На запястьях

      Иногда в жизни бывают моменты, когда решиться шагнуть в одну или другую сторону намного сложнее, чем остаться на месте и наплевать на все последствия бездействия.       Метро Лондона устроено так похоже на кровеносную систему — мудрёно, есть большие сетки, есть поменьше. Синие, красные, чёрти-какие.       Есть два поезда.       Они идут в противоположные стороны и где-то между ними, оперевшись головой о такую же белую колонну, стоит бледный мужчина.       У него есть выбор, но, как бывает, лучшим или, по стечению времени, единственным выходом, является не делать выбора вовсе и просто остаться здесь, на станции, и никуда не ехать.       Ошибиться бывает страшно.       И что такое ошибка в принципе? Последствия ли? А может, внутренние угрызения, что то, к чему привёл выбор, оказалось неплохим.       Здесь бесполезно подкидывать монетку.       Время идёт, люди снуют туда-сюда.       С ветки, что справа, поезд пришёл первее.       Губу нервозно закусив и брови вскинув в ломке мысли, Азирафаэль отругал себя за похуизм, и вошёл в вагон посередине.       Отец говорил, что «нет хуже действия, чем бездействие», но сам, когда пришёл час развода, мама оказалась проворнее, не дошёл до зала суда, потому что его хватил инфаркт.       Как иногда Келли хотел, чтобы его самого в особенно важные моменты пробирало на какой-нибудь приступ или ещё что. Хорошая отговорка, если ты так и не решился.       Налево или направо.       Сиденья все пустые.       Он решил постоять до своей остановки. Конечной. Оттуда вызовет такси.       Ему не нравился этот плащ, он чересчур длинный, а ещё бежевый — цвет светлый, маркий, на окраине Лондона грязи много, она пятнами покрывает низы.       У плаща, тем не менее, большие карманы.       Туда можно было сунуть, скажем, какую-нибудь булку на крайний случай, или же Библию, а то и записную книжку, сэндвич… Запасшись в оба кармана всем перечисленным, он невольно ловил себя на слове, что это походит на самый настоящий невроз.       Встав с утра и проспав ровно два часа, то было пять утра, он не смог усидеть на месте и пошёл гулять в парке. Там пробыл чуть больше часа, перекормил уток хлебом, хотя полбуханки отдал бродяге, а часть в порыве неврастении съел сам.       Помешательство.       Азирафаэль не хотел упоминать даже в голове, о чём именно переживает, но переживал и делал это в неосторожности помногу.       Пока сидел в электропоезде, позвенел связкой всех имеющихся ключей, погнул уголки твёрдого переплёта записной книжки, успел повторить Божьи Заповеди, ну, а потом нечаянно упомянул имя Господа всуе, потому что вспомнил, по кому не спал.       — Господи… — такси снова высадило у порога тюрьмы, правда, парой метров ближе, чем вчера.       Как будто это место запускает его в себя, приняв за своего. Или вот-вот захлопнется капкан, оборвав на спине этот чёртов плащ, совсем не такой, как его любимый пиджак.       Снова визг колёс, проезжающих по пробоинам дороги, и мурашки под кожей; смрад, крики, недоверие.       Ад представал перед ним во всей красе, правда, его властитель сегодня выходить не решался.       Уже поздно развернуться и уйти, верно?..       «И, мсье Келли, будьте осторожны в своих желаниях, они, порой, склонны сбываться, причём самые гнусные», а единственное, что он, как сам себе говорил, пытаясь потушить любой другой порыв, хотел — остаться на станции, нет, дома, даже в квартире. И никуда не ехать, не идти.       Лифт гудел. Точно как прошлым днём.       Руки, правда, дрожь пробирала по-другому. И сердце колотилось совсем как у загнанного зверя.       «Не давай себе хотеть того, о чём пожалеешь», вспоминались слова матери, когда людный вокзал стал одиноким и она, закутанная в мягкий наощупь платок, испарилась из памяти.       Азирафаэль не помнил её имени, он был в принципе скуп на то, чтобы их помнить.       И лица не запомнил.       Ничего, пустота.       Сейчас он помнил одно лицо и одно имя.       — Отец Келли, рад вас видеть, добрый день, — рыжий Энтони Джей Кроули был бодр, полон сил, а ещё криво улыбался, встречая его у решётки.       Высокий арестант в оранжевой робе.       Глаза тёмные, но сверкающие, а руки тощие, тянутся, чтобы пожать ладонь, а находят подарок.       — Я подумал, ты, наверное, голоден. И тебе нечего делать, так что… — шелестя бумажным пакетом, как казалось Кроули, «ангел» подал румяное изделие из теста и, кажется, яблок, а другой рукой достал блокнот с карандашом. — Прости, если ты не любишь корицу, я пойму, да и… Это всё, наверное, глупо, но…       Но в списке его привычек знаменовалась бессмысленная забота обо всех вокруг. Правило обходило работу, это верно, однако как бы там ни было, Азирафаэль мог бы быть отличной бабушкой — откармливать внучков, задаривать их всякими подарками к праздникам.       Он был в какой-то мере чудом.       И пытался делать чудеса вокруг себя, хотя в то же время был человеком. Люди, в большинстве своём, умеют только поглощать.       Энтони добродушно посмеялся над его нервозностью, и её сняло как рукой. Ушли страхи. Как будто нагретый донельзя песок накрыло холодной волной моря, спокойной, солоноватой, с мягкой пеной. Все его переживания показались ничтожными и издевательски-бессмысленными. Этот человек… Его не нужно бояться.       Кроули не издевался над его добротой, не выпендривался, отнекиваясь от подарка, а присел, сказал сесть рядом, и, быстро покончив с шарлоткой, решил обговорить план.       — Что ж, — окончательно проглотив кусок пирога, всухую, за что Азирафаэль себя успел пристыдить, начал он. Взгляд у него был проверяющий, как будто слова могли повредить психику Келли или он мог отказаться от авантюры. — Сначала сделаем вид, что разговариваем, ладно? — блондин кивнул, вблизи рассматривая покрывшееся щетиной приятное лицо и сложив руки на коленях в страхе, что потянется коснуться. — Хорошо, — произнёс по слогам, не спеша переходить к делу. — Это не привлечёт внимания охраны. Потом я прижму тебя к стене. Тебе нужно потерпеть и потом позвать охрану, окей? — на автомате согласившись, Азирафаэль только после этого понял, на что подписался.       — Подожди, нет, так нельзя. Зачем всё это? — ему казалось, что «всё это» не имеет смысла и походит на сценарий порнофильма в тюремной обстановке.       — Ты не дослушал, — громким шёпотом прервал опасения. — Охрана придёт. Меня повяжут. Ты скажешь, что ты из Интерпол, меня нужно допросить — и вуаля, я смогу жить дальше, меня не изобьют оглоеды из других камер за содействие копам, а ты… Ты получишь данные, как итог.       В принципе, всё звучало лёгким, совершенно без проблем исполнимым. Только вот оставалось непонятным одно — зачем это ему?..       — Нет, это же не всё, что тебе нужно, — предположил Келли, задумчиво уперевшись в взглядом в стену напротив.       — Обговорим потом мои мотивы и награду, — время очевидно поджимало, да и эту тему он бы хотел осветить в более скрытой обстановке без такого количества ушей в стенах. — Так ты согласен?       — Нет, — сказал он и увидел, как в глазах Кроули рушится всё, что ещё стояло на опоре. Шок. Взрыв мозга. — Ты сам сказал, должно выглядеть правдоподобно, — хотя поначалу действительно отказался всерьёз.       Энтони слегка ударил его по плечу и усмехнулся:       — Схватываешь на лету.

***

      Азирафаэль не привык к стилю жизни «здесь и сейчас», ему нужно было время, чтобы обдумать, как что сделать, куда пойти или какие шторы повесить.       Поэтому, когда дошло до того, чтобы исполнять затею, у него всплыло сразу несколько вопросов — о чём говорить? как себя вести? а может, не стоит?.. В реальности оказалось куда сложнее, да и напряжение было неимоверное. Грань между «да, сделаем это» и «нет, я брошу его и уйду» стиралась, пока не стала еле заметной, потому что второе исчезало из мыслей с каждой минутой рядом.       Раз-два-три, счёт пошёл.       — Назови любой смертный грех и расскажи мне историю о нём. Господь простит тебе его, я не держу личного счёта, — притворяться пастором, который не просто стоит там, в церкви, и читает исповедь, а таким, как во времена средневековья, перед казнью очищающим душу преступную, было неприятно и сложно.       — Печаль, скорбь, уныние. Одно и то же, верно? — безусловно. — Что ж, отец Келли, слушайте и внимайте трём историям, почему это разные вещи.       Смутное ощущение, как будто ты влезаешь в что-то личное, потаенное, но важное и родное — словно сам был там, на его месте, — окутывало и отбивало желание делать то, о чём договорились, сколько действительно забрать все его прошлые невзгоды и сделать камеру чуточку светлее.       Печаль, по мнению Кроули, это когда проходит последнее лето, прежде чем ты становишься полноценным «взрослым» человеком. Последний день последнего лета, а идёт дождь и больше ты не шотландский парниша, а у тебя куплен билет на поезд в Лондон, и где-то здесь всё детство заканчивается. Ты не успеваешь вспомнить, когда оно в принципе было; не успеваешь горевать, что всё произошло на раз-два и чем же было хорошо это детство.       С перрона вагон едет вперёд, в бескрайние поля, туманно-зелёные и печально знакомые.       Печаль ты чувствуешь, когда внутри пусто. И это не слёзы, это не разочарование. Что-то съедает изнутри, хотя есть уже нечего.       Скорбь — это когда теряешь. Пустота на чьём-то месте. Когда-то у него был друг, прошло с того времени много-много лет, а он всё помнит. Мальчик из богатой семьи, который всегда приходил к заброшенному поместью, уже давно как развалинам, и приносил книжки, карандаши, а ещё корзинку для пикника, доверху наполненную всякими диковинными вкусностями. Однажды он не пришёл. И потом тоже. Развалины стали олицетворением того, что было внутри Энтони. А дальше, погиб напарник. Хороший человек с своеобразным юмором, да и коп неплохой, если бы не пошёл на дело в одиночку. Подстава. Несколько дней в плену, в итоге он сам захотел умереть и это было его последним, единственным и исполненным желанием.       Уныние — это когда ты знаешь, чего не хочешь и это всё, чего бы ты хотел, но ничего не можешь сделать и это убивает всё рвение двигаться дальше. Опускаешь руки. Не можешь так дальше, а день за днём продолжаешь. И это составляет всю жизнь. Бессмысленную, дом-работа-дом-работа-дом… к которой все почему-то стремятся. Это стабильность и то, как кому-то сложно её побороть, но кто рьяно этого желает. Азирафаэль находил в его словах самого себя, это было именно то, чего он боялся.       Вникнуть в суть преступника. В самую глубину, как ему казалось.       Уже и забыл, в чём заключался «план».       — В каждом человеке есть предрасположенность к тому, чтобы совершить зло или добродетель. Это выбор каждого, разве нет? И я не понимаю, зачем тебе приходить, если мой выбор был таков и пока меня не собираются казнить, — Энтони поднялся с скрипнувшей кровати и Азирафаэль понял — стрелки часов на бомбе начали тикать.       Тик-так.       Всё началось, да, это понятно, но всё было объяснено в такой краткости, что и не совсем понятно, что именно началось.       — Ты же пришёл не за этим, верно? — он пытался разоблачить его. — Иначе, почему именно я, а не товарищ Хастур, может, кто ещё? — и ему оставалось подыгрывать, вникая в происходящее моментально.       — К чему ты клонишь? — поравнявшись (ну, или почти, всё же, рост неравный), спросил Келли, хотя взгляд его говорил «я понял, к чему ты клонишь».       Тик-так, тик-так. Ход часов остановился.       Кажется, остановилось попросту всё, включая сердце, с испугу ёкнувшее в груди, когда Кроули, как и обещал, схватив его за воротник плаща, впечатал лицом в стену.       Даже если бы всё происходило взаправду, Азирафаэль не успел бы увернуться или дать сдачи.       Кожу рассекло шершавой стеной и силой, с удивительной скоростью обеспечившей столкновение наиболее болезненным. Не было гарантий авиалиний, когда они говорят механическим голосом «Полёт будет максимально комфортным», пока самолёт падает, или как стоматолог, орудуя страшными инструментами, обещает, что «Может немного поколоть».       Вскрикнув и прикусив губу до крови, Келли стиснул кулаки и зажмурился, представляя, как скоро всё закончится, это лишь так, промежуточный этап плана.       — Кто я, а кто ты — наш общий маленький секрет, — Энтони заводил ему руки за спину, точно как раньше, на работе. — Ты имеешь право хранить молчание, — вспомнил, с дьявольской улыбкой заглядываясь на представшую картину. «Пастор Келли», держа в кулаках ткань своего плаща, отвернулся в сторону, громко дыша, и на его покрасневшей шее чётко выступала вена, привлёкшая внимание «преступника».       Позволив себе вольность, Кроули склонился к нему и укусил в открытое загнутым воротником место, наслаждаясь тем, как за короткие мгновения сотрудник Интерпол задерживает дыхание, а затем то ли издаёт писк боли, то ли сдерживается, чтобы признать, что ему это… Нравится? Такое? Это просто план.       Кроули стоял вплотную, — вот что он помнил. И то, каким арестант казался слабым, немощным, истощённым, а на самом деле был сильным — запястья изнывали, на них наверняка останутся его следы, хотя со временем любой синяк выцветет; кровь стекала с губы к подбородку и липкими пятнами марала висок, бровь.       И теперь действительно стало ясно, кто есть кто, а ещё что их в действительности объединяет.       Он был в полном смятении. Не знал, может, пойти допытывать охрану пустить к нему? Или развернуться и уйти? Может, остаться, пока Бог снизойдёт с небес и скажет, что делать дальше?..       С грязной плотью, к которой он испытывал отвращение и не хотел понимать, откуда всё идёт, а шло оно из головы. То есть, да, физическая близость в основном способствовала тому, что ширинка топорщилась, сколько бы он не шёл и как бы не любовался закатом, но её можно было избежать. Было бы желание. Оно было, но очевидно противоположное.       Трасса горела в фонарных столбах вдали, закат разрастался жёлто-оранжевыми полосами, заставляя недовольно щуриться.       Напряжение в паху подпитывалось мыслями, внезапно уходящими и так же возвращающимися воспоминаниями.       «Я понимаю его».       Дорога до метро долгая, изнурительная и прохладная.       Пока ноги несут вперёд, мозг остался где-то там, в тюрьме. С ним.       Что с ним будет? Незнание этого убивало ещё сильнее, давя на совесть.       «Это было ошибкой».       Наверное, лучшей и худшей, самой серьёзной за всю его жизнь, хотя… Может, это не конец? Что, если он сможет вернуться и поговорить ещё раз, хотя бы просто попрощаться и зажить дальше размеренно, спокойно?..       Жалость жалостью, тоска тоской, а в лёгких как будто было мало места, как мало было жёстких касаний и тихих слов в загривок. Сейчас он хотел просто прийти домой, включить воду в душе и стоять под ним долго-долго. Смыть кровь, его отпечатки и опасливые косые взгляды.       Лондонское метро после час-пика всё ещё наполнено вполовину, поезда ездят по расписанию, система работает так же, как и всегда. Есть таки вещи, которые не меняются вне зависимости от того, как сильно меняешься ты.       Вагоны будут ездить по рельсам.       Он ненавидит поезда — в основном вокзалы.       С каждой поездкой кажется, что поверх рёбер кладут сталь рельсов, мешающую продохнуть глубже, до предела. Что-то всегда ограничивает. Лица людей всегда разные, одинаково-непричастные, угрюмые. Всегда кажется, что обращённые к нему.       Мама любила путешествовать на поезде, отец когда-то их чинил, работал на вокзале.       В памяти её лицо стёрлось, остался лёгкий шлейф духов и мягкий шарф на пальцах. Отец умер незадолго до этого, не успев дойти до здания суда, и её не было на похоронах. Она просто исчезла в один день. Раз и навсегда.       Безымянные, штампованно-простые люди.       «Родители».       Сестра мамы, двоюродная, кажется, забрала оставшегося пятилетку под свою опеку. Строгая и красивая женщина с тремя прекрасными дочерьми, большим светлым домом и связями по всей стране. Его детство сложилось вполне себе приятно, презентабельно, почти без эксцессов.       Он смотрит на пейзажи, утопленные темнотой за окном, быстро бегающие картинки, не остающиеся в голове дольше двух секунд, и думает, может, всё пошло не так именно тогда?..

***

      Колокольчики на входной двери букинистической лавки звякнули.       Перевернув табличку «Открыто» на другую сторону, Азирафаэль с усталым выдохом ввалился в помещение и столкнулся лицом к лицу с уходящим довольным клиентом.       Кейтлин продала ему книгу.       Старую книгу.       Здесь таковыми были почти все, да и целью магазинчика было продавать книги, но это место было не столько лавкой для продажи, сколько его убежищем от толпы людей и всеобщего хаоса. Коллекцией. Личным набором.       Тут даже была, как и в обычных книжных лавках, задняя комната. Только вместо особенно редких изданий — диван, стол и вино.       Едва войдя, Келли пошёл туда и сразу же откупорил бутылку, нашёл в столовом бардаке стакан и налил в него вне винного этикета много. Кейти стояла у порога и смотрела, не решаясь войти, сказать или спросить что-либо.       В тусклом тёплом свете всё отливало душевной теплотой, приятной глазу после мрака этой «темницы».       Почувствовав чужое присутствие, блондин обернулся и Кейтлин испуганно охнула, увидев ссадины и разбитую (им самим, правда) губу:       — Боже, я сейчас же принесу аптечку, Господи, что… — и убежала, совершенно не имея представления, что могло случиться с ним. Букинистом, мирным, никому не нужным работником Международной организации уголовной полиции.       Азирафаэль Келли, невысокий блондин, любящий поесть, выпить и обсудить что угодно на свете, если то было непорочно.       — Кейти, прошу тебя, не надо, я сегодня пойду домой, — наливая по второй, лениво протянул он, пока Де Клер уже успела взять ватку и смачивала её спиртом.       — Домой, значит? Это вряд ли, ты сначала всё расскажешь, объяснишь как следует, а потом ничто уже и ходить не будет. В ночь пешком я тебя не пущу, да и в таком виде… — она беспокоилась за его раны, хотя те были совсем мелочными. Тот уровень заботы, который сам Келли испытывал ранее к заключённому. — Господи, кому ты мог навредить…       Никому.       Кроули, наверное, просто было одиноко, он почувствовал силу, власть над кем-то и переборщил. Может, в этом был его план? Всё в порядке? Стоило надеяться на это, ведь, как говорится, надежда умирает последней.       Он ведь жив? Да, конечно, чёрт возьми, жив. Это всего-лишь тюрьма.       — Это всего-лишь ссадина, хватит, — Азиарфаэль перестал их чувствовать. — Кейти, ты не моя жена, чтобы так хлопотать, — а она всё продолжала чем-то мазать, отчего в брови одновременно зашипело и закололо. Затем заклеила пластырем, повертела его головой, осматривая на другие повреждения и, заметив прокусанную губу, уставилась ещё более заинтересованно.       Кейтлин села рядом, устроившись на диване и, глядя на него сбоку, настояла:       — Рассказывай.       Он бы рассказал, если бы знал, с чего начать.       Как только прокручивал снова и снова, что произошло, ощущал, как усиливается потенция и насколько неудобно, а ещё неловко сидеть в такой позе. Слегка раздвинув колени в совершенно непривычном положении, Азирафаэль потянулся к бокалу полуполному-полупустому.       Ждать Кейти умела, а ещё у неё было отличное зрение на тех, у кого стояк, поэтому она поняла, что разговор должен выдасться интересный и наверняка долгий.       — Я был в тюрьме, — звучало настолько «обнадёживающе», что она встала, молча налила себе в свободный стакан и, поставив бутылку подле себя, на пол, решилась слушать дальше. — Вчера и сегодня. Мне был нужен один человек, чтобы спросить его по делу, связанному с… — он уже и не помнил, с чем именно, в мозгах путалась информация по всем прошедшим через них документам. — В общем, важному делу, — в итоге вывернул так, сделал два глотка и продолжил. — А он… Понимаешь, я чувствую, что он хороший. Что он ни в чём не виноват, ему там не место так же, как и мне. И…Кажется, у нас много общего. Вчера мне было жалко его, сегодня он много чего рассказал, и в итоге жалею я себя.       Кейтлин встряла, заглядываясь на его ширинку, потом переводя взгляд к лицу, жестикуляции, и спросила:       — Как он выглядит?       У него не было точных слов, то есть, были, но они были внутри и не собирались выходить наружу. Этот мужчина внезапно стал чем-то личным. Всё с ним связанное.       — Красивый, приятный, совсем не как преступник, — его глаза блестели, губы тронула улыбка и всё это выглядело так по-детски глупо, словно в взрослого человека вселили ребёнка, впервые увидевшего звёздное небо. — Он… — нахмурился, подбирая слова. — Рыжий. Да, а глаза тёмные. Такой тощий, — а сильный, чёрт возьми. Азирафаэль сглотнул.       — Ты никогда не замечал, что тебе, ну, знаешь… — сложно было сказать человеку в лицо, что он нетрадиционной ориентации, препятствуя самостоятельному принятию этого. — Нравятся мужчины.       Посмотрев на неё как на дуру, несущую клевету, Келли отодвинулся.       — Что? Ты о чём? То есть, нет, милая моя, я не гей и ты это знаешь, — а потом резко замолчал и задумался. — Я жил в семье одних девушек. Я заплетал своих сестёр, помогал убираться, а ещё я люблю готовить, но чтобы до мужеложства… Подожди, а оральные ласки считаются?       Тёмные брови лезли всё выше и выше на лоб, Кейтлин начала сомневаться в том, что Земля круглая, а люди существуют, после того, как эта беседа началась.       — Да, чёрт возьми.       — А, ну тогда… И поцелуи? — Кейти со вздохом кивнула. Теперь взглядом зацепилась за его шею и весьма заметные следы зубов. — Это всё меняет. Тогда как я смог… С тобой? Это из-за того, что у тебя мужская стрижка или…       — Пока ты не наговорил мне всякого, что сможет отбить у меня желание продолжать общение, давайте, мсье Келли, я проясню вам, в чём суть, — залпом осушив бокал, она неуверенно взяла его за руку и начала объяснять, что да как. — Ты бисексуал, то есть, таким образом тебя тянет и к людям мужского пола, и к женщинам. Это ничего не меняет, ты всё тот же. Моё отношение к тебе не меняется. Но лучше пока подумай над этим сам и ни с кем не делись, хорошо?       Кейтлин, может, была бы не самой хорошей матерью в плане советов «скрывай своё Я», но это обуславливалось тем, что она боялась за Азирафаэля больше, чем за кого бы то ни было из своих знакомых. Он добрый. Очень-очень добрый, но это не всегда приносит пользу и, чует сердцем, это один из таких случаев.       — А теперь расскажи мне про то, что было сегодня. Про этого рыжего красавчика в темнице и без принца.       Вина понадобится очевидно много.       Глядя с сожалением на «нового» не-гетеро, Кейти подумала, что ей стоило получше присматриваться к его поведению. Всё же, об этом можно было догадаться.       — Мы договорились притвориться, ну, знаешь, сыграть сценку. Чтобы подошла охрана, разняла, а потом я сказал, кто я на самом деле и мне дали допросить его в настоящей допросной. То есть, знаешь, я притворялся пастором. Чтобы ему не влетело от тюремных за то, что связался с какой-то службой и сдал всех, — она бы хотела посмотреть, ради кого Азирафаэль был готов жертвовать своим лицом и телом, с его любовью к кремам-лосьонам и прочему. — И он столько мне рассказал… Тони, да, он жил в приюте, как ты. И в восемнадцать уехал в Лондон. Может, мы встречались и раньше. Он уехал на поезде. Для него это важное воспоминание. У меня тоже есть что-то важное, связанное с железной дорогой. Ладно, об этом потом. То есть, всё привело к тому, что я проникся им. У него такой приятный голос, смех; он как будто даже не издевается надо мной. И потом… Ну, план пошёл в действие. Энтони сделал мне больно. И ещё, да, укусил. И на запястьях синяки теперь, но ладно, пройдут. Я доверился ему. А потом подошла охрана и больше я не знаю, что с ним сейчас.       Это звучало обычной историей, которая закончилась.       Может, так и было бы лучше. Но Кейтлин видела, что он не хотел бросать его, этого «рыжего» там. Не хотел оставлять одного, да и сам оставаться, учитывая, какой отклик нашли его слова в душе.       — Ты не думаешь, что чувствовал его боль?       — Что? — она спрашивала что-то одновременно и бессмысленное, и похожее на правду.       — Ты не думал, что он пытался… Неосознанно передать тебе свою боль? Из детства, из тюрьмы? Что это на самом деле… Знак доверия? — нет, не думал.       Взяв бутылку, Азирафаэль отпил вино из горла, надеясь вконец утопиться в алкогольных молекулах и никогда больше не думать ни о чём серьёзном.       — Не оправдывай преступника, — проснулся его внутренний скептик.       — Просто признай, что ты не хочешь торопиться, но знаешь, что тебе понравился этот… Этот человек. Засел в душу, м? Что тебе нравится преступник, а ты взрослый дядя за сорокет, который повёлся на образ «плохого мальчика» в надежде раздобыть в недрах его тёмной души свет. Или ты надеешься, что он из тех, кто роняет мыло.       Мыло?..       Пузыри? Пена? О чём речь?       Сделав непонимающее лицо, являющееся стандартным для опьяневшего Келли, он попытался вглядеться в синие пятна на своих руках, но голова закружилась и всё размыло. Действительно как мыло.       — Прости, если это повредит твою детскую психику, но если ты уронишь в тюрьме мыло, то быть тебе принимающей стороной. Нагнёшься поднять — и тебя во все щели… — Азирафаэль попросил больше не продолжать эту тему, уже забыв, к чему она шла.       Кейтлин не пила уже который бокал, залитый в него.       Он подольёт себе раз, ещё, третий, а Кейти начинает лакать свой первый. Эту фишку она прознала чуть ли не со знакомства с ним.       — Всё, я спать, — пошатываясь, Келли направился к заветной двери, а точнее лестнице, ведущей к ней и, едва войдя, рухнул на кровать, в этот раз напившись до того, что больше мысли не могли вертеться в черепе подолгу. — Ты можешь?.. — глядя на девушку в дверном проёме, с наивной улыбкой предположил он.       — Нет, сегодня врозь, от тебя несёт хуже, чем от старшеклассниц на выпускном, которые не успели проблеваться, а влили в себя ого-го, — нежным голосом говорила Кейт, укрывая его пуховым, мягким-мягким одеялом. — Спокойной ночи, — шёпотом произнесла она и поцеловала его в лоб, точно как самая настоящая мать.       Ему нужно будет подумать обо всём.       Потом.       Пока его «всё» — это сны, сны с размытыми и исковерканными моментами далёкого прошлого вперемешку с тем, что было и чего бы он хотел, может, боялся.       Бездействие — это как стоящий поезд.       Иногда всем нужно переждать и встать на рельсах, провериться на неполадки в системе, дать колёсам остыть, а лампам отдохнуть от постоянного свечения.       Кейти была рычагом, который толкал его ехать дальше изнутри.       Она решала, где ему сделать остановку, когда стоит задуматься о чём-либо; сама выбирала траекторию, в которую потоку мысли стоит заехать.       Это похоже на брак. Правда, на самом деле — просто обмен, и, как бы там ни было, её часть весила много. Больше, чем диван, на котором она легла, ёжась от холода и еле-как достав престарый скатавшийся в катышки коричневый плед.       Бартер.       Правда, вряд ли Азирафаэль сможет дать ей то, что она даст ему.