На запястьях

В дурной человеческой природе заведена такая вещь, как страх. О, страх бывает разный — перед неизведанным, страх перед высшим чином, может, ошибиться. Прежде всего страх — это человеческий двигатель. Он заставляет людей бежать в случае опасности, быстрее думать, а ещё вызывает непроизвольные мышечные сокращения. Нервный тик. — Всё в порядке? — оторвавшись от прочтения журнала Космополитен, Кейти подняла к нему скептический удручающий взгляд, до сих пор показывающий пренебрежение и отсутствие доверия. Ей было неприятно узнавать обо всём в последний миг, да и возиться с утра с лекарствами, промакивать ранки, — не совсем по её части. — М? — Азирафаэль посмотрел на лужицу чая на газете и понял, что нервы уже ни к чёрту. Пальцы брал тремор. — Мсье Келли стоит сходить к психотерапевту, вот что я имею ввиду, — он бы хотел сказать, что «нет, что за вздор, я же не какой-то там псих», но после недавних событий, на которых он откровенно помешался, нет, ответить было нечего. — Или, если не хочешь тратиться, доверять кому-то свои тайны, а то вдруг передадут начальству, просто в следующий раз подойди ко мне и всё расскажи. Позвони что ли. Даже если я на учёбе — отойду и возьму трубку. А не так, завалившись в побитом виде, за раз вывалить всё это, — естественно, её раздражал вчерашний конфуз, но скорее уж напугал. — У меня чуть паническая атака не началась, так, к слову. Знаешь, как долго я не могла уснуть, думая, что ещё могло с тобой происходить и из-за чего вообще… Так вышло? Всё это. Почему ты такой? Почему мне есть разница? «Почему мне есть разница?» сам себе повторил Азирафаэль, наводя прицел объекта на Кроули. Его беспокоило, куда увели заключённого. Беспокоило сильнее, чем собственное благосостояние, да и что Кейт нашла коробочку с успокоительным, когда прибиралась в спальной комнате. И оставила её себе, а с утра он обнаружил хранилище вскрытым, пару пустых баночек на кухонной тумбе, да и Де Клер вела себе подозрительно-спокойно, даже равнодушно. То есть, он заметил всё это. Придал значение, да, но всё ещё, протрезвев, держался мыслями за тюремную решётку. Это место за неделю сможет свести его с ума окончательно, прошло два дня, два визита, а он весь как на иголках (как бы действительно не сесть на иглу после такого). Нужно было что-то с этим делать и делать усиленно, сдаваться было поздно — теперь оставлять всё как есть, бросать человека, дав ему надежду, — уже слишком поздно. Это может обойтись ему куда дороже, чем рассечённая бровь или фиолетовые запястья. Дороже денег, дороже всего, к чему он раньше тянулся. — Мсье Келли снова витает в облаках, — верно подметила Кейтлин. — И что ты собираешься с этим делать? Ты же не бросишь всё так, да? — он поджал губы, слегка улыбнувшись, и кивнул. — Думаю, сейчас же поехать туда или сначала сказать Габриэлю, что происходит. Нет, первое. Да нет, лучше, наверное, второе… Или!.. — на него снизошло озарение. — Я заполучу данные, а потом отчитаюсь. Да. Нет, Господи, помоги… — Э-э-эй, всё в порядке, идея хорошая, — Кейти попыталась успокоить его, погладив по спине. Оставалось только внушить ему это. Самовнушение — это одновременно вещь и хорошая, и губительная, в зависимости от его масштабов. — Ты правда так думаешь? Я же не могу сделать что-то плохое, да? — может каждый. Кейт понимала это точно так же, как и факт, что единственное, что способно заставить Келли поверить во что-либо самому — это одобрение. С примесью религии и понятия душевной чистоты. Она соврала: — Да, конечно, — а он мог нечаянно разбить горшок, наступить на жучка, не увидеть, как грабят ювелирный магазин или же ввязаться в плохую компанию. — О…Спасибо. Спасибо, это очень важно для меня, — Азирафаэль загорелся уверенностью, соскочил со стула и с удивительной быстротой удалился из магазина, даже не попрощавшись. Ему абсолютно нет разницы, где она, чем занимается, учится ли. Раньше всё было по-другому, как-то сложнее. В жизни было разное дерьмо, совет на любой случай имел он, а не Кейт. Было интереснее. Университет работает, к тому же, ремонта там не требовалось — ежегодные летние реконструкции сами о себе говорили. Здесь уютнее. Не нужно платить. Снова настал тот период, когда ей оставалось переждать некоторое время, чтобы продолжить жить. Поставить на «стоп» любимую песню в плеере, отвести взгляд к окну и, держа горячую кружку с надписью «Влюблён в Париж», попытаться ответить на вопросы о дальнейшей жизни. Будет ли она в принципе? Где будет, если всё же повезёт? С чьей подачи?.. Открывать лавку желания не было, как и видеть подле себя чужих людей, снующих меж полок и предлагающих перевести лавку в частную организацию, как сделали все ей подобные.

***

Над крышей жёлтого такси низко пролетела птица, шарканув крылом по горящему оранжевым значку. Азирафаэль сбился. В сотый раз остановил ручку, чиркнул по последним семи словам, оставив гелиевые пятна на жалком листе бумаги, что удивительно, ещё целом, с его-то неуверенностью в каждой фразе. На случай, если к Кроули не подпустят или он сам в обиде за то, что его бросили, Келли решил написать ему записку с многократными извинениями и чёткими понятиями, в какой степени ему жаль, насколько сильно он хочет помочь, на что готов ради… Ради чего?.. «Дорогой Энтони Кроули Энтони, Спешу заверить тебя, что я глубоко извиняюсь за то, что поддался искушению то, что не следовал твоим указаниям в нужной степени. Я не совсем понимаю, к чему это привело. Ты сейчас жив в старой камере? Здоров? Охранники выглядели пугающими. Мне кажется, они причинили нанесли тебе вред. Такие огромные, сильные. Кстати, я не злюсь обижаюсь разделяю их мнения, хотя оно было предписано планом, по поводу произошедшего. Мне не было больно было куда страшнее вспоминать, чем всё закончилось, нежели что именно было. Я пожалел, что так вышло, если от меня что-то зависело. Скажи, что я могу сделать, чтобы искупить вину? Искренне твой, Азирафаэль пастор Келли.» Ровным почерком исписанный с одной стороны лист, третий с начала дороги, в этот раз понравился ему. Чётко и по делу, без лишних деталей, вопросов и подтекстов. Азирафаэль сложил в футляр свои круглые старомодные окуляры, улыбнулся, глядя в пустырь за окном, и остался доволен. Ехать оставалось километра два, не больше. Он одновременно хотел доехать как можно быстрее, чтобы прояснить всё, расставить точки над «i», но… Страх. Это был в первую очередь страх. Перед тем, что ничего не выйдет и всё зря, может, так и есть на самом деле. Таксист любил классику. Звонкие переливы скрипки на фоне минорного звучания фортепиано — именно то, что может заставить усомниться во всём на свете, если они звучат в своём дуэте в особенно щепетильные моменты. А ещё у таксиста вместо вонючих ароматизаторов или какой-нибудь фигурки, может, мягких игральных костей, висел флажок ЛГБТ+ на зеркале. Он выглядел обычным человеком. Без отличительных черт. Щетина, неопрятная укладка, серые глаза. Телосложением крепкий, скорее даже не мышцой, а общей массой, в том числе и жировой. Клетчатая рубашка, а поверх неё синяя жилетка с искусственным мехом, набитая пухом. — Откуда Вы? — спросил Азирафаэль потому что мужчина показался ему… Нормальным. Абсолютно неагрессивным, приятным, может даже разговорчивым. — Оттава, столица Канады, — в голосе не было особого акцента. — А Вы, я так понимаю, здешний? Уйдя в себя и душевное звучание нот, Келли как будто бы заснул, а когда проснулся, забыл, кто он, где и когда. — О, да, то есть, нет, не совсем. Не из Лондона, — таксист понятливо промычал. — Простите за очень вопросный курьёз… То есть, курьёзный вопрос, но… — Да, я гей, если Вы об этом, — его часто об этом спрашивали. — Майкл хочет уехать на лето в Италию, вот мне и приходится подрабатывать. А он сам у нас творческая личность, художник. Правда, рисует такую чушь, «абстракции», я совсем этого не понимаю, а он не понимает, как я слушаю «это старьё бессловесное», но мы всё ещё вместе, в принципе, придраться больше не к чему, — таксист рассказал даже больше, чем надо. Интересная история (у большинства людей в принципе интересные истории), явно хорошая, светлая. Бесконтрольно клиент коснулся гематомы на шее, замазанной слишком жёлтым относительно его оттенка кожи консилером. — А Ваш в тюрьме? Едва не ответив «Да», Азирафаэль вовремя опомнился, с хмурой миной рассматривая знакомые изгибы холмов — осталось полтора километра до пункта назначения. — Что за вздор? Нет. В тюрьме человек, которого мне нужно допросить потому что это моя работа, — сердито отвечал блондин. — И…И вообще, я не гей. Канадец усмехнулся. — По первости это сложно признать. Они сговорились все разом что ли?.. Кейти тоже заладила с идеей «признания своей сущности» и каминг-аута. Перед ней, конечно же, другим людям она боялась представить его «настоящим», за это же могут и покалечить. — С чего Вы взяли, что я вообще «из этих»? — Вас это задело, Вы знаете наш флаг, а ещё Вам стоит поменьше бурчать под нос, когда пишете любовные письма своему заключённому, — его перестали раздражать отвращённые формулировки, это стало привычкой — открывать людям глаза. — Он Вам нравится, очень сильно, я понимаю. Можете ничего больше не говорить, если не согласны. Просто говорю как… Человек, который встретил своего человека в полицейском участке. Я был обдолбан, а он — вандал. Рисовал граффити на стенах своего универа, — выходец Оттавы с ностальгической теплотой в бархатном голосе вспоминал былые времена. — Прошло пять лет. Мы вместе. И это он дал мне понять, что я за человек. Теперь я могу с уверенностью сказать: «Оливер Миллер — это я, и я гей, мать вашу!», — а ещё едва не врезался в фонарный столб, но это так, издержки характера. Оливер вывернул руль оборотом в триста шестьдесят, по максиму выжимая скорость из машины, таким образом выехал из оврага, в который попал, заболтавшись. Цепляясь за ручку и обивку сидения, Азирафаэль отвлёкся от разговора. — Как зовут Вашего… Парня? — с непривычки он запнулся. — Кайл. А Вашего? — пошутил Миллер, заглядывая на спидометр и сбавляя скорость. Ответа он, конечно, не ожидал, однако… — Энтони. Он не мой, но я очень переживаю, что с ним будет. Он не виноват… Невиновен, — Оливер рассказал ему так много из своей личной жизни, что стало неудобно отмалчиваться. — По-крайней мере, он так говорит, а… Мне хочется в это верить, я верю ему. Таксист остался доволен. — Подруга тоже говорит, что я принадлежу к бисексуалам, кажется. Потому что мы переспали с ней днём ранее, — на лице Оливера не было отвращения, он с забавой глянул на заднее сиденье через зеркало и улыбнулся. — Она хороший человек. И, знаете, не будь я… Снова обернувшись к Азирафаэлю, таксист едва не вогнал автомобиль на скорости сорок километров в час в тюремные ворота, но, снова выйдя из критической ситуации, огласил окончание пути. — Вас забрать отсюда? Потом. Ждать-то я не буду, нет, дома дела, сами понимаете, — Оливер взял несколько купюр с щедрыми чаевыми в две сверху, натянул благодарную улыбку, а потом заявил, что это предоплата. — Четырёх часов хватит? — Да-да, конечно, если что — спросите у охраны, — канадец кивнул, поправил всё, что можно — от дверцы бардачка до боковых зеркал, и укатил, круто объезжая пробоины. С каждым разом и каждым новым таксистом тюрьма всё ближе. Не дай Господь когда-нибудь заехать в эти ворота в полицейском кэбе и в качестве нового колониста.

***

Что случается с человеком, если его запереть в одном тесном помещении без права шагнуть за его порог, посмотреть, что творится за окном и не имея возможности контактировать с внешним миром?.. Это, в принципе, привычный образ жизни много для кого, бесспорно. А в одиночной камере совсем уж холодно. Выворачивает изнутри от вида обшарпанных стен и скамьи, утрированно названной кроватью. От того, что решётка под потолком — единственное, через что, если встать на стол и постараться, можно увидеть нечто, смутно похожее на уже такое размытое понятие — «свободу». В прошлой клетке, оказывается, он ещё был свободен. Мог выйти на «прогулку», у Хастура одолжить сигарету — да-да, в тюрьмах есть некоторого рода «поставщики», а у них можно взять чайный пакетик, пирожное, наркоту, ну и, да, сигареты. Ещё у «блондиночки» была зажигалка — одна из пяти во всей колонии. Хастур, говорят, сам значился в числе «блатных», а Кроули так и не понял, к чему все эти звания и прозвища, все из единого дерьма, все отбывают срок. Кто попроворнее — тому всё и не в горесть. А в одиночной камере ночами видишь силуэты. Фигуры, чёрные, а может, тёмно-синие — это всё тени, которые никто не видит. Которых нет. Плоды воображения, за дверь железную вырваться не способные. Здесь душно, впрочем, оттого, что сам себе надумаешь — сердцебиение учащённое, оно колотится в ушах, а боль в висках стучит как будто молотками. Хватает и двух дней, чтобы прочувствовать, как может быть чертовски сложно, неприятно, мерзко, без регулярной пищи и нормализованного режима сна. Да, знаете, здесь есть время подумать. Мозг атрофируется быстро, заметить не успеешь — вот, мог перечислить каждого президента США, как, говорят, иные делают при пьянке, а вот — забыл про один месяц. Уйти из жизни кажется резоном неплохим. Кому ты сдался? Кроули, не зная, чем себя занять, не мучался всей этой чушью (или почти), он крепко спал, так много, сколько мог. Пока поднос с помоями не сунут, а может, охранник подойдёт, чтобы проверить, здесь ли, жив. Такая у него натура. Чтобы не предаваться сумасшествию, уж лучше восстановить своё ментальное здоровье, овец считая и припоминая, как когда-то один овцеподобный человек сказал, что зайдёт завтра, но то было, уж кажется, вчера. За дверью шум. Нет, даже голоса. Ни глазу раскрывать не собираясь, Энтони вслушался и сквозь тягучую дремоту улыбнулся потому что знал, а может теплил надежду, верил, — он же вернётся. Может, когда-нибудь и на информацию наткнётся — ох, может быть, а может и не быть. — Тише же Вы, он спит! — как будто громкий разозлённый шёпот не мог его бы разбудить. — Всё, чао, уходите, я сам знаю, что делать, только ключи оставьте, мне же нужно будет отсюда выйти! — скандальный «пастор», удостоившись, пока все его просьбы будут в жизнь претворены, решился подойти к скамье, едва прикрытой покрывалом и, кажется, с мешком да перьями вместо подушки. Настроение с начала дня у Келли было поганое. В том числе из-за этого «страшного преступника», хмурящегося, делающего губы уточкой и просто спящего сейчас. Представшего беззащитным. Это навело тоску на разум. Такого человека… Да сюда… Нет, он выживет, выживает даже, но заслуживает-то наверняка большего. Зачастую, именно с хорошими людьми случаются плохие вещи. За чистое сердце тот, кто свыше просит дерьмовое бытие. В досье если не пусто, то ничего интересного. Он выглядел интересным, он заинтересовал с первой встречи, он даже спал интересно. Расслабленное лицо манило. Азирафаэль нахмурился этому наваждению и, отбрасывая все пагубные мысли (напотом), решился разбудить Энтони. Нежно потормошив за плечи, он ужаснулся, насколько те были костлявы. — Эй, доброе утро, правда, уже полдень, — Кроули ничего не ответил. Сел, потёр уже уставшие глаза. Хлопнув себя по коленям и выпрямившись, блондин выглядел самым жизнерадостным человеком, а вовсе не задолбавшимся католиком с двухдневным недосыпом и погоревшим бизнесом. — Боже, было бы отлично, если бы ты будил меня каждое утро. Вместо этих, с дубинками, — зевая, легко смеялся Кроули, и «пастор» потерялся в том тепле, растёкшемся внутри. Как будто это не тюремная клетка, а в ней не преступник. Просто человек, которого только-только разбудили, весь взъерошенный, такой… Хорошенький. Другого слова он не мог найти — все какие-то резкие, жёсткие, а этот рыжий лис был сама мягкость. Странную картину представил Азирафаэль. Что вместо Кейтлин, очевидно оставшейся надолго в библиотеке, там будет он. Энтони Джей Кроули, чисто побритый, как в документах, в какой-нибудь домашней футболке, с сковородкой. Как и на все хорошие мысли, Келли нахмурился. Так нельзя. В заднем кармане брюк записка, согнутая по пути сюда и трижды перечитанная, сколько и едва не попавшая в ближайшую урну. Урны не нашлось на радость бумажонке. — Ты не против кое-что прочитать? — он ждал момента, чтобы встретиться, отдать её, увидеть реакцию, с таким нетерпением, однако… Всё проходило совсем не так, как будто бы даже слишком хорошо. — Эй, я еле проснулся, как ты думаешь, настроен ли я читать? — а, вот они, любимые подводные камни и неожиданности, Азирафаэль уж было дал себе удивиться простоте ситуации и хорошему раскладу событий. — Другое дело — поболтать. Ты же не против? Нет, то есть да, он думал о возможной развилке происходящего в сторону разговора вслух, а не просто передачи письма и уходу. Келли согласился на разговор и, признав себя самостоятельным и чувствуя, что говорить придётся долго, присел на шаткий деревянный стол у стены с «окном». Свет падал исключительно на него, выделяя эту светлую фигуру в чёрном поло, смутно напоминающем то, церковное, но надписью «Интерпол» на спине. Он улыбался совершенно чисто, из него словно сочилось тепло, ощущающееся под кожей и рёбрами, где-то вне плоти. — Отлично, — Кроули было неудобно разговаривать с человеком, находясь ниже него. Непривычно. Особенно с ним. Встав напротив «пастора», на довольно-таки нормальном расстоянии, он перенёс опору на одну ногу и поёжился. С чего начать — чёрт бы знал, после вчерашнего мозги отказывались работать как минимум потому, что главной их работой было выделять в организм гормоны, позволяющие чувствовать боль в меньшей степени. Эти охранники — не профессионалы в своей работе, но в садизме имели явно высокий уровень. В физическом. До морального с их-то интеллектом было далеко, а кости переломать, имея силу и большую мышечную массу, это раз плюнуть. Как он вчера плюнул, едва заползши в эту камеру, слюна смешалась с кровью, всё тело ныло и, точно как сейчас, лучшим выходом оставалось спать и ждать, пока само заживёт. — Всё хорошо? Тебе больно? От голода желудок издал трагичную песнь одинокого кита, а в грудной клетке что-то, повреждённое одним из двух амбалов, отзывалось тянущей болью, стоило продохнуть чуть глубже. И сердце, как и пишут о одиночном заключении, бьётся бешено — громко, часто и сильно. Как в юношестве периодически не даёт дышать по-нормальному. — Нет-нет, всё в порядке, Святой Отец. Он врал как жил. Иначе не умел, учить, к тому же, было некому. Отшучивался от каждого вопроса, способного подбить авторитет. Иногда просто делал вид, отрешённый от всех дел, абсолютно похуистичный, но работало не всегда. — Ты ведь ангел? — спросил Энтони, так ясно ощущая, что держать маску больше нету сил. — О, что ты, милый мой, и близко нет, — но он, как будто на одной волне с чужими душами, как кто-то нетелесный и эфирный, всё чувствовал на своей шкуре. Подхватил рыжего по своей инициативе и усадил на жёсткую древесину. — Господи, что они с тобой делают? Тебе нельзя здесь оставаться. — Послушай, это и было тем, что нужно обсудить, — Азирафаэль три дня ждал, чтобы этот момент настал. — Ты… Ты расскажешь всё? Я могу записать и-или как? — ему было без разницы, на самом-то деле. У Келли всегда был под рукой набор на случай встречи с, скажем, любимым писателем (не своим, он не признавал современников), а может внезапным требованием растратиться и нуждой составить список покупок. Он был домашним, это замечалось без особых усилий — примостился на корточках перед арестантом, как будто нет, это ничего не может значить, я перед всеми между ног, привычка, знаешь ли, такая. Как будто давние знакомые, а то любовники, в каком-нибудь испанском саду, окруженные фруктовыми деревьями, они болтали о обыденных вещах. О пастухах, французских подстрекателях, может, религии. Азирафаль был неловким в каждом своём движении, но это добавляло ему его собственной неповторимой атмосфере дома, за ним шлейфом комфорта и в тюрьму, и за рубеж. Кроули подумал, как в одном человеке может уместиться столько всего?.. Сперва — работает в секретариате Международной организации уголовной полиции, потом — имеет отношение к религии, склонности к её превозношению. Казалось бы, серьёзная должность не препятствует тому, во что человек верит, но здесь проявляется то, что перечёркивает два этих пункта, представляя их недействительными, лишними, бессмысленными, — он независим. Свободен. Ограничивает сам себя, но в общих чертах… Он любит выпечку и книги, — это же вообще, увлечения людей, которые живут внутренней гармонией, внутри себя, а не внешним миром, не стараясь добиться высокопоставленности и плевали они на мнение касательно их независимости. Тут же другое, третье, пятое, седьмое. Человек противоречий. А смотрится совсем простым, пока не вглядываешься в мельчайшие детали. От тембра голоса до выражений, от зажатых движений до общей аккуратности. Келли приставил блокнот аккурат между его ног, опираясь на доску, и поднял взгляд, держа руку наготове, чтобы начать писать. Локтём он задевал ногу Кроули, но его это не смущало. И сама позиция. И начавшаяся ломота в коленях. — Ты точно сможешь? — он видел в карих глазах что-то такое странное, едва ли не пугающее. — Мы можем прекратить в любой момент, — ему хотелось дать по лбу и попросить либо напрямую заявить «выеби меня», либо подбирать выражения менее контекстного характера. «Дери тебя черти…», подумал Энтони, представив, как это всё выглядит со стороны. Точно как порно. Может, немецкое?.. — Да-да, всё окей, — было бы забавно, если бы прямо перед его аккуратным вздёрнутым носом встал член. Дьявол в голове Кроули в агонии своего гогота столкнул с плеча и без того избитого ангела, что уж сказать, он бесполезен был последние дня три. — Слушай, ты можешь кое-что обещать? — О, ну, дорогой мой, смотря что, — он хмурился, смешно и мило. Наигранно. Действительно как затравка в чёртовом длинном-предлинном порнофильме. Кроули, пройдясь позвонками по стене, сгорбился, заставляя Азирафаэля выгнуть шею, чтобы не нарушить никакого из всех видов контакта, и сказал: — Что когда я выйду, мы встретимся снова, — кончиками пальцев левой руки он коснулся напряжённой линии шеи, ощущая вибрацию болезненного писка в его горле, когда вчерашний след, нет, скорее даже метка, оказалась с нажимом задетой. — И я узнаю о тебе столько же, сколько ты знаешь обо мне. Азирафаэль уткнулся виском в его колено, это выглядело странно, похоже на тот жест, когда собака подчиняется хозяину. Он привык к нему. Это можно воспринимать от лица каждого. — Обещаю, — он обещал, хрипло и подавленно выдыхая в истончавшую кожу сустава, губами утыкаясь в ткань. Он понимал, на что соглашается и что происходит, как себя подаёт. Он всё понимал и впервые понимание чего-либо причиняло такую фантомную, ничем не подкармливаемую боль. — Обещай, что мы выйдем отсюда вместе, — в свою очередь попросил. Поднятая к заключённому кудрявая голова искрилась из-за падающего на неё света, в роговице сверкают такие же искорки, отчётливым блеском заметные полосы влаги. Почему?.. — Обещаю, — но с его реакции верить в это становилось всё сложнее. В один миг Азирафаэль встал, склонился к нему и, поддавшись искушению, эмоциям, страху больше никогда не возыметь этой возможности, прильнул своими губами к его, не двигаясь. С бледной щеки Келли стекла слеза по скуле рыжего. Он увидел это. И как «пастор» жмурился, хмурил брови, а спустя (не)считанные пару секунд отстранился, так и выставив руки по обе стороны от Энтони. Шёл третий день. Всего-то, Господи, (а вот, Его любимое число), трое суток со знакомства. Не привязанность это, а обычная глупая привязь. Азирафаэль пожалел о том, что сделал, в почти то же мгновение. И это самое ужасное в произошедшем. — Прости, — Кроули не понимал, ни о чём речь, ни стоит ли подумать, не подстава ли всё это. — Прости, что не дал договорить. — Вы, пастор Келли, самый глупый человек на свете, — а он ведь уже начал волноваться. — Если бы все так затыкали друг другу рты, полтюрьмы бы здесь не было. Азирафаэль пожаловался на раскалывающуюся голову и съехал на пол. — Рассказывай.

***

Что ж, всё оказалось проще, чем можно было предполагать. — Ты следил за одним наркокартелем, за который зацепился ещё пять лет назад, но дело оказалось «утерянным», — уточнял записи Келли. — Так, хорошо. Дальше… — Без ведома начальства, так как решил обрадовать их уже закрытым делом, вторгся в доверие. Голландские курьеры собирались распространить крупную поставку в пяти точках Лондона, трёх — по Шотландии и Северной Ирландии, еще двух — Уэльс. Однако, полиция, когда поступило тело одного парня, собиравшегося доложить о поставке, о чём он заранее сообщил по телефону, оставили его без должного внимания. Подвергли кремации, — Азирафаэль вполголоса повторял последние три слова. — Далее, в обусловленное время подъехав к месту сбора в Брикстоне, я зашёл туда, на встречу. Моей задачей было передать один пакет в Чайна-таун, чтобы они подсыпали наркотик в еду и богатели. Но там я встретил людей из своего участка, которые действовали не под прикрытием, но от лица полиции. Таким образом, я увидел коррупционные связи и потом меня повязали мои же знакомые. Вывод: никому не доверять, точка. Даже последнее предложение блондин с его ужасно красивым почерком, вычурным, витиеватым, как было в моде двести лет назад, и то он записал. Потом осмыслил. И шок настал после всего. — Здесь какая-то ошибка… — глядя на стрелки трещин настенной краски произнёс он. — Назови по буквам своё имя. — Э-Н-Т-О-Н-И Д-Ж-Е-Й К-Р-О-У-Л-И. Азирафаэль выудил из своей кожаной сумки досье и сверился, четырежды пройдясь по нему целиком, а потом, с едва ли не Эйнштейновским восторгом, прокричал: — Ты Кроули! — казалось бы, чего такого?.. — А здесь КроВли! Документ легетивен! И, кроме этого, ты невиновен, поэтому мы сейчас же обратимся к этому вашему Вельзевулу, я подтвержу некоторые факты, подпишу пару документов, а дальше… — он, замечтавшись, забыл закончить фразу. — Ты свободен. Как птица, которую выпускают из клетки. «И это конец?», спросил себя Келли, однако вспомнил «Мы обещали». Наобещали столько и такое, что вот — казалось далёким и парящим в облаках, а вот — было почти у них в руках. Как та шутка с монеткой на верёвке. Возьми, подумай, что она твоя, а на тебя тотчас же выйдет охотник.

***

Вельзевул не был против, то есть, посмотрел все эти бумажки мельком, потом на «голубков» и со словами «Как же вы меня бесите», поставил печать о досрочном выпуске из колонии, протянул волокиту обратно и проводил их до выхода, вслух надеясь никого из них никогда здесь больше не увидеть. Азирафаэлю хотелось прилечь на него, говорить, очень много говорить «Ты здесь, ты рядом, мы вместе, всё закончилось», прижимаясь к нему и втягивая запах его чёрной одежды. На деле они расселись по противоположные стороны на заднем сидении и не проронили ни слова. Оливер, да, всё же дождавшийся истечения четырёх часов, также ничего не говорил и ехал сама угрюмость в грозной тишине без единой ноты. Пошёл дождь. Вдарившая в электровышку прямо со стороны Азирафаэля гроза заставила его пугливо отпрыгнуть ближе к Кроули, задев своей спиной его руки. Сидел он всё также престранно и раскидисто. Не нужно было слов, хотя нет, нужны были, но Келли смотрел так, что всё было почти точно ясно. С этой теплотой и полным отсутствием нервозности, доверием, лёгкой усталостью. Он не спрашивал, не извинялся, когда с осторожностью подбился под бок рыжего, а тот просто погладил по спине и положил свою голову поверх «пасторской». — Знаешь, я так и не понял, какому именно Богу ты за меня молился, — проговорил Энтони и его голос покрывал собой как патока тревогу от гроз и встречной полосы напротив. — О, дорогой мой, Бог един, — он не замечал фар грузовика, бьющих в лицо злостно поморщившегося таксиста. — О мой Бог, так я ведь даже не спросил, во что ты веришь… Так какой религии придерживаешься ты? Оборванный наполовину флаг горел на ослепительном свету и колыхался, прогибаясь под массой воздуха. — Вы моя религия, отец, и я не против исповедаться, быть может, через час, а может, два, — Азирафаэль спрятал довольное, счастливое и смущённое лицо, уткнувшись ему в шею. Оливер выжал газ до ста километров, двигатель взревел, он бы вот-вот наехал на фуру, если бы не… — Миллер, мать твою, зачем ты это сделал?! Вернись, блять, иначе я отдам бомжам все твои вещи, сожгу квартиру, а потом сопьюсь в «Линдси», слышишь? Перезвони мне, если ты ещё не разбил машину или не в самолёте, я скучаю… Эй, это Кайл, — Заткнись, Кайл, это мой телефон! Это Оливер Миллер, оставьте сообщение или нет, дело ваше, а вот, сигнал, слово «сигнал» и есть сигнал, поняли?  — автоответчик смолк. Миллер вывернул на свою полосу и сбавил скорость. Включил радио, даже не классику на диске, а просто так, чтобы не слышать клиентов и перестать так напрягать мозги. Кроули видел его ломку, видел всё, но знал, тоже увидел, что тому есть, для чего жить. Почему не вскрыться, не разбиться, не сгнить в тюремной камере. «Кайл🐻, 18 неотвеченных сообщений» высвечивалось на экране заряжающегося при ста процентах телефоне. Люди все чего-то боятся. Страх — это то, что заставляет идти на крайние меры, а иногда — просто идти.