Бутовский полигон или прямая дорога на эшафот

      Наступающий ноябрь активно вступал в свои права, набирая обороты. Легкие ветровки сменились осенними куртками и теплыми пальто вместе с шарфами, замотанными по уши, и шапками, постоянно забываемыми в общественных местах. Зимняя сессия была не за горами, поэтому холодные вечера я проводила в компании учебников и конспектов, заранее даже не подозревая, что меня ждет впереди. Былая неприязнь к предвзятому историку сохранялась и по сей день. Он из раза в раз смерял меня презрительным взглядом, а я же в свою очередь отвечала взаимностью. В общем, противостояние продолжалось. Алина лишь печально вздыхала, не понимая даже, почему мы на дух друг друга не переносим. Я старалась об этом не думать. Первой парой шла злосчастная история. С самого утра в мою и без того шальную голову закралась мысль прогулять любимый когда-то предмет, но подруга, как благоразумная особа, не дала мне этого сделать. Поэтому мы благополучно попали на модульную работу по шестнадцатому веку, черт бы ее побрал. Войдя в аудиторию и уже собираясь скрыться за последней партой, меня окликнул баритонный голос невыносимого препода. — Стоять! Куда это ты намылилась, Бахметьева? Первый ряд заслуженно твой, — в голову закрадывались мысли, либо напомнить Князеву, как меня зовут, либо сменить фамилию, которую из его уст я слышала чаще, чем от кого-либо. Алинка, как самый верный друг, не стала кидать меня, поэтому со вздохом усевшись прямо перед трибуной, мы начали решать модуль. История была моим любимым предметом в школе, на первом курсе в вузе, но после прихода этого особо-одаренного индивидуума, я благополучно положила большой и толстый на весь ваш Древний Рим. Ответы в бланке ставились на автомате, даже не задумываясь. Мне было откровенно по барабану, что я получу за эту предательскую работу, потому что именно в этот момент я руководствовалась не здравым смыслом, а глупыми наваждениями — лишь бы насолить Князеву. Я заранее знала, что за успеваемость потока кураторам, в том числе и ему, доплачивают премиальные. Мне не хотелось его лишить этих злосчастных денег, мне хотелось, чтобы от наглого и самоуверенного типа не осталось и следа. — Пономарев! Ты в курсе, что у вас с Румянцевой разные варианты? — раздавалось между рядами. — Лукьянова, телефон на стол, живо, — командует Князев. Из разных углов аудитории разносятся тяжелые полувздохи. — А я вас предупреждал. Надо было пары посещать, а не по барам шастать и с девочками развлекаться, правда ведь Пономарев? — Пономарев лишь жалостно скулит, хмурясь. Даю руку на отсечение, что он тоже был бы не против начистить симпатичную морду преподавателя. — Кто написал — свободен. Я в эту же минуту срываюсь с места, бросая Алине что-то вроде «подожду тебя снаружи», кладу модульную на деревянный стол Егора, чтоб его, Романовича и выметаюсь в прохладный пропахший сыростью коридор. Пульс восстанавливается до определенного момента, пока меня не перехватывает староста потока, сдавшая работу самой первой, и не просит после пар зайти к историку на кафедру, с которой я только что вырвалась, за подписями. Предвкушение яростной полемики током дергалось по нервам, заставляя меня ненавидеть тот день, когда я решила перейти на историко-краеведческое направление. Пары закончились в четвертом часу, но я почти была уверена в том, что этот альфа-самец все еще заседал в своем логове, никого не впуская и никого не выпуская. Хотя, может, и чересчур утрировано. — Можно? — боязливо стучусь я, внутри слабо подкипая гневом, при том — ничем не подпитанным. Серые глаза врезаются в мое и без того недовольное лицо, которое наверняка выражает всю смесь эмоций, бурлящих внутри. Князев собирается домой, складывая толмуты в солидный кожаный портфель. Пижон, ей-богу. — А, Бахметьева. Я уже ухожу, чего хотела? — напяливает черное пальто, следом взъерошивая смоляные волосы в творческом беспорядке. Неосознанно хмурюсь, отступая на шаг назад. Странное ощущение покоится в области солнечного сплетения, царапаясь. — Меня к вам староста за подписями заставила идти, — фыркаю. — Прям уж-таки заставила, — лукаво хмыкает, вставляя в зубы сигарету. Движется медленно, но уверенно. Я застываю в дверях, но не надолго. Историк своим напором посылает мне мысленный сигнал выйти в коридор, после чего захлопывает дверь на кафедру, оставляя меня без пресловутых подписей. — Именно. — Слушай, Бахметьева, — он решительно направляется к выходу из института, почему-то решив, что я пойду за ним. Но я, как ни странно, иду, — твои родители совсем тебя со старшими разговаривать не учили? — мы наконец выходим из здания, и преподаватель тут же закуривает одной рукой свои дешевые сигареты. Упоминание о родителях пощечиной бьет наотмашь, больно отзываясь в сердце и собираясь комом слез в горле. — А вас со студентами будто бы учили.. Егор Романыч странно на меня косится. Я покачиваюсь с мысков на пятки, задумчиво разглядывая мокрый грязный асфальт с россыпью гнилых листьев, истоптанных под подошвами грубых ботинок. Неожиданно в поле моего зрения появляется протянутая пачка сигарет с соответствующим «кивком предложения». Гуманно отказываюсь, коротко бросая «не курю». Егор лишь безразлично пожимает плечами, запихивая пачку в глубокий карман пальто. — Бахметьева, подписи меня сейчас интересуют в последнюю очередь, тем более, что я их оставил дома. Я, конечно, понимаю, что у нас с тобой не лучшие взаимоотношения, но это совершенно не означает, что на мой предмет можно забивать. Ты видела свою модульную? Двадцать решенных процентов из ста — это, по-твоему, нормально? — преподаватель вступает в гневный монолог с самим собой, а я наслаждаюсь его напускным раздражением с расслабленной улыбкой на лице. Сложно, конечно, было назвать преподавателем того, кто имеет до неприличия нахальный вид и дьявольский огонек в темно-серых глазах. Даже сейчас, в каком-то смысле, отчитывая меня, он словно игрался наперевес со здравым смыслом и непоколебимой уверенностью в собственной правоте и важности сказанных слов. — Я не собираюсь бегать за тобой перед зачетом, мы не в школе в конце концов. Но учти, когда встанет вопрос о твоем отчислении, я слова не пророню, — он докуривает сигарету и тушит бычок подошвой, снова поднимая глаза на мое расслабленное лицо. — Значит так, Бахметьева, — он достает из портфеля ручку и какой-то помятый листок. Зажимая колпачок между зубов, Князев что-то быстро записывает ровными острыми буквами, следом отдавая записку мне, — сегодня в восемь я жду тебя у себя на дополнительные или, не знаю, как угодно это называй, но чтоб была вовремя. Подписи отдам, заодно. — Егор Романович, но. — Бахметьева! В восемь. По адресу. Все, бывай, у меня еще дела поважнее есть, — мужчина сбегает по ступеням вниз, направляясь к воротам. — Егор Романыч, — уже громче окликиваю его я. Он поворачивается, шумно выдыхая, и раздраженно смотрит на мое по смешному нахальное лицо, — а вы всех студенток домой приглашаете? — приходится прикрикивать, чем вызываю озабоченные взгляды со стороны и один откровенно ахреневающий — из-за ворот. То-то же. Князев потирает переносицу, закатывает глаза и быстрым смелым шагом направляется к автобусной остановке. Самодовольно хмыкаю, покручивая в руке смятый листок с адресом преподавателя. Чуть позже осознаю всю комичность ситуации — компанию на вечер мне составит мой двадцативосьмилетний преподаватель по истории, которого я на дух не переношу.