генеральный секретарь, через весь коридор заметил статику в всеобщей суете.       — Да, мистер Солсбери? — сам он идти навстречу не решался, прошлый энтузиазм губил его по молодости.       — Напоминаю, что Собрание Генерального секретариата уже через неделю, а твои дела оставляют желать лучшего, — на его столе тем временем лежало около двадцати готовых папок с прошедших проверок, урегулирований и прочего, прочего, прочего. Файлы с компьютера отправлены в информационный центр в большинстве своём. Пришёл, может, чуть позже, но это же мелочи. — Но это так, ничего страшного, — а ухмылка у Габриэля самая страшная, неприятная, хотя и в обычном своём виде. — Дело вот в чём, тебе нужно съездить кое-куда… Ну, знаешь, в тюрьму. И там есть один человек, у которого нужно узнать некоторые очень важные, знаменательные, непременно необходимые вещи. Вот всё, что тебе нужно знать, я вызову такси, сейчас все заняты, так что прочитаешь по дороге, на всё неделя, понял?       И он ничего не понял, что было видно по лицу, но кивнул.       — Блеск, тебя будет ждать белый Мерседес-Си-Класс с полоской наверху, ну, знаешь, чёрно-белой, так что удачи.       «Что, чёрт вас всех дери, происходит?», снова чертыхался мысленно, но пока единственная кара за его поганый внутренний голос была суета в привычно организованной Международной организации уголовной полиции. Как во сне, все бегали, шарахались друг об друга, ждать только стоило, что вот-вот выйдут из-под контроля кофемашины, люди начнут кричать и кататься по полу, а ещё всё загорится адским пламенем, да.       Пока Кейтлин, закинув ноги на его рабочий стол, читала старую энциклопедию по анатомии, он ехал в тюрьму, читая то самое досье.       Энтони Джей Кровли, одинок, работал в полицейском участке. Задержан две недели назад за обнаружение связи с голландским наркотрафиком, передачу данных из полиции, а сейчас в…       — Приехали, — таксист обернулся к нему и ждал оплаты. — Ты собираешься платить или как? Мне дальше ехать надо, сечёшь?       — Простите, то есть вы не… — подождёте здесь и не заберёте меня отсюда? Нет, бородатый мужчина в потрёпанной джинсовой кепке покачал головой. — Что ж, хорошего вам дня, — и с чаевыми всучил ему пять банкнот.       Визг колёс позади оставил в нём ощущение полного одиночества и странной безысходности.       Тёмно-серое здание за стенами с электрическим напряжением напоминало либо лечебницу для больных, либо заброшенную крепость. Может, концлагерь. Всё вместе. Идти туда, если говорить кратко, он желания не имел никакого.       Охрана говорила что-то о часах посещения, но при наличии допуска, который у него был, с кряхтением они открывали одну тяжёлую дверь за другой, сопровождали в лифтах, и на каком-то из этажей Келли встретил начальника полиции, а дальше с ним. Низенький молодой парниша с непонятной причёской и холодом во всём, что делал — даже во взгляде его лёд, — как Ной шёл впереди, и перед ним просунутые сквозь решётку руки заключённых боязливо исчезали в своих клетках. Он рассказывал что-то про особенно выделившихся без особого энтузиазма.       Здесь было неприятно находиться, голова шла кругом от смрада запахов и общей серости, какими бы оранжевыми не были робы и как не мигали ряды ламп над головой.       — Вам нужен этот? — Азирафель неуклюже достал из сумки досье вверх тормашками, перевернул его+6356, а потом сверил сидящего обросшего мужчину в камере в самом конце тюремного отдела, с тем, что на фотографии при задержании.       — Кажется, да, — неуверенно ответил Келли и в груди странно закололо, как будто… Ощущение, что ему здесь не место нашло отголосок в ком-то ещё.       Начальник тюрьмы буркнул что-то вроде «отлично» и вразвалочку подошёл к нужной камере, пройдясь дубинкой по рёбрам решётки.       — Эй, Кроули, к тебе тут пришли из… — понимая, что так он отобьёт доверие и у самого преступника, и у всех, кто озирался то на гостя, то на понуро сидящего на постели Энтони, Келли перебил:       — Церкви, — и нарушил правило не ввязываться в расовые, религиозные и политические вещи, пока работаешь.       Пожав плечи и как бы наплевательски говоря этим «Как скажешь», парниша в ворохе мух, вертящихся при его голове, спросил:       — Ты будешь заходить или побеседуете так? — ему было плевать, свернут ли шею пришедшему, изнасилуют ли прилюдно, или может будет совершён акт каннибализма, хотя здесь охрана.       Тот мужчина не выглядел преступником из агрессивных.       Он сидел, прижавшись спиной к бетонной стене, и молча думал о своём. Невольно Азирафаэль задумался — а о чём думают заключённые? Взаперти, не имея возможности жить своей нормальной жизнью, наверное, они время коротают только лишь мыслями о свободе.       На ту камеру не падал свет.       В ней проглядывалась оранжевая роба и блеск рыжих волос, а дальше сплошная темнота.       — Этого поселили одного, потому что сломал сокамернику обе руки, — из камеры слева сверкнули чёрные глаза мужчины в гипсе. — Ещё может горланить песни как дебил. А так, дело ваше, вперёд, — ключи провернулись в замочной скважине несколько раз. — Советую быть поосторожнее, однако, — и снова пожал плечами, а Азирафель пропустил в голове воспоминания о том, как собственный босс просто пожелал удачи и на том сошлись.       Железо двери скрипнуло, рыжий поднял взгляд на звук и, что неприемлемо, едва зайдя, Азирафаэль подумал, что форма ему к лицу.       Тюремный «вождь» недолго постоял, прежде чем закрыть камеру, и удалился со словами, что охрана, если те не пошли чаёвничать, чуть что — прибегут на хруст костей. Азирафель пригляделся к мужчине и отметил его приметность. Внешность предрасполагала. Может, он и человек неплохой?..       — Вторая неделя, а ко мне уже гости, — его голос пробрал до мурашек ещё больше, с учётом того, что отопление здесь работало неисправно. — Где же Вы были, когда я просил поговорить и всё прояснить?       — Прошу прощения? — он всё знал, обо всём читал.       Кроули рьяно утверждал, что хотел бы созвать суд и прочее; спросить у кого-то, что произошло, но прошло две недели и единственное, к чему его просьбы привели — сломанные рёбра и гематомы от охранников.       — Ну же, присядьте, не нужно меня бояться, — широким жестом он указал на кровать напротив.       Странной живостью он заговорил, да и видом изменился, если сравнить, каким казался издалека.       Оглянувшись назад, Азирафаэль подобрал пиджак и следовал указанию преступника, засматриваясь на него, думая, как же ему жалко этого мужчину.       — Вам холодно? — первым делом спросил, потому что видел, как серое в этом освещении тело покрылось гусиной кожей.       — Да, — и он поддался мимолётному порыву жалости, когда снял с себя свой светлый клифт в клеточку, подав шотландцу, сжалившись. Улыбка его была настоящей, искренне приязненной.       — Прошу Вас, наденьте, — и остался доволен, когда арестант не стал брыкаться, спорить, а только посмотрел на него с любопытством, но накинул поверх робы на худые плечи.       На его чёрном поло был квадратик на церковный манер — раньше он действительно вёл субботние исповеди, а сегодня надел то, что первым попалось под руку.       Вонь, крики, выцарапанные чёрточки, — вся тюремная атмосфера отошла на второй план.       — Чудесно, просто замечательно, — зачем-то сказал он, нелепо улыбаясь.       — Вы похожи на ангела. Как Вас зовут? — без подозрения, Азирафель представился. — Теперь мне будет удобнее звать на «ты» человека с именем. Зачем ты пришёл?       Необычные вопросы, заданные Энтони, погружали его в теплоту голоса и чувство, как будто тебя что-то поглощает. Мягко, постепенно.       Бдительности Келли уснуть не давал.       Правды выведать тоже.       — Расскажите мне всё, за что я мог бы простить Вас перед Господом, — он надеялся завоевать доверие. — Каждый грех, ошибка.       — Отец, я согрешил прямо сейчас, когда вы вошли сюда, — а сам не замечал, как доверился преступнику. — И нет, ну же, не бойся, я не собираюсь тебя убить. Насиловать тем более — это же безвкусно, брать неискушённую плоть. Тут дело вот в чём, ты вошёл, а я увидел в тебе свободу. Одновременно алчность, зависть и уныние, настигли меня, — «я не смогу ему помочь», уверил себя «отец». — А когда ты снимал пиджак, за ними следовала похоть. Но я контролирую себя. И это первая причина, по которой мне не нужны исповеди — я ведь даже не падший, скорее скатившийся по наклонной. Понимаешь, к чему веду?       — Абсолютно нет, — словно его пытались склонить к согрешению, Азирафаэль отнекивался и подумывал уйти, никакой информации не получив.       — Подойди ближе, я расскажу тебе всё, — и он к чему-то вёл. Взглядом указывал на другие камеры и охрану. Он что-то планировал. Келли с осторожностью сделал два шага вперёд и наклонился, вслушиваясь в шёпот, согревающий шею. — В допросной комнате никто ничего не услышит, я в курсе, что ты не церковнослужитель, у тебя надпись на спине, — не понимая, в чём суть, «пастор» отстранился и Кроули посмотрел в его глаза совершенно чистым, правдивым, настойчивым взором. — Я невиновен.       — С чего мне тебе верить? — но нет, он на самом деле верил. Не хотел казаться легкодоступным, хотел поломаться и построить из себя детектива. — Ты же здесь.       — Святой отец, на мне даже суда открывать не стали. Я просто очнулся здесь две недели назад, и на этом всё, — встав с места, Кроули поджал губы с тоскливой улыбкой и Келли стало снова не по себе и жалостливо. — Можешь не верить, как все, но я же знаю, что моя информация может послужить твоим людям услугой, — и был прав. — Церковь живёт за счёт преступников, — ещё одна правда для отвода лишних ушей.       Рыжий посильнее закутался в пиджак и, усмехнувшись, заявил:       — Я оставлю это себе, у тебя будет повод вернуться, — вещь была ему большевата и пропахла блинами, которые её хозяин пытался есть каждое утро. В кармане он нащупал маленькую книгу, наверное, Библия.       — Завтра. Я вернусь завтра и мы всё обсудим. А пока… Знаешь, мне, думаю, пора, ладно? — его щебет насмешил узника и тот звякнул оковами на ногах. — Тебе неудобно с этим?       — Ага, — почесал шею, ожидая, когда же он уйдёт. — Так ты…       — А? Да-да, прости, если что, подумаю над твоим предложением.       Он уходил, прошло совсем немного с того момента, как такси подвезло его к тюрьме, дорога была дольше.       На выходе из камеры бывший коп встал за его спиной и, коснувшись предплечья, передал книжку, тихо сказав что-то вроде «Мне это не нужно», отчего по всему телу пробежались мурашки. Кивнув, Келли забрал Библию и стыдливо попросил охранника в другом конце коридора выпустить его.       — До встречи, отец Келли.       Издевался? Определённо.       Раздражало ли это Азирафаэля? Немногим больше, чем недополненное досье и стёртая запись диктофона — доложить начальству было нечего, поездка оказалась бессмысленной.

***

Горящие мусорные баки греют руки двум бомжам в дырявых перчатках. — Эй, Билли, а чего так сирена вопит? — пропитым насквозь баритоном говорит один, мотая головой с торчком сидящей шапкой, в сторону звука. Второй, набив рот хлебом, ничего заметить не успел, да и плевал он на сирены, у них договор — им не работать и жить в заброшке, а тем — любое слово про любого наркомана, пьяницу и тунеядца. — Что, Майки, какая сирена? Ты обкурился? — у этого голос тихий и прокуренный, а ухо режет… — Эй, смотри, это к этим, революционеришкам, — «эти» платили им за молчание, но, однако, кто бы мог…       Осень в Лондоне холодная, морозит все конечности, а с ними души и носы. Сопливо шмыгнув, он перекатился в постели и упал на жёсткий бетонный пол, который утро начал ему с боли в рёбрах и рези в глазах.       Осунувшись, он привстал на лопатках, с прищуром рассматривая «свою квартиру».       Правда, домашнюю ботанику заменил храпящий на соседней кровати белобрысый вшивый мужик, а родные домашние стены стали попахивать мочой, холодным бетоном и гнилью. Проходы меж комнат и входную дверь — решётка, сквозь которую такая же клетка и чёрный дотошно серьёзный человек в оранжевой робе.       — Чёрт, — проделав губами движение, как будто он произносит «чпок», заключённый вскинул брови и глубоко вздохнул, пытаясь не терять надежды, что это всё херня, ошибка, да-да, завтра же его здесь не будет. — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт… — нараспев повторял, прохаживаясь по камере и, саданув кулаком по стене, сказал это в последний раз: — Чёрт… — после чего приложился головой к выцарапанным чёрточкам, которых были сотни на виду.       И всё же, это был не сон.       Ни бомжи, ни то, что он увидел некоторые вещи, которые видеть не стоило; ни обвинение в том, в чём можно обвинить каждого из них; ни наручники, которые впервые защелкнулись на нём, а не его руками на ком-то.       — Ты же новенький? — проснулась «блондинка» с выцветшим лицом в мерзкой щетине.       — Я здесь ненадолго, — и это был голос не того, кто надеялся. Того, кто знал, а не верил.       — Что, правда? — а это того, кто не знает, что такое сарказм, и спросил, потому что ему было интересно. Новообретённый «сосед» закатил глаза и рухнул на постель. — Тебя как звать?       — Кроули, прямиком из преисподней. Энтони Джей Кроули, и мне очень-очень-очень приятно знать, что я не просто в тюрьме, так ещё и с таким «прекрасным» соседом в одной камере, — мужик стал ему омерзителен в первую секунду первого дня, но, что странно, всё сказанное посчитал комплиментом потому что Кроули улыбался.       — Хастур. Хастур Хелл, — протянул ему серую ладонь с мозолями и жёлтыми ногтями.       — Всё, спасибо, я больше так не могу.       Так и не пожав протянутой руки, Энтони встал с места и пошёл трясти решётку, взывая к начальству, с которым хотел поточить лясы и выйти отсюда, едва всех этих «настоящих преступников» (какую-то часть из них сюда упёк он сам, к слову доброму) соберут набить желудки всякой дрянью.       Прошло время, а к нему так никто и не подошёл.       Чёрный в оранжевом завели с «блондинкой с каре» беседу о том, какой тупой новенький и что некоторый «Вельз» если и сойдёт со своего «мушиного трона», то только чтобы харкнуть ему в рожу, дать дубинкой по зубам, а потом лишить права есть, пить, существовать до конца энного периода.       В какой-то момент он перестал надрываться и поднимать гомон, подхваченный другими «товарищами», а начал петь что-то из Queen потому что ему хотелось считать, что некоторые вещи остались на своих местах, при нём. Сойти с ума и адаптироваться сумеет всегда, но призвать «мушиного лорда» (свита из мух действительно следовала тучей за ним) одним пением (и получасовым ором) — дело случая.       Из других клеток повысовывались руки и Кроули почему-то подумал про кладбище, мертвецов, а затем — ад. Вельз на манеру Ноя открывал себе проход среди них одним своим видом.       — И кто это начал? — всё стихло.       Пара мужиков, стоявших поближе и первыми последовавших его примеру, указали пальцем прямо на Кроули, а он вскинул руки и был таков.       — Отлично, ты ещё не понял, кто к чему, — и это звучало как начало длинной речи, но когда Его Величество подошло поближе, рыжий Энтони прыснул со смеху потому что Лорд «Бзззойтесссь меня» был ему чуть выше, чем по лопатки, а это если учесть, что Кроули поник и сгорбился. — И чего лыбишься? Думаешь, я тебе ничего не сделаю? А знаешь, что такое «власть»? Ну так сейчас узнаешь.       Вельз прокрутил звонкими ключами в замке и дверь клетки распахнулась.       — Выходи, не стесняйся, — это было представлением, что он чётко понимал и был готов ко всему потому что худшее уже позади — за спиной защёлкнулся замок, камера закрылась, а самое главное — он сюда попал. — Охрана!       Кроули попытался бежать, но разряд тока в рёбра, потом ещё один, в поясницу, и пинки поддых, в грудь, от трёх амбалов-охранников, поменяли всё.       А ведь он отбивался.       Поначалу физически, а потом просто смеялся, как бы сильно его не били.       Это просто оболочка. Глупая-глупая дрянная оболочка, за шкирку брошенная на этот долбанный бетонный пол снова и весь день истощённая в обещанной отмене права есть, пить, выходить из камеры. — Эй, Билли, глянь, повязали одного, — их единственное развлечение — смотреть, как сюда приезжают копы, как кишуют притоны и обдалбливаются люди. Билли пошатнулся и посмотрел туда, за спину, в когда-то нормальный итальянский ресторан, весь пёстрый, где красно-синие огни горели на лице, что видно, уж точно не здешнего. — Их же там дохрена, а этот щёголь… Да вообще впервые вижу, чё за пижон? О, смотри, брыкается ещё, орёт, во придурок, — устав ржать, они вернулись греть замёрзшие пальцы у горящего мусора. Колёса завизжали по раздолбленному асфальту, а вечеринка в «Rodere-a-goccia» продолжалась.

***

      Забросив в штаб папку, до которой никому, как ему тогда казалось, не было дела, Азирафаэль пешком пошёл домой.       Зашёл в булочную, подумал, может, и Кейти чего захочет.       Помнится, она истощала и сама об этом говорила — чуть в голодный обморок не падала, у неё едва хватает денег, чтобы есть единожды в день. Выпирающие рёбра, лёгкий вес, — её легко было поднять без регулярной физической нагрузки, килограммов сорок или около того, при росте метр шестьдесят плюс-минус.       Неизвестно, какие она любит сдобы, может, у неё есть аллергия на что-то, поэтому Келли потратился и взял по одному экземпляру всего, что осталось к вечеру на прилавке.       И вот, родной букинистический магазин обрадовал своей табличкой «Закрыто».       Около пяти вечера, с чего бы это? Она вообще была перевёрнута? Может, Кейтлин решила уйти?..       — Месье Келли, Вы ли это? — в лавке было шумно, точнее, за дверью в жилое пространство. Музыка, кухонная утварь, шаркающий шаг. — О-о-о, что же ты принёс кроме своей кислой мины? — она подошла и забрала бумажный пакет, помогла снять кожаную сумку. — Что-то случилось?       Он всё ещё вспоминал того заключённого.       — Нет, что ты, всё в порядке. А ты… Ты надолго собираешься здесь оставаться? — конечно же, после этого Келли стократно принёс извинения и уточнил, что не имеет ввиду ничего плохого и не против. Хотя против.       Де Клер сделала вид, что ничего не услышала. Надолго.       С кухни ощущался запах гари, заставивший его поморщиться, но едва она обернулась, как пришлось натянуть улыбку.       — Не совсем вышло, но в принципе… Не так уж плохо, да? — она вымыла всю посуду, успевшую покрыться пылью в шкафчиках, наготовила тарелку блинов и достала откуда-то старый сироп. Пахло и аппетитно, и в то же время горелым.       — Да, всё просто прекрасно, — хотя было стойкое предчувствие, как он начинает ломаться от усталости и на него давит вся эта жизнь, одним днём пошедшая под откос.       Сегодня решили ограничиться чаем, предстояло мыслить трезво и поговорить серьёзно.       Блины действительно вышли не такие уж и плохие, потому что плохие оказались в мусорном ведре. Правда, Азирафаэль представил, как в той тесной камере одиноко сидит мужчина в оранжевой робе, который отказывается есть помои по нескольку дней подряд, а ещё да, он в заточении, но что, если каждый человек по-своему за решёткой?.. У каждого свои наручники, в определённый момент своим щелчком ломающие стойкость и не дающие препятствовать тому, как всё вокруг падает, рушится, горит.       — О чём ты думаешь?       Он голодает, мёрзнет.       У него такие холодные ладони, а в пиджаке он выглядел ещё более тощим, чем был.       Если раньше Келли считал, что самая бедняжка на свете — это Кейтлин, сейчас стало ясно, что живёт она ещё неплохо.       — Так почему ты остаёшься? — обратно к ней метнулось сознание.       — Что ж, мне отказались выплачивать стипендию, а кафе закрыли навсегда. В общежитии нет мест, пойми, у меня не было другого выбора — я знаю близко только тебя, — странная вещь, она как будто знала, что здесь ей никто не откажет. — Я буду содержать лавку. Жить здесь, тебя не трону, только скажи. Мне нужно переждать, а потом подыщу работу, сниму квартиру и заживу по-новой. Поверь мне.       Благодетели его не хватит на всех, но увидев, с какой надеждой Де Клер смотрела на него, как горели её глаза и как сильно были заметны впалые скулы, он сдался.       Сдался перед ней, сдался, когда не мог уснуть, потому что думал, думал о преступнике. Жалость пронизывала его насквозь и это намного хуже, чем если бы вместо него было наваждение. Он очень хотел помочь любым способом. По идее, ему предлагают безвозмездную помощь.       И очень боялся, к чему всё это приведёт.       И боялся ничего не сделать, того, что не будет перемен, ещё больше, чем самих перемен.       Может, оставить всё как есть и отказаться от дела будет легче?..