На запястьях

Дождь пулями барабанил по металлу крыши. Скатывался с кровли, бил в окна, заливал балкон и обивал пороги своими, кажется, свинцовыми огромными каплями. Ночь, 4:43. Азирафаэль смотрит, как улицы Сохо тонут в бесконечно текущей с неба влаге. Дороги опустели три часа назад, нет ни машины, ни прохожих — и фонари погасли, в вязко-мокрую темень погружая каждый дом, витрину, тротуар и урну. Район опустел. Редкая вещь в одном из самых колоритных лондонских боро, не так ли?.. Обычно здесь сновали разношёрстные попаданцы, вальяжной походкой гуляли кошки, а он, точно как те люди из соседних квартир, либо спал, либо работал за чашечкой какао. Чаще второе. Были в его жизни эдакие «маркеры», точно у Шерлока на BBC, — дама в красном пальто выходила из ателье напротив и три дома налево, когда часы били два после полуночи; через час высокий джентльмен в шляпе давал своему пуделю помочиться на её, кажется, синие цветы; пять часов ранее соседский парниша перелезал в своё окно на втором этаже и ниже, наверное, в гостиной, перегорал свет — родители проверяли, на месте ли он и ложились спать. Келли не знал, как это всё взаимосвязано, хотя связь у этих трёх людей была наверняка, но они составляли некоторую нерушимую систему, циклически ежедневную и никому кроме них непонятную, а эта система была признаком того, что всё в порядке. И что порядок действительно существует; что пока ничто не вышло из-под контроля, а до Конца Света ещё далеко. Был ещё один признак — часто одинокий сосед Роланд просыпался и шёл писать свою книгу, которой поутру хвастался с красной дамой и собачником, но никто не видел, существует ли эта книга в готовом варианте, как никто кроме автора её и не читал. Сегодня все сидели в своих жилищах. Что-то явно пошло не так, подумал Азирафаэль, обернувшись к спящему посередине его кровати «преступнику». В его квартире. В его районе. Нарушая его порядки и комкая под собой его одеяло. Где-то здесь часы начали идти, считая, сколько осталось до Армагеддона. Четыре часа. Именно столько прошло с момента, как Кроули назвал его дураком, отвернулся и сразу погрузился в настолько глубокий сон, что его не будил ни сигаретный дым под носом, ни тычки в бок, ни попытки подбиться под крыло, чтобы точно так же уснуть. Темнота была океаном. Глубоким и без дна. Рассвет невидим в тучах, как с расстояния трёх метров невидимы все синяки и гематомы на щуплом теле, изголодавшемся по сну в комфорте, любви, как говорят, «порочной», и пище без убойных ингредиентов, в человеческих дозах, при нормальной компании. Так было нельзя. Азирафаэль с визгом шторных колец закрыл проступающую сквозь тюль светлую серость, почти бесшумно прилёг на оставшийся свободным краешек кровати. Сквозь сон Кроули пытался столкнуть его с постели, настойчиво пихая ногами под зад. Келли усмехнулся. Часы на деревянной тумбе показывали цифру 5:00. Он не знает, был ли это физический рефлекс или мимолётное наваждение, но Энтони стал первым человеком, которого хотелось защищать; с кем было ощущение, что любые горы по плечу, а эти горы — позади, если он рядом. Впервые трёх дней хватило на полную привязанность. Доверчивую и ослепляющую. Так не должно было быть, вот что Азирафаэль понял. Вчерашнее не увязывалось ни в рамки закона, ни в чётное число двадцати четырёх часов. Слишком много противоречий, глупостей, домыслов и просто слишком много. Всего этого. Больше всего — и это было самым неприятным — Келли понимал, насколько всё это глупо и импульсивно. За три дня и несколько часов вытащить из тюрьмы преступника, — о, он помнит эту картину — как его приложили черепом к стене, а перед глазами боковым зрением виднеется решётка, сбегающиеся головорезы, пока шея изнывает от резкой боли от его зубов. Дикость. Что самое дикое — когда он пытался вспомнить происходящее, чтобы выбрать, которую часть занести в досье, но при этом не нарваться на срок как для себя, так и для Энтони, — следующим кадром всплывала собственная квартира. Тихая, чистая, оформленная в дотошной аккуратности. Он отомстил Кроули. За тот укус и каждое слово; за бесцельно проведённое в камере время и издёвки; за пиджак, пропахший его потом, и все не выходящие из головы идеи-фикс. Щелчок наручников на запястье не разбудил его, как и лёгкий скрежет прокрутившихся внутри них ключей — раз, два, три. Он не сбежит. Не то, чтобы мог или хотел, но ради профилактики… И ради того, чтобы своим ворочаньем он не стащил постельное бельё с матраса — оно того стоило, пусть хоть руку себе вывернет. Тихое равномерное дыхание — точно плеск волн в океане. Никогда не знаешь, когда начнётся шторм и тебя утянет на самое дно, а до этого будешь болтаться на поверхности, не зная конца и края. — Ты похож на змею, — вспоминая их первую встречу, произнёс Азирафаэль. Он обвивал бедное одеяло руками и ногами, пока одна рука была прикована к каркасу кровати, тянула его назад, а другая лежала под подушкой и служила вторым уровнем опоры для головы. Вряд ли утро для него пройдёт наиболее приятным образом. В одиночестве, наручниках и анемии.

***

Когда-то было время, когда трава лоснилась мягкими волокнами, а солнце щекотало ресницы. Когда весь шум был далеко, а вся жизнь вертелась вокруг одних и тех же людей, принципов, мест. Когда ничего не менялось и никто не хотел перемен. Не ждал. Не намеревался их совершать. Детство — странная и размытая штука. Мартин ёжился в своём дорогом пижонском свитере и щурился, насупив веснушчатый нос и забавно выдвинув нижнюю челюсть. — Как думаешь, психи живут далеко? — Матушка говорит, что везде. Когда-то всё было так легко, неизменно, приятно и мягко, что никто этого не замечал. — Они сказали, что увезут меня к таким как я. Энтони поднялся с травы, потирая полосами истесанные ею ладони о никогда не заживающие коленки. Посмотрел на друга. Попытался увидеть в всегда спокойном мальчике из дома напротив психопата, кем бы они не были и как не выглядели, но это слово не увязывалось в ребяческом мозге с ним. — Ты не псих, — он просто был уверен. Мартин бил посуду, кричал, терял сознание после «вспышек». Мартин никогда не плакал. Никогда ни о чём не просил. Ничего не хотел. Мартин сидел в углу своей большой белой комнаты и разговаривал с тенью напротив. — Ты будешь меня навещать? Но он не хотел никуда ехать. Но тень говорила, какой он плохой мальчик. Но он оказался сильнее и однажды… — Зачем? Ты никуда не уедешь, — Мартин не умел врать, не умел лживо улыбаться. Он рухнул на траву, закрыв вечно чешущееся, как будто бы изъедаемое жуками под кожей, лицо. …Мартин решил убить тень. Тень звали Пеппер. Пеппер — это также и имя его старшей сестры. Она любила играть в модели машин и спорить с родителями. У неё были очень-очень светлые глаза и хрупкие кости. — Не бросай меня, — сказал Мартин. И это был последний раз, когда они разговаривали. На следующее утро его большой дом опустел. Опустел их заброшенный холм с развалинами какого-то поместья; опустели рассветы и закаты, будто одним днём обесцвеченные; опустела душа Кроули. Он никогда не навещал Мартина. Даже не пытался. Мартин уехал. Мартина никогда не было. Так было легче думать.

***

— Имя. Щелчок. Ему дали слово. — Азирафаэль Келли. «Неверно». — Полное. Он, кажется, уже и не помнил своего полного имени. Не помнил ничего, ничего не понимал, не был ни к чему способен, кроме паники и попыток её приглушить. — Азалий Рафаэль Келли, — «молодец». Дверь в допросную комнату отворилась. Тяжёлым шагом в неё вошёл мужчина лет сорока, статный, светловолосый. Чёрная водолазка подчёркивала рельефность мышц, серые кожаные перчатки — пренебрежительность ко всему живому и мёртвому. Отвращение. Он не торопился садиться напротив, молча стоял и рассматривал, как его назвали ранее, «сообщника». — Где он? — у сотрудника «высших подстанций» голос громкий и чёткий как ударная установка из двухметровых колонок, и тяжёлый — куда тяжелее этого стола, прикованного к полу. Азирафаэль не понимал, как сюда попал и за что ему всё это. Как поступить лучше, а как легче — и почему эти понятия так сильно разграничены. Он поднял взгляд к ледяной глыбой стоявшему человеку, хотел пожать плечами и сказать «Не знаю», но измотанно втянул голову в шею и промолчал. — Третья платформа, — со скрежетом на всю комнату он отодвинул стул и по-странному бесшумно присел. — Ни о чём не говорит? Ничего не напоминает? Иногда молчание — лучшее из всех слов, которые оно покрывает. Самое громкое, говорящее и оглушающее. Келли промолчал, надеясь, что сможет молча переждать конца этой постановки; перемотать к концу, где-либо его спасают, либо дают спокойно умереть. — Как-то раз, — начал свой рассказ человек с ужасающе-пустыми глазами и впалыми скулами. — Один проводник остановил одного, скажем, молодого парня. Знаешь, что он сказал ему? “ — Эй, эй…» — Эй, ты же из Шотландии, верно? — верно. Они прошарили всю информацию на него, пробили каждую пометку, досконально изучили все детали. — И парень сказал знаешь что? «Aye*». Да, «Ага», он согласился, — потом он спросил… — И потом проводник спросил: «В Шотландии, говорят, столько психов. Ты же не один из них, а?», а парень ему: «Матушка моя говорит, что они везде». Ему не занимать артистизма. И способности держать нервы в напряжении каждую долбанную секунду, что не так уж феноменально, учитывая, как сам Келли умел создавать себе нервотрёпку с ничего. Ему не занимать неврастении. Психоза. Понимания, что значит «Быть психом». — И он был прав. И он понимал это как никто другой. И он был вынужден отдать проводнику несколько нехороших вещей, увезённых с Родины его, но на том они распрощались, — было бессмысленно так долго называть Кроули просто парнем, хотя совмещать два своих имени в одно всю жизнь — не более осмысленное со стороны действие. — Так вот к чему я клоню-то, мистер Келли, — оживлённость «собеседника» вызывала неприкрытое отвращение. Азирафаэль отвернулся и скривился, показывая весь спектр неприязни, теперь уже чистой, без маски пугливой застенчивости. Он ненавидел. Ненавидел подавляющую часть человечества и его творений. Ненавидел ошибки. Ненавидел оплошности. Ненавидел совершенство. Он боялся Бога потому что тот был способен покарать его за ненависть и делал всё, чтобы её не показывать. И привык к этому. Привык улыбаться, молчать и молиться. За каждую грешную мысль. Снова и снова. — Ты, как и тот проводник, просто человек на одной из его станций, с которой он сойдёт и никогда не вернётся. Он ненавидел себя за то, как закрывал глаза, хотя и видел всю эту чёрствую правду. В том взоре, в той личине, голосах, твердящих «Брось» и «Хватит». Он так устал… Устал скрываться, а теперь — с непривычки — устал быть в центре событий. Ему бы хватило просто выяснять, как быть с Кейтлин, а не пугать её подъехавшим фургоном, странными дядями, снов вне сознания от укола в нежную худую шею. Ему бы хватило… Ещё нескольких дней, чтобы разобраться со всем. — Либо он сейчас уйдёт, думая, какой же он мудак-молодец, нагнул Интерпол, полицию, да и вовсе Королеву, либо ты сдашь его. И он поймёт, что ты на самом деле такое. И ты увидишь его снова. Может, в последний раз, — лучше бы и первого не было. — Но вы хотя бы увидитесь. Потому что во втором варианте тебя просто увозят. Кого-то из вас в любом случае упекут, уничтожат, урегулируют мозг до состояния амёбоподобного человека. Он сказал «Выбор за тобой». Как было бы хорошо просто не выбирать и не делать ничерта за эти гребаные три дня — попасть под поезд, утонуть в Темзе, проглотить кучу таблеток, и помереть. Азирафаэль прокрутил всё это в воображении, представил, затем посмотрел на человека у стены и всё началось заново. — Имя. Щелчок. Стоп. Назад.

***

— Чаю? По пояс обмотанный в полотенце, едва держащееся на выступающих костях таза, такое мягкое, махровое и мокрое, Энтони вряд ли искал на нижних полках что-то кроме алкоголя, тогда как чай стоял наверху. — Если нет ничего крепче, то тогда чифир. У него было. Было много. Азирафаэль не по-детски устал, задолбался и еле держал на ногах тяжёлую тушу, но никогда не был настолько устал, чтобы отказаться или не предложить вина. Или не заметить, как полотенце съезжает всё ниже, а худые пальцы графично прибивают его к костям копчика. Зря. Он подошёл сзади, мягко отодвинул «выпускника» (правда, тюрьмы) за бёдра, но вместо того, чтобы спокойно найти дорого-богатую бутылку со спиртным, застыл. Синхронно Азирафаэль пытался присесть на корточки, а Кроули — выпрямиться, встать наиболее неприлично. Они наткнулись друг на друга, полусгорбившись, дыша вплотную и не двигаясь. Лёгкие как будто опустели в один миг. Ничего, казалось бы, не значивший, глупый, мимолётный… Энтони смотрел на его губы, глаза его в полутьме совсем чёрные, сверкали дико, не пропуская ни единой хорошей мысли, и это было взаимно. Он не успел перехватить полотенце, снова непозволительно-низко сползшее; не успел выдохнуть, проглотить слюну, отойти в сторону. Келли сам прибил его к холодильнику, лопатками вжав в неприятно-морозящую и оказывающую сопротивление коже поверхность. Куда большую силу он показал, чем раньше — в той же тюрьме, хотя многое наверняка сделал и эффект неожиданности. Даже удивляться времени не было — он просто взял, едва не выбил рыжему несколько зубов, а ещё губу разбить бы мог, да, попытавшись попросту поцеловать. И дёсна Кроули свело от боли, отчего он опешил и встал в ещё больший ступор, но нельзя было сказать, что ему однозначно не нравилась боль или происходившее. Мазохизм — одна из его черт, наиболее доминирующая над остальными, право, над ней было самолюбие и похуизм. Он пытался перехватить контроль, сомкнуть челюсти, оттолкнуть Келли, чтобы провернуть всё по-своему, но смирился с первой неудачной попытки. Блондин оказался куда более поворотливым, понятливым и похотливым, чем он мог думать даже по максимуму — быстро из обоюдного исследования ротовой поверхности всё перетекло в стояк. Что привычно, не только свой. Полотенце валялось у ног, закрывая обмёрзшие ступни, ломкое упоение заставляло прикрывать глаза и тянуться вслед за отстранившимся «пастором». — Господи, — он никогда не упоминал Господа всуе, не богохульствовал, да и в принципе о Нём старался не думать, но Келли, кажется, был более всевидящим, чем Он. В каждом укусе на шее, груди, стыке ребер; красных царапинах, полосующих жилистый живот; в каждом уже почти греховном удовольствии, — было что-то, намного лучшее и большее, чем божественное. У Азирафаэля жёсткие наощупь кудри, напоминающие в бликах леску. Он поднимает голову, встав на колени окончательно и глядя на Кроули исподлобья. «Можно?», читабельно в приподнятых бровях. Рыжий кивает, череп вбивая в этот долбанный холодильник, успевший нагреться от его тела. Келли пытался скинуть пиджак, освободить руки, сделать всё «как надо», но что-то подсказывало Энтони, что у них очень мало времени — он вцепился в серебряные кудри, до сих пор мокрые после внеплановой прогулки под дождём, и, за что он поплатился, вогнал в глотку почти до предела потому, что больше не мог терпеть. Азирафаэль делал это раньше. Несколько раз. Нескольким мужчинам. Странно, но навык минета с годами не теряется — он помнил, что нужно расслаблять горло, качать головой, а ещё — помогать руками, но пиджак так и сковывал его в локтях. Тем более, Энтони делал всё сам, оставалось только ждать, когда его член выскользнет, чтобы расправиться куда более приятным ему самому способом. Кроули был дьявольски красив, этого нельзя скрывать. С напряжённой шеей, редкими волосками на груди, чёткими выступами костей и его протяжными долгими стонами. С точки зрения эстетики он был в некотором роде идеален. Не богичен — тьма вся как будто бы сфокусировалась на его фигуре, свет перешёл на другую половину кухни, куда угодно, кроме его фигуры. Свет играл с ним. Играл с капельками пота на лбу, изгибами кадыка; Свет пропускал целиком, заглатывал почти беззвучно, поддаваясь, а потом по своей воле скользил горячим языком к головке, выпускал с неприятным звуком, довольно смотрел на него, вроде «Не ожидал, да?», пока в его собственных мыслях не было ничего светлого.

***

Чёрт бы знал, какими дорогами его занесло в полицейский участок, причём не как заключённого, а как работника. Со значком, штампами, недосыпом и рабочим столом, заставленным бумажными стаканчиками из-под кофе. На нём также стояло несколько комнатных, но до жути прихотливых растений, хотя вся зелень в отделении в принципе была на нём. — Что, Кроули, не смог устоять перед сном в нормальной постели? — и это звучало максимально по-гейски, хотя куда хуже, учитывая что их считали парой все в участке — даже уборщик Рон встал, подбоченившись и отставив от себя свою красотку-швабру. — Заткнись, Йеллз, ты меня задолбал, — хотя да, у него был действительно хороший матрас, а в кровати можно было потеряться — широкая, с длинными ножками и прочным деревянным каркасом, для сони вроде Энтони — сказка. — Сам-то как? — с громким хлопком бросив на стол папки, спросил он и тщетно попытался пригладить торчащие во все стороны рыжие волосы. — Ну, знаешь, могло быть и лучше, — и он наверняка хотел бы сказать про ужасный сон, намечающийся перевод в другой отдел, странное предчувствие, с утра сбивавшее его с толку, но остановился на том, что Кроули не стоит знать обо всём этом. Йеллз просто хотел уйти раз и навсегда в один день. Ни перед кем не объясняясь, ничего не обещая и не давая намёка, что это его последний день, — просто однажды снять свою любимую кожаную куртку, вечно висящую на спинке стула, как будто бы это было её «счастливое место», развернуться и выйти из привычного здания. Без прощальных пьянок и жалостливых хвалебных слов. Генри вылетел на срочный вызов, — действительно вылетел. То есть, так быстро он ещё никогда ниоткуда не бежал. Борьба с терроризмом — штука сложная, связанная с психологией, требующая самоотверженности и забвения, что ты тоже человек, а не робокоп или терминатор. Он забыл свой кофе, свою кожанку, своего напарника в офисе. Кроули просто сел за бумаги, которые терпеть не мог заполнять, всё утро зевая и не беспокоясь о таком живчике, как Йеллз. Всё вытерпит. Всё сделает. Всё сможет и останется в целостности. Судьба перевернула мечту Генри об уходе не той стороной, с которой он был знаком. Он сам не знал, что не вернётся. А на следующий день о том теракте, о его заложниках, телевидение верещало по всем новостным телеканалам; за сержанта едва ли не молились. Его любили поголовно за тёплую улыбку, извечную бодрость и уступчивость. Хороший коп, хороший человек и наверняка лучший друг. За ночь «до», зимой, в кромешной темноте Кроули пришёл к нему потому что в доме отрубили электричество, и они смотрели «Кости», валялись тюленями под кучей вязаных бабушкой Генри пледов. Генри, к слову, человек эмоциональный, любящий жестикуляцию, поэтому если говорил и спорил, то делал это с таким энтузиазмом, с такой правдивостью, что ему невольно начинаешь верить. В тот раз ему никто не верил. Кто-то говорит об условиях, поставленных террористами; кто-то говорит, что он сам ринулся туда, на помощь; а другие… Другие поджимали губы и утверждали о том, насколько им жаль. Наплевать. Всем на самом деле наплевать на такие вещи. На британского полицейского, который выжил, но дальше не хотел жить. «Отключи», он едва держал на весу руку с посиневшими от игл венами, указывал ею на аппарат, подающий кислород, а глаза, в белках красные, радужками чёрные, — они не хотели больше видеть. Своё тело в инвалидной коляске; людей, относящихся к нему как к живой массе, умеющей слышать и говорить, но в то же время ни на что не способной. Кроули попросил у него прощения. Он не смог. Медсёстры сбежались, он ушёл из палаты. На следующий день Генри собрал силы в кулак и сделал всё сам. А похороны были тихими. Все старались говорить по минимуму, перечисляя, как много сделал Генри Йеллз, но забывая сказать, что сами они ничего для него не делали и делать не собирались. Эгоистичные мерзкие люди. Где-то здесь Кроули потерял надежду на то, что когда-нибудь сможет жить для кого-то кроме себя. На счету было уже две потерянных жизни.

***

Там, где Мартин остался шестилетним ребёнком, а Генри всё ещё жив, — где они держались за руки, во всём обвиняя Кроули, — он проснулся, в предистерическом испуге попытавшись сесть в постели, но его бросило обратно. Когда всё встанет на свои места снова он безусловно возобновит курс успокоительных, ноотропных и снотворных препаратов, от которых остаётся ощущение, как будто бы ты ёжик в тумане. Не то, чтобы при обычных обстоятельствах были иные ощущения, но на самом-то деле это и было одно из составляющих его «обыденности». В привычку таблеткам, заполняющим место «близкого человека», было куда легче войти, нежели самим людям, способным заполучить эдакое специальное место в его сердце. Со временем и, соответственно, нарастающим опытом, критерии, при которых человек мог стать особенным, становились всё менее выполнимыми — редко кто мог попасть под каждый, не наткнувшись на противоречивый ему ниже- или вышестоящий. Когда всё встанет на свои места… — Что за?.. — Кроули дёрнул на себя правую руку, посмотрел — а там наручники. Настоящие, точно как у него на службе. И без ключа, естественно, на тумбочке лежащего. И тишина. Он здесь один, ещё понять бы, где. Ни шага в коридоре за запертой дверью, ни музыки, ни запаха прожжённой сковородки или чего-то в этом роде. Энтони сел с расчётом, насколько ему это было возможно, оценил обстановку и выдохнул. Попытался всё обдумать, взвесить возможные варианты и отбросить параноидальные идеи, однако, последнее не вышло. Либо его подставили, скоро сюда подъедет спецотряд и его повяжут снова, либо это такая шутка, забавная игра, и «Ангел» вернётся с пакетом продуктов, насмехаясь над его беспомощностью, и… Стоя на стороне своих, пока начнётся дорога уже в один конец. А он-то думал, в этот раз всё будет как всегда. Во всём его вина, он поступит как подонок, бросит, уйдёт; не окажется там, где надо, будет подолгу корить себя. — И ты, Брут, — с ленивой усмешкой вспомнил про Юлия Цезаря, выпутываясь из наручников во славу худым ладоням. Кроули и не думал, что в истории, где после попадания в тюрьму через постель интерполовца он смог выбить себе освобождение, нет подвоха. Всё попахивало бензином, низкопробным и разбавленным. Его пытались выкурить. С ног до головы облить нефтью, бросить окурок и гори, гори ясно. Келли действительно пытался потому что запах сигаретного дыма рыжий чувствовал сквозь сон и это забавно — что такой свиду безобидный человек-булочка, весь из себя культурный и мягкотелый, оказывается столь… Нет, не многогранным… Лицемерным. Лживым. «Оставайся здесь» синим маркером написано на двери. Запертой. Будучи не столь бывалым в роли копа, сколько видавшим всякое человеком, Кроули вспомнил все советы по выбиванию двери. Слабое место — рама, под замком. Поверхность хлипкая, деревянная, трудов проломить или выломать не составит, наверное. И открывается, если вспоминать события вчерашней давности… Здесь он покачал головой потому что не шибко гордился произошедшим (разве что — немного). Отошёл на пару шагов, принял позицию, перенёс вес назад, и… Путь открыт. С трёх попыток. У Келли была небольшая такая квартирка, вся из себя порядочная, в книгах и полках, тошнотворной белизне и разбросанных на кофейном столике документах, визитках, где-то валялась и сумка. Его. Морозило. До сих пор ходивший в нигляже Кроули вернулся в спальню, наскоро проверил содержимое шкафа и накинул более-менее способное удержаться на нём. Неудивительно, что спортивных штанов и в помине не было, однако пришлось затягивать ремень на коротких брюках, обрезая слишком длинный кончик, и мучаться, заправляя белую, мать её, рубашку. Типичный маменькин сынок в зеркале показал ему фак, а несколькими секундами позже осколками осыпался на пол — зря «Ангел» так любит фарфоровые статуетки. Он шёл по квартире, повсюду сея разруху — с полок книги перемещались на пол, посуда на ближайших столешницах — в урну. Так полюбившийся его заднице холодильник, оказывается, хранил в себе куда меньше неприятностей, нежели его хозяин. По утрам он, видимо, завтракал суши из китайской забегаловки неподалёку. Обедал на работе, в своей грёбаной интерполовской столовой, а ужинал в ресторане. Так предполагал Кроули, пытаясь заесть злость, а злостью крыть нарастающее беспокойство. Одну к другой он рассматривал свои просроченные дисконтные карты, бесполезные накопительные, визитки адвокатов, ночных бабочек, бизнесменов… «В полёт с Сессилом Беркли». — А полетели со мной? Я знаю одного мужика, который может организовать это. Ну, знаешь, хороший нелегальный пилот. Сэссил зовут. Задолжал мне на службе как-то, ну и вот… Усатая рожа Сессила улыбалась в самом центре, поверх всех других карточек. А там и адрес его «аэропорта» — заброшенной заправки с пятью списанными в утиль самолётами, — и телефон, и имя, и… Она была в руках Келли последней. Он, вероятно, остановился на ней, сфотографировал, запомнил. И ушёл. Либо не было больше времени, чтобы искать что-то другое. Либо он ничего не нашёл. Либо сделал вид, что не нашёл. Либо… «Здесь хватит на билет до Ливерпуля, поезд отъезжает в шесть вечера, шестая платформа», еле-пишущей ручкой написано на конверте, одиноко лежащем на диване. Кроули вскрыл его, вытащил приличное количество купюр — хватит не только на билет, но и на пару дней проживания, с питанием и прочими расходами, — потом щёлкнул по дну и из конверта выпала впридачу помятая бумажка. Письмо. Явно не сегодняшней свежести. »…Я пожалел, что так вышло, если от меня что-то зависело. Скажи, что я могу сделать, чтобы искупить вину? Искренне твой, Азирафаэль пастор Келли.»

***

Мартин прогонял его. Говорил держаться подальше. И много-много раз оседал на землю, вырывал клочьями траву и говорил заткнуться. — Стой. Куда ты? — потому что он не мог спорить, порой их общение становилось несносным, теряло свою фишку и значимость. Но Мартин говорил не с ним. — Ты ведь никогда меня не бросишь? — Мартин всегда спрашивал это, всегда боялся остаться один. Энтони не мог обещать. Он боялся не выполнить обещание. Нет, он знал, что не сможет их выполнить. Неясно улыбался и возвращался к Мартину. — Она говорит, что я убийца. Кроули всегда думал, что речь о матери друга — эта женщина не внушала доверия. Всегда заставляла Мартина носить какие-то таблетки, которые он никогда не пил; искала по селению, чтобы увезти в город к каким-то очень хорошим докторам — зубным, наверное; говорила Энтони быть осторожнее с её мальчиком. И он берёг его как мог. — Ну, ты любишь давить божьих коровок и следить, как помирают мотыльки в банке, — Мартин не смеялся. — Я не люблю живых, — Мартин пугал в такие моменты до смерти. Смотрел в лес на выходящую из деревьев лису. — С ними сложно разговаривать. Они не понимают меня. Она не понимает меня. Никто не понимает. Энтони было нечего сказать — он тоже не понимал. — Я особенный. Мартин рисовал на своих руках убитых животных, поломанные машины и мёртвых людей. Кресты и гробы. Дерево на их холме и любимую рубашку рыжего в красных пятнах. — А ты — нет, — Мартин не любил смотреть в глаза, но когда он делал это — становилось настолько страшно, что возникало желание бежать как можно быстрее и дальше, как будто встретил призрака. — Иисус был просто мучеником. А Сатана сделал людей людьми, — по телевизору в приюте иногда показывали фильмы. Старшие на забаву включали ужастики. — Я помогаю Сатане. Мы с ним друзья. — Но мы тоже друзья, — Мартин выглядел жутким и далеко не беспомощным хилым ребёнком, которым являлось его тело. Оболочка, удерживающая колоссальное насилие, смерть, греховность, однако, в невинном дитя. — Пока ты здесь. Кроули ненавидит белые рубашки и школы. Мартин всегда носил с собой тупой нож папы, который он сделал сам. Он опрокинул «друга» на склон, вниз головой, придавил к возвышенности и начертил сатанистский крест на его боку. Глубокими долго кровоточащими порезами, заставляющих Кроули громко кричать. — Теперь мы будем вместе всегда, — и ногой толкнул вниз. — Я договорюсь с другом, чтобы ты попал к нему. Земля забивалась в рот и в ссадины рвала кожу. Он пытался ухватиться за торчащие корни, клочки растений, но падал и падал всё ниже, ниже…

***

— Откуда этот шрам? Азирафаэль водил пальцами по его коже, изучая и наслаждаясь ровным ритмом сердца, глубоким дыханием, постоянством. Никто никуда не бежит, не спешит, не уходит. Тёплый свет настольной лампы издалека падает на лицо, поджигает торчащие в разные стороны чистые волосы и заставляет только-только бритые скулы блестеть. — В детстве с велосипеда упал, — к слову, у него никогда не было велосипеда. И всё же, Кроули — одна сплошная ложь и загадка. Дьявольски интересная, красивая и нерешимая. Он лежит совсем рядом с Дьяволом, пока Дьявол зовёт его Ангелом. — Как думаешь, далеко живут психи? — спрашивает «демон», невзначай поглаживая его по груди, отвлекая. — О, ну, знаешь, мне кажется, что я сошёл с ума, — Кроули сравнивает свой ответ сто лет тому назад с его словами и думает, всё ли он сделал правильно. — Если ты будешь в тюрьме ещё раз, я буду в психушке. — С добрыми докторами в белых халатах, местной радиостанцией, Эдди Маккенна и Кэмпбеллом, — он недавно наткнулся на один шотландский сериал времён его юности. Азирафаэль не понял шутки и просто промолчал. Он не навещал Мартина. Мартин навещал его в кошмарах, галлюцинациях, а теперь, кажется, подправил карму. Только к нему приходили. В темницу. Как к дракону вместо принцессы потому что на дракона велась охота, а принц и не принц вовсе, тоже дракон, только какой-то не такой, королевский, голубым пламенем дышащий. — Я хочу спать, — расслабленное тело не было преградой неустанно мыслящему мозгу; голова начинала гудеть. Он отвернулся и гаркнул: — Гадкой ночи, — пожелал так потому что не умел по-другому. — Сладких снов, — а Келли поцеловал его в плечо, выключил свет и долго-долго смотрел ему в спину, что ощущалось, пока Кроули не уснул и плевать ему было на всё происходящее, только бы прошлое перестало давить на совесть, самолюбие, честь. Пусть его отымели, при всей жизненной позиции «альфа-самца» (пассивного); пусть он остался на ночь, как глупая девчонка, которая не понимает, что это была одноразовая акция; пусть, сам Господь будет немилостив. Но главное -…Он забыл поутру. Главное — здоровый сон.

***

Азирафаэль надеялся, что Кроули будет благоразумен и не станет врываться к «Сэсилу» с дробовиком, адским пламенем и подозрительной командой; не станет в принципе туда врываться и сделает всё, как было указано в той «инструкции», написать которую позволяло время. Нет, на самом-то деле он надеялся на обратное потому что не хотел себе плохого будущего; не хотел до конца дней… Чёрт знает, что делать — вот пусть чёрт знает, а он и знать не хотел, и представлять, и тем более — ощущать на себе. Полковник Пеппер поехал проверить один. Правда, с двумя машинами позади, но не суть… — Ну и вырыл он тебе яму, дружище, — Пеппер жевал смоляные жевачки, пил зелёный чай из термоса и закладывал в рот неимоверное количество за эти десятки километров протеиновых батончиков. — Потому что если его там нет — ад тебе кромешный, обещаю, вот прямо слово даю. — А если есть? — «только бы нет» и «чур бы да» неграмотно перекликались в его вере. Пеппер задумался. Отхлебнул из термоса, предложил тоже, но, получив отказ, начал объясняться: — Его, может быть, спасти ещё можно, если это не облава. Но скорее облегчить кару, а не так, чтобы без ничего ушёл, — полковник всё говорил с одинаковым выражением лица, смотрел только на дорогу и Азирафаэль не заметил, чтобы он моргал. Либо моргал в одно время с ним, что было бы смешно. — Он не убийца. Келли косился на водителя, не понимая, с чего такая уверенность, но понимая позицию. — Я знаю, что значит «быть убийцей». Когда это связано с психозом, ты не будешь прятаться. И вряд ли «убийца» может быть не психом, если это касается чего-то, кроме самозащиты. А если самозащита — не убийство это вовсе. Когда забираешь чужую жизнь в обмен на свою, счётчики обнуляются. Интересно, кто ведёт этот счёт и выписывает показания?.. — Психи-убийцы или идут напролом, или хотят исправиться и сдаются. А он скрывается, хочет защититься. Защитить только себя самого. Пеппер отговаривал его от того, чего он не собирался делать. И от чего именно — тоже сложно сказать. Или пытался заговорить зубы «задушевной беседой», или сам нервничал, но для виду хотел казаться нормальным, социальным, психологически рассудительным. — Не Вам судить, — Азирафаэль не отстаивал прав Кроули, не верил слепо в честь и остальное; он просто знал, что у юриспруденции и Господа законы разные, второму верил больше, как не странно. — Он не убийца. Я знаю. Его с этим стоило поздравить? Или противостоять? Согласиться?.. Чего он ожидал?.. Чего ожидал Азирафаэль, приехав к заключённому на допрос? Легкой работы, холодных расчётов, жалования. Чего он ожидал?.. — Странно, я думал, здесь поживее будет как-то — и пространства побольше что ли, — Пеппер сверил данные навигатора с местом прибытия. Пустырь. Заброшенная давным-давно заправка с проросшими сквозь асфальт сорняками, уже годами не использующимися в обиходе самолётами и абсолютно безлюдной обстановкой. Тихо. Поле по обе стороны трассы шептало неприятные, неразберимые, правдивые вещи. Ветер распрямлял воротник пиджака к лицу, его свист и шелест к земле прижатых колосьев вместе с мерзким, тёмно-серым и завихренным небом, создавал атмосферу самой настоящей безысходности. Это конец. Пеппер отозвал свою команду по рации, встал, поставив руки в бока, и сказал: — А ты-то думал, он будет как ты, да? — Пеппер вёл себя как бывалый эксперт в гомосексуальных отношениях или его бывший. — Что так же бросит всё и ринется к тебе в любой момент? Чуть что. Будет навещать где угодно и никогда не бросит. У него на лице скользнула ухмылка. «Я же говорил» и «Поплатишься за всё ты». — Как в «Гарри Поттере»: «После стольких лет…», — но Азирафаэль ни одной фразы не хотел за ним продолжать. «Всегда». Он стоял спиной к Пепперу, когда услышал глухой тяжёлый звук. Удар. В его надоедливый череп. Келли обернулся. Энтони с помятым огнетушителем в руках стоял на месте, словно в чём-то раскаиваясь и не решаясь стать прощённым. Дышал громко и сбивчиво. Сердце билось в груди, ветер продолжал дуть, Сесил вышел из туалетной кабинки и закурил в метрах двадцати. Сколько красивых фраз было бы можно сказать… Красивых, простых, разнообразных, глупых. «Никогда не бросай меня». «Я не прошу тебя». «Я за тобой куда угодно». «Мы квиты». «Погода отличная для полёта». «Не выспался?». «Доброе утро». «Я, пожалуй, пойду».

***

Если и есть в мире что-то «эфирное», невесомое, мягкое, то это тяжесть в лёгких и ломота в пальцах ног, когда в тебя вталкиваются медленно, не давая полного представления о дальнейшем. Касаясь тела, отзывающегося на каждое столкновение с чужой кожей, так, как будто время никогда не иссякнет и его можно использовать на изучение всех возможных реакций одной плоти. Темп усиливается — Кроули принял не самую удобную позицию. Руки соскальзывали со спины Азирафаэля, царапая по сотне раз одни и те же места. Не выдержав, Келли опустился с вцепившимся в него мужчиной, почти горизонтально относительно постели, а когда тот расслабился, приняв наиболее согласную и безучастную позу, потерял это манящее, дурманящее, особенное чувство властности. Удушье. Кроули хрипел ему в руку, впивался ногтями в предплечье, и кто бы знал, чья ложь — его противоречащего мозга или тела, что выгибалось и тянулось к «Ангелу»?.. Покрывалось потом и заставляло его закатывать глаза, комкать простыни, извивался до хруста в позвонках, потерявших пластичность ещё до заключения; заставляло чувствовать. Запах кокосового масла, привезённого сестрой «Ангела» из Вьетнама, кажется, он что-то определённо говорил об этом; льняные ткани в расплывавшийся узор; меркнущий за несколько секунд «до» свет. Он не сразу понял, что кончил из-за нечаянного соприкосновения ладони Келли, тянущейся к нему за тактильным контактом с едва ли не картиной, каким запомнился ему Кроули в тот момент, с упиравшимся в собственный живот членом. Неожиданность — дважды бинго за менее чем пятнадцать минут. Он кончил в руку сотруднику Интерпола, пока сам он изволил излиться внутрь, хотя и без особого злого умысла — так просто вышло. Азирафаэль сначала отодвинул его в сторону с середины кровати, потом рухнул и совсем скоро начал смеяться. — Очень смешно, — лениво проворчал Кроули, стащив на себя всё одеяло на пути в душ. Смешно. Забавно. Что он такой весь из себя вредный, злой, плохой мальчик и управляющий, а при оргазме вскрикивает «Ай!», умилительно сводя брови.

***

Кроули протянул ему руку, ничего не говоря. Азирафаэль помедлил с тем, чтобы ответить на этот жест, думая о его значении. Непривычное, странное, бессмысленное, — всё это выбивалось из рамок, не имело «маркеров», было едва уловимо к пониманию. Пеппер лежал без сознания между ними, Сесил заливал в бензобак одной из своих «крошек» просроченное топливо. — Посмотрим, что за мудак у нас прицепом, — лица Кроули не видел. И вряд ли бы оно спустя десятки лет могло ему о чём-то сказать. У него были документы. Значок, паспорт, удостоверение. — «Мартин Перри». Мартин. Тот самый. Его псих Мартин. — Тебе это о чём-то говорит? Мартин — просто имя, ничего не значит, о чём речь… — Нет, — ведь прошлому место в прошлом?.. — Сесил, заводи свою крошку! Летим в Амстердам к чёртовой матери! — Дорогуша, следи за языком и придержи коней… Мартин — навсегда пятилетний мальчик, заколовший свою сестру; он должен был остаться в психушке до конца жизни и умереть как можно раньше. — Как думаешь, психи живут далеко?.. В каждом из нас. Энтони бросил Мартина в последний раз, оставив задыхаться выхлопами на пустой трассе с растоптанной рацией, скотчем на рту и железной дверью запылившейся заправской подсобки. Некоторых монстров нужно убивать сразу или прятать так хорошо, чтобы их как будто бы не было.