Your heart fits like a key
25 июня 2019 г., 23:36
Надкусанное с двух сторон яблоко одиноко валяется на прикроватной тумбочке.
Упершись локтями в матрас около головы Азирафаэля, Кроули почти хрипит, стараясь одновременно отдышаться и втянуть в себя как можно больше любимого запаха. Вот уже десять минут, как они лежат вот так, и, по сути, за всё это время не произошло ровным счетом ничего. Единственными, кто начал стонать, стали мышцы плеч, затекшие в напряжении без движения.
Азирафаэль молча обвивает его шею руками и прикасается губами к мочке уха. Вниз по позвоночнику сыплется ледяной песок, но Кроули остается неподвижным. Как и ангел.
— Я надеюсь, ты делаешь это не из-за того, чтобы добраться до моей спины и нахимичить там что-то свое, белокрылый провокатор? — сдавленно шепчет Кроули, притираясь щекой к горячей коже Азирафаэля.
— Не тебе меня в этом упрекать. Я же правда хочу узнать о тебе больше и помочь, если смогу и чем смогу.
— «Я же правда…» — передразнивает Кроули, отстраняясь. Раф неохотно выпускает его из объятий. — Как будто я тебе не верю. Ты же врать не умеешь, ромашка. Совершенно. Физически не можешь.
Азирафаэль пожимает плечами, а Кроули садится на кровать спиной к нему. Слышится шорох, и теплые, слегка подрагивающие ладони ангела ложатся ему на лопатки.
— Кто сделал это? — голос Азирафаэля скачет из тональности в тональность, неуверенные прикосновения кажутся легкой дымкой, стелющейся к разгоряченной влажной коже.
— Тебя интересует обобщенность или конкретика?
Ангел молчит.
— Мне сказали, что ты просто лишился крыльев… Я не думал, что это было и остается столь болезненно для тебя, — наконец потрясенно шепчет он.
— Нельзя создать что-то, а потом, просто щелкнув пальцами, лишить его части тела. Это все равно что пытаться заставить человека замолчать словами. Эффективнее всегда было просто отрезать язык, — Кроули поводит плечами с непривычки и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, садится на кровати лицом к Азирафаэлю. От увиденного у того опустились плечи, и в глазах открылась настоящая черная бездна. — Что касается тебя… Они не могли сказать всё как есть, это очевидно. Ты не видел бунта. Ты не видел падших. Ты не присутствовал при «наказании» — тебя просто ещё не сотворили. Из тебя просто слепили то, что было нужно. Так делали все и всегда. Да, кстати это всё сказки про то, что у демонов черные крылья. У меня никогда не было черных крыльев. Они были белыми до того самого момента. Они бы и остались белыми. Даже эти жалкие обрубки до сих пор белые — под слоем запекшейся крови.
Внезапно Азирафаэля начинает трясти.
— Ты шесть тысяч лет гоняешь с ними по земле и испытываешь мучительную боль?..
— А ты как думаешь?
— Я думаю, Кроули, что найду способ избавить тебя от этого, — обычно ангелы в гневе бывают смешны, но Азирафаэль, закусив губу, смотрит очень серьёзно, и Кроули вдруг испытывает страх божий.
— Знаешь ли ты, что причиняешь мне боль уже только своей осведомленностью о них? — горько усмехается он, чувствуя, как тяжело бьется сердце.
Что-то мягкое и теплое касается его щеки, и оба погружаются в темноту. Знакомое до боли в лопатках чувство защищенности, которое в последний раз он испытывал на Эдемской стене, когда они вдвоем наблюдали за Адамом и Евой, которые уходили всё дальше в пустыню с пламенным мечом в руках… Азирафаэль поднял тогда над ним своё крыло, укрывая от дождя. Именно в тот момент Кроули впервые почувствовал это заботливое тепло и как будто невзначай прижался к ангелу боком.
А теперь он сидит под плотными куполом белоснежных перьев, и дыхание Азирафаэля оседает у него на лице.
— Ты решил сегодня довести меня до импотенции в судорогах вследствие непрерывного возбуждения и одновременно с этим — воздержания? — шипит Кроули, стискивая в пальцах ткань рубашки на груди ангела. — Ты у меня доиграешься, Рафаэлло, мое терпение лопнет в конце концов, я сорвусь, и ты, вполне вероятно, пожалеешь об этом очень быстро.
Глаза Азирафаэля сверкают в темноте, как искры, летящие от обугленных поленьев, что не совсем характерно для его взгляда.
— Хватит уже решать за меня, о чем я буду жалеть, а о чем не стану, — выдыхает он, наклоняясь ближе. — Просто сде…
Кроули резко подается вперед, прижимаясь к его губам. Он не шевелится и, кажется, затаил дыхание, ожидая реакции ангела, его молчаливого согласия. Азирафаэль приоткрывает рот и мягко прикусывает его верхнюю губу.
***
Дрожащими пальцами Кроули достает из пачки сигарету и вновь переводит взгляд на ангела, мирно посапывающего совсем рядом. Щелкнув пальцами, он поджигает кончик, но почти сразу резко встает и, подойдя к окну, выкидывает сигарету в форточку. Кроули бьет дрожь, а кончики пальцев болезненно пульсируют, будто кто-то вонзает под кожу тонкие иглы с периодичностью в какую-то долю секунды. Азирафаэль так и не дематериализовал свои крылья. Белоснежной волной они укрывают его обнаженное тело и даже немного свешиваются с кровати. Кроули пристально разглядывает безмятежно спящего ангела, и каждая черта вызывает обрывочные воспоминания: изгиб шеи, мышцы плеч, ухоженные руки и пальцы, пальцы, пальцы… Кроули трясет головой, чувствуя, как приподнимаются коротенькие волоски на загривке, и выходит из спальни. Судя по фонарям за окном, уже около трех ночи. Не верится, что всё самое важное из произошедшего сегодня умудрилось уместиться в каких-то пять-шесть часов. Это поражает до глубины души и рождает сомнения. Может, это всё просто сон? Но самое странное то, что Кроули ещё не определился — хороший это сон или кошмар. Звук льющейся воды с треском разрывает тишину, как тонкую, ненадежную материю. Кроули склоняется над раковиной и сует голову под ледяную струю. Волосы моментально прилипают к вискам, а приятные мурашки разбегаются по телу. Ощущение реальности немного усиливается, однако чувство страха и беспокойства не покидает. Предметы вокруг обретают привычную четкость, но она какая-то наигранная, картонная. Будто весь мир вокруг очень искусно притворяется. Кроули закрывает глаза, и тут же ему в голову ударяет кровь: перед ним снова встает образ Азирафаэля в обрамлении изящных перьев. Кроули не понимал, почему тогда, в парке, попросил его показать крылья, но теперь осознание тяжелым обухом бьет по затылку — зависть. Кроули завидует. Он завидовал всегда, но именно сейчас у его зависти появился голос. Она стоит совсем рядом: совершенно босая, в багряном платье, на котором кое-где можно с легкостью различить очертания рваных дыр, словно она пробивалась через густые заросли терновника. На исцарапанных руках у нее ярко-алые перчатки, будто она по запястья окунула их в свежую кровь. Кроули делает большой шаг назад, но Зависть визуально не отдаляется. Тонкие искусанные губы подрагивают в жалостливой улыбке. — Привет, Кроули, — фамильярно здоровается она. — Давно не виделись. Вернее, ты давно меня не видел. — Третья, — Кроули бессильно опирается о столешницу, судорожно размышляя о том, кто она на самом деле: одна из Семи Смертных Грехов или просто неприятная галлюцинация. — Так вы ещё существуете. — Пока существуете вы, — она подразумевает все сущее — людей, демонов, ангелов, всех. — Существуем и мы. Такие уж скучные причинно-следственные связи со всеми их вытекающими. — И что тебе нужно? — Мне? — она изумленно поднимает темные брови, но продолжает непринужденно улыбаться. По лицу ее скользит тень. — Ты совсем меня позабыл. Мне не нужно ничего. Я здесь, чтобы ты вспомнил, что нужно тебе. — Я не нуждаюсь ни в чем, я счастлив, — Кроули напрягается всем телом, будто ждет атаки, хотя прекрасно знает, что ни один из Семи не способен навредить физически. Они никогда не станут убеждать тебя в том, что хорошо, а что плохо, они не будут тащить тебя за шиворот на сторону своих убеждений. Их задача — дать тебе пищу для размышлений. — Неужели? — она хищно улыбается и, приблизившись, почти касается его лица ледяными пальцами. Кроули не чувствует прикосновения — она не может его коснуться, — но он ощущает холодок на своей коже, будто неприятный сквозняк. — Ты счастлив, потому что вы наконец-то по-настоящему вместе, впервые за такое душераздирающе-огромное время? Кого ты обманываешь, мой дорогой? Он же совсем не понимает твоей боли. Он никогда её не поймет. — Замолчи, — шипит Кроули, делая шаг вперед и стискивая зубы до боли в висках. — Что ты здесь забыла, тварь? Я не нуждаюсь в твоих советах! — Если бы не нуждался, меня бы здесь не было, — Зависть складывает изящные пальцы в кровавых перчатках вместе и, словно фокусник, вытягивает из воздуха тонкую, золотую… — Убирайся! — позабыв о том, что в соседней комнате безмятежно спит его ангел, орёт Кроули и делает ещё один шаг в сторону Третьей, в надежде на то, что она исчезнет, но лишь пролетает сквозь её бесплотное тело и, споткнувшись, падает на колени. Зависть снова приближается к нему и, присев рядом на корточки, с понимающей улыбкой заглядывает в глаза. — Запомни, он никогда не поймет тебя, если не испытает это сам. Никогда. Но это только твой выбор. Я всё же оставлю её здесь, на столе. Рано или поздно ты поймешь, что я права. Я всегда права. Когда Кроули подрывается, чтобы высказать ей всё, что он о ней думает, Зависть уже исчезла. Мышцы не слушаются, но Кроули все же заставляет себя посмотреть туда, где на столе лежит, слабо поблескивая, та самая гаррота, которой его лишили крыльев. Боль возвращается, но он, как будто не чувствуя её, разворачивается на пятках и буквально вылетает из комнаты. Азирафаэль даже не думал просыпаться от шума. Скорее всего, подумал Кроули, всё это происходило не совсем в реальности. Поэтому все декорации сразу показались ему картонными. Да, это просто была галлюцинация. Ничего больше. Грудь Азирафаэля мерно вздымается и опускается, а на губах — едва заметная полуулыбка. Кроули становится по-настоящему тошно. Его раздирают гнев, недосказанность, жалость к себе, зависть, желание быть понятым, боль в спине становится просто невыносимой… Крылья Азирафаэля все так же укрывают его, будто шапкой снега на вершине горы, будто белыми барашками на гребне волны, и Кроули вдруг понимает, как он их ненавидит: от самого чувствительного основания до кончиков маховых перьев. Кроули молча поднимается и возвращается на кухню. Пальцы опасливо накрывают тонкую золотистую гарроту, лежащую на столе…***
Азирафаэль открывает глаза. Тень от длинных ресниц падает на кожу нечеткими акварельными мазками. Тело непривычно болит. Сквозь задернутые темно-зеленые тяжелые шторы пробивается яркий утренний свет. — Доброе утро, ромашка, — запах свежезаваренного кофе приятно щекочет ноздри, и Азирафаэль поворачивает голову на голос, довольно щурясь. — Я тут немного подсуетился, — неловко сообщает Кроули, указывая на широкую плоскую коробку, лежащую на кровати. — Пахнет просто восхитительно, — Азирафаэль с приятно-удивленной улыбкой принимает пузатую чашку с кофе. — Раф? — Раф, — серьезно кивает Кроули, пристально вглядываясь в глаза ангелу. — Что такое? — Ты ведь не собираешься убегать от меня и твердить, что все произошедшее вчера — ошибка? — Пока у тебя есть кофе и пицца на завтрак — нет, — тихо смеется Азирафаэль и, подавшись вперед, оставляет невесомый поцелуй на носу друга. Кроули некоторое время изумленно таращит глаза, но потом, будто очнувшись, хватает правую руку ангела и, поднеся к губам, чувственно целует внутреннюю сторону ладони, прикрыв глаза. — Что это? — Азирафаэль непонимающе моргает, разглядывая пальцы своей правой руки. — Так, просто безделушка… — Но ведь смертные… — Да, да, — закатывает глаза Кроули. — Так делают только смертные, я знаю. Просто… Мне вдруг захотелось подарить тебе его. — Оно очень красивое, — завороженно разглядывая свою ладонь, шепчет Азирафаэль. — Сам сделал, — гордо приосанивается Кроули и вдруг понимает, что от этого движения его не пронзает резкая боль. Недоверчиво хмурясь, он оглядывается через плечо, но, не в силах увидеть, что там, просит ангела посмотреть. Азирафаэль едва не роняет кружку от удивления — там, где должны быть почерневшие костлявые обрубки, в спину вгрызаются два рваных шрама. И ни следа изуродованных крыльев. Быть может, чтобы победить боль, следует принять свое прошлое и победить сильнейший из пороков (становиться святым вовсе необязательно). Важно понять, что твоя боль — только твоя, и делиться ею с тем, кто тебе дорог может быть опасно. На развилке «заставь-брата-меньшего-понять-трагедию-твоей-жизни» есть всего два пути, и только тебе решать, куда сворачивать. А пока – ангел и демон, сидя на кровати, попивали горячий раф и оживленно разговаривали, думая про себя о том, насколько сущности влияют на них и — одновременно — друг на друга. Кроули тряс головой, не веря в произошедшее, а Азирафаэль то и дело искоса бросал быстрые и очень счастливые взгляды на кольцо, скромно поблескивающее у него на пальце. Это было очень необычное кольцо: не отлитое из золота, какие дарят друг другу смертные, вступая в брак. На нем не было драгоценных камней или тяжелых, витиеватых узоров. Кольцо было очень изящным и легким, будто искусно сплетенным из тонкой золотистой проволоки.
