Hurts like hell

      В плане жизненных устоев и мировоззрения Азирафаэль был вполне лабилен, и Кроули считал это несомненным плюсом. В то время как такие закостенелые святоши как Гавриил, Михаил, и иже с ними, были способны только твердить о «непостижимом божественном замысле» как заведенные, Азирафаэль мог быть скептичен, подвергая все тщательным раздумьям и анализу. Он восхищался человеческими научными работами, в перерывах между вечными классиками внезапно начинал читать Ричарда Докинза или Стивена Хокинга. И, хотя само его существование отрицало половину приведенных в этих книгах доводов, Азирафаэль относился к прочитанному с большим уважением, тщательно отбирая из общей массы текста заинтересовавшие его отрывки. Информацию, получаемую из подобных книг, он мог выплеснуть на собеседника в любой подходящий или неподходящий момент, и стоит ли говорить, что самой частой его жертвой становился Кроули.              Вот и сейчас, спустя пару бутылок «шатонёф-дю-пап», Азирафаэль внезапно ударился в размышления о духовном, а так же, почему-то, о черных дырах.              — Люди стараются отрицать существование Бога, и у них, пожалуй, есть на это право. Господь способен показать себя так, чтобы уверовали абсолютно все, но он этого не делает…              — Вот именно, Раф, — Кроули заглядывает внутрь бутылки через горлышко. — Смутных намеков, похожих на случайности, недостаточно. Девочка вдруг начинает биться в припадке рядом с собором? Варианта два: либо в неё вселился дьявол, либо она эпилептик. Вместо того, чтобы вызвать скорую, её начинают обливать святой водой из кадила. Девочка умирает, но все верят, что изгнали беса. Хотя вселяться в человеческие тела для нас абсолютно контрпродуктивно. А потом, когда настанет Конец Света, они разделят их на две части, и бо’льшая часть отправится в преисподнюю только потому, что не уверовала достаточно слепо, как этого хотят Небеса.              Выдав эту тираду, Кроули удивленно замолкает. Обычно треплется Азирафаэль, но сейчас что-то пошло не так.              — Я всегда думал, что черные дыры похожи на огромные зрачки, постоянно сужающиеся и расширяющиеся, — непонятно к чему вдруг говорит Азирафаэль.              — Жаль, что мои зрачки не похожи на черные дыры, — цыкает Кроули, размышляя о том, что, если бы это было так, Азирафаэль проявлял бы к нему намного больше интереса.              — Черные дыры, так же, как и зрачки, поглощают свет, — задумчиво продолжает ангел и, переводя взгляд на Кроули, выразительно и изящно наклоняет голову.              — Не заставляй меня это делать, — недовольно фыркает тот, скрещивая руки на груди и устраиваясь в кресле поудобнее. — Ты уже видел мои глаза тысячу раз.              — Неправда, все твои образы без солнцезащитных очков я могу пересчитать по пальцам правой руки. — Азирафаэль мягко улыбается, а Кроули никак не может взять в толк, почему именно по пальцам правой руки, на ней что, число пальцев отличается от числа пальцев на всех других руках? — К тому же, ты тоже видел мои крылья однажды.              Последнее предложение заставляет Кроули внутренне ухмыльнуться. Ангел-шантажист это что-то новенькое. Вы только посмотрите, чье воспитание решило проклюнуться…       Закатные лучи пронизывают пространство между ними, ловя в себя едва заметные солнечные пылинки. Нежный апельсиновый цвет заливает собой потертые обложки книг и стекает на пол золотистыми водопадами. Обычно он не пьет белое вино, но сейчас его бокал сверкает как добротный кусок янтаря, и Кроули, поднеся руку к лицу, снимает очки, думая о том, как выигрышно засверкают его глаза в закатном свете…              Азирафаэль некоторое время не отводит взгляда, жадно следя за каждым движением друга, за каждой искоркой, вспыхивающей около зрачков ярким огоньком.              — Не боишься, что тебя тоже поглотит? — насмешливо замечает Кроули, чуть подаваясь вперед и опершись локтями о свои колени. — Черные дыры и всё такое. Ты же свет в некотором роде.              Азирафаэль молча поднимается из кресла и, сначала ослабив бабочку на воротнике, стягивает её вовсе. Кроули слегка поводит лопатками, вызывая отрезвляющую боль, и щелкает пальцами. Жалюзи на окнах дьявольским образом оказываются закрыты, и комната погружается в мерцающую темноту. Азирафаэль кладет аккуратно сложенное пальто на подлокотник кресла и расстегивает жилетку, которую, к слову, Кроули просто терпеть не может: светлые оттенки и так сильно полнят ангела, так еще и его дурацкий дресс-код-при-всем-параде-с-жилеткой-и-пальто-сверху…              Вышеупомянутая мягко ложится на тот же подлокотник, а пальцы Азирафаэля тянутся к верхним пуговицам рубашки. Кроули с трудом удерживается от того, чтобы не подорваться с кресла и не ускорить процесс медленного обнажения верхней половины тела ангела. Мелкие пылинки звенят в гробовой тишине. Шорох ткани переплетается с запахом старых страниц и ароматом одеколона. Расстегнув рубашку, Азирафаэль поворачивается спиной и расслабляет руки, позволяя ей соскользнуть на пол.              Крылья появляются почти сразу. Они просто вдруг заполняют собой пустое теплое пространство белоснежной массой.              Кроули поднимается из кресла и протягивает руку, чтобы коснуться ближайших маховых перьев. Они очень жесткие и крепкие. Пальцы аккуратно гладят слегка подрагивающие крылья, а мышцы на спине и плечах Азирафаэля напрягаются от прикосновений.       У Кроули нет впечатления, что крылья вросли в спину ангела, как было с ним самим. Наоборот, они очень привычно и органично растут из спины. Не выглядят безобразно или неестественно: изгиб лопаток изящно переходит в пушистое от мелких перьев основание крыла. Азирафаэль как будто сошел с икон… Не тех безобразных, которые малюют сейчас — примитивные черты лица, обратная перспектива, уродливые пропорции, а с икон-картин Леонардо да Винчи или Рафаэля Санти. Эти художники определенно знали толк в неземной красоте, а Азирафаэль, пожалуй, связан с Возрождением в большей степени, чем сам Иисус Христос. Перья кажутся искусно выточенными из белого мрамора, и пальцы Кроули невольно касаются основания идеально сбалансированного крыла.              Азирафаэль вздрагивает и, обернувшись, неловко смотрит через плечо, в то время как Кроули наклоняет голову и нежно касается губами тонкой кожи между лопаток. Слышится выдох, чем-то похожий на стон, и Азирафаэль зажимает рот ладонью, вытаращив глаза. В следующее мгновение крылья исчезают, а вокруг становится слишком пусто. Кроули успевает оставить мягкий поцелуй у основания его шеи, прежде чем Азирафаэль развернется к нему лицом, яростно сверкая глазами.              — Что ты…              — Прости. Не смог удержаться. Вспомнил свои собственные, — автоматически бросает Кроули заготовленный давным-давно ответ. И, не удержавшись, возбужденно продолжает: — Как будто ты удивлен, ангел!              Ну все, теперь плотину прорвало и поток не остановить…              — Да не то, чтобы очень, — Азирафаэль с вызовом смотрит ему в глаза. Интересно, думает Кроули, что сейчас творится с моими зрачками?              — «Не то, чтобы очень»? — передразнивает его демон, прищуриваясь. — Прости, конечно, но я определенно буду жаловаться твоему начальству, потому что искушать у тебя получается похлеще моего! Ты, похоже, не по ту сторону баррикад оказался, ангел мой распрекрасный!              Азирафаэль раздраженно сдергивает с подлокотника кресла свою рубашку, но Кроули ловко отбирает её.              — Позволь, я помогу, — ехидно предлагает он, расправляя ткань дрожащими пальцами, и вручает обратно ангелу. Тот принимает рубашку и набрасывает её на плечи, не торопясь, впрочем, застегивать пуговицы. Кроули досадливо цыкает и подхватывает с журнального столика свои очки, крутанувшись на пятках на сто восемьдесят градусов.              — Кроули? — очень тихо и настороженно.              Кроули, до этого с деланным интересом разглядывавший корешки книг на многочисленных полках, поворачивает голову к другу и сталкивается с холодным взглядом. На какое-то мгновение всё внутри умирает, но после этого горячая ладонь ложится на шею обжигающим клеймом, и Азирафаэль притягивает его лицо к своему.              Поцелуй получается очень смазанным и непонятным: каждый думает о своём, и два рода мыслей сталкиваются как две полноводные реки. Острые, стеклянные брызги и противоборствующие волны размывают берега до неузнаваемости — какое-то глупое соперничество стихий. Для того чтобы реки успокоились, договорились и, наконец, поделили между собой одно русло, требуется как минимум полминуты.              Кроули обхватывает ладонями лицо Азирафаэля, а пальцы ангела скользят вверх по его шее и сжимают волосы на затылке. Кожа головы немеет от этой грубой нежности, и Кроули уходит от поцелуя, уткнувшись носом в основание бледной шеи и прерывисто дыша. Запах слегка влажного тела пьянит и окутывает мысли мутной пеленой. Азирафаэль кусает губы, блуждая ладонями по его шее, плечам, спине…              — Что это?.. — удивленно, заинтригованно, тихо.              Кроули резко отпрыгивает на другой конец комнаты, чуть не сбив уйму книг с письменного стола. Черт, черт, черт, че-е-ерт!!! Азирафаэль смотрит на него ошарашенно и будто слегка разочарованно.              — Не твое дело, Раф! — грубость срывается с губ прежде, чем мозг успевает подвергнуть слова необходимой цензуре. Ангел бледнеет: живой румянец скатывается с лица и обнаженных ключиц как акварель, размытая водой. Кроули хочется забить себя до смерти ближайшей энциклопедией: — Стой! Прости! Пожалуйста! Это очень личное, ты не должен был об этом…              — Это было похоже на…              Теперь становится понятно, почему Азирафаэль так побледнел. Кроули закрывает лицо руками и глухо воет, чувствуя, как подгибаются от разочарования колени.              — Просто забудь об этом, умоляю!.. Это так унизительно… Как я хотел бы, чтобы их не было! Ни крыльев, ни кровоточащих обрубков, ни Небес, ни Ада, всё это полнейшая отвратительная херня! КАК ЖЕ Я НЕНАВИЖУ ЭТО!              — Кровоточащих обру… — Азирафаэль, кажется, готов прямо сейчас грохнуться в обморок. — Это… Это осталось от твоих крыльев?.. Но ведь…              — Давай об этом в другой раз, — раздраженно огрызается Кроули. — На Небесах не говорят в кровавой прозе, да и я сейчас не слишком хотел бы её затрагивать.              — Я вовсе не собираюсь затрагивать эту тему, — непривычно настойчивым тоном заявляет ангел, с жалостью глядя на друга.              — Не надо щенячьих глаз, ромашка.              — Я просто хотел бы понять, на что эта тема похожа. Может, позволишь взглянуть на неё под другим углом?              — Не сегодня, Рафаэлло, — Кроули устало опускается на край стола. — Они так безобразны по сравнению с… твоими крыльями. Я до последнего надеялся, что тебе не придется их видеть.              Разумеется, Азирафаэль до этого момента и не подозревал о том, как именно Кроули наказали Небеса. Возможно, ему сказали что-то вроде: «Его крылья просто дематериализовались (ведь это слово отлично подходит для того, чтобы запудрить кому-то мозг), мы пнули его под зад и он, описав красивую параболу, свалился аккурат в котел с кипящей серой, где ему и место»              — Мне говорили…              — Я знаю, что тебе говорили. Я прекрасно знаю, солнышко. Их тоже можно понять — репутация, всё такое…              — Это ужасно, — Азирафаэль делает неуверенный шаг вперед, неосознанно проводя самыми подушечками пальцев по корешкам книг на стендах.              — Ой, поверь мне, я даже отчетливо представляю себе, насколько. — Кроули, соответственно, делает два шага назад, настороженно наблюдая за всеми движениями ангела.              Оба неподвижно замирают, и Азирафаэль молчаливо сдается, понимая, что сегодня бороться уже бессмысленно. Кроули также молчаливо благодарен ему.              — Это был чудесный вечер, Раф. Спасибо за всё.              Дверь тихо закрывается за спиной Кроули.              

***

             Смотреть в зеркало через плечо на то, что осталось от его крыльев — не самое приятное занятие. Но разглядывать черные обрубки, похожие на два куска арматуры, уродливо торчащие из спины, было как сдирать с коленки корку запекшейся крови: больно, неприятно и мерзко, в конце концов, но ты, чёрт возьми, ничего не можешь с собой поделать.              Кроули с наслаждением опускается в ванну, и часть прохладной воды выплескивается через край. Представив себе, что погружается в святую воду, которая разъедает его плоть, словно щелочь или кислота, Кроули закрывает глаза и мурлычет себе под нос детскую песенку с изрядно плотоядной интонацией. Желтая резиновая уточка умиротворяюще покачивается на водной глади.              Мягкая темнота застилает взгляд, а на внутренней стороне век то и дело вспыхивают сцены прошедшего дня. Будто обрывки обожженной фотопленки: черный лебедь, тускло поблескивающее кольцо на пальце Азирафаэля, светлые взъерошенные волосы, потертые обложки книг, янтарный свет, пронизывающий комнату, пальто, бабочка, рубашка… Белоснежные крылья.              Кроули сползает вниз и с головой уходит под воду, обняв колени и позволяя приятной прохладе поглотить его полностью. Вот бы не выныривать уже никогда. Чувство полнейшей отрешенности не приходит даже здесь, и память упорно продолжает подбрасывать в огонь трепещущие образы.              Может быть, стоило показать Азирафаэлю эту мерзость? Может, тогда он быстрее оттолкнул бы его, и на некоторое время наступило бы облегчение, исчезла неопределенность…              Кроули выныривает и приглаживает мокрые волосы ладонью. Вода вокруг окрасилась в нежно-розовый. Опять. Кроули снова откидывается на спину и закрывает глаза. Образ Азирафаэля никак не исчезает с внутренней стороны век. Он улыбается, бледнеет, смотрит испуганно, задумчиво заглядывает собеседнику в глаза, что-то шепчет. Кроули вдруг отдаленно слышит знакомый запах, и короткие волоски на загривке встают дыбом. Он шумно втягивает носом воздух и, чувствуя напряжение внизу живота, кладет голову на гладкий бортик ванной, как на подушку.              Какая-то ткань касается кожи, и Кроули трется о нее щекой. Проходит почти десять секунд до того, как Кроули резко шарахается в сторону и больно бьется затылком о кафельную стену: ещё одна изрядная порция воды переливается через край.              Азирафаэль ошарашенно моргает — от внезапного фонтана волосы и рукава рубашки намокли. Он сидел по ту сторону бортика и, сложив руки, сверху на них положил голову. Теперь же, когда Кроули обдал его холодной водой, он едва удерживается от того, чтобы не свалиться назад и цепляется за каменный изгиб бортика.              — Какого дьявола ты здесь… — начинает Кроули, вытаращившись на ангела.              — Мне показалось, что ты хочешь умереть. Я не могу допустить подобного, — серьезно обрывает его Азирафаэль. Водянистые глаза смотрят пытливо, и Кроули пробивает холодный пот.              — Что за глупости, ромашка, — бормочет он, запуская пальцы в мокрые волосы. — Я? Умереть? Ты никогда не думал о том, что я слишком самолюбив для этого дела?              — Самолюбив? — Раф хмурится, не отрываясь глядя в желтые глаза. — Мне никогда не казалось, что ты самолюбив. Несчастный максималист, но точно не нарцисс.              — Максималист? — Кроули приближается к лицу Азирафаэля. – Странно слышать такое от… тебя.              — Не хочешь повернуться спиной?              Кроули молча отклоняется назад и уходит под воду с головой. Ангел. Здесь. У него дома. Неужто решился на небольшое-ангельское-чудо и даже не побоялся получить выговор из Небесной Канцелярии? Определенно делает успехи.              Когда он выныривает, Азирафаэля уже нет в ванной комнате. Кроули испуганно хватается за бортик и перегибается через него, заглядывая, будто друг внезапно мог захотеть поиграть в самые быстрые и неинтересные на свете прятки. Благословляя всё на чем свет стоит, Кроули кое-как выбирается из ванной и, наскоро обтеревшись полотенцем и натянув черные брюки, выглядывает в коридор.              Азирафаэль тихо и вдумчиво разговаривает с растениями. Те довольно, внимательно покачивают листьями. Кроули взирает на эту картину со странным чувством удивления и разочарования.              — Эй, вы! — растения замирают на мгновение и начинают мелко-мелко дрожать. — А ну отставить разговорчики! Рафаэлка ничем не сможет вам помочь! На пару слов, ангел.              Кроули нравится называть Азирафаэля Рафаэлло, потому что его белые волосы и впрямь до изнеможения напоминают кокосовую стружку. Вторым любимым погонялом стало «Раф», и неспроста. Пальто Азирафаэля было цвета теплого топленого молока, а вот жилетка и брюки — светлого кофейного. Так что Кроули, не долго думая, окрестил его в честь пряного рафа, который пил не так часто, но с огромным наслаждением.              — Ты зачем пришел? Я чуть не убился об стену от страха! Головой думать надо…              — Позволь перевязать твои раны, — просто и честно просит эта ходячая кокосовая конфета.              — Не надо неуместного альтруизма, — закатывает глаза Кроули, подходя к Азирафаэлю вплотную и сжимая пальцами его подбородок. — Я в состоянии справиться со своими проблемами. И меня не интересует, какую версию произошедшего ты узнал на Небесах. Я не хочу, чтобы ты видел их. Я не хочу, чтобы ты трогал их. Если бы я мог сделать так, чтобы ты забыл о них, я бы сделал всё, чтобы так и было.              Жаль, самому никак не удается забыть об этих обрубках.              Большой палец так привычно скользит по нижней губе ангела, что Кроули почти не замечает происходящего. Азирафаэль закрывает глаза и осторожно прикусывает грубую подушечку пальца Кроули. Кровь бы бросилась в лицо, но у кровеносной системы сегодня свои планы, поэтому поезд эритроцитов поспешно отваливает со станции.              Пока Кроули, повергнутый в шок, стоит неподвижно, Азирафаэль мягко отстраняется и проводит рукой по лицу, будто пытаясь смахнуть невидимую липкую паутину.              Ну, сейчас он пустит в ход свое главное оружие, обреченно думает Кроули, чувствуя непривычную слабость в коленях.              — Либо ты показываешь мне то, что не хочешь показывать, либо я с тобой больше не разговариваю.              — Давай ты не будешь так горячиться, — сквозь зубы шипит Кроули, чувствуя очередной приступ боли. — Может, сначала перекусим? У меня где-то тут завалялось одно яблоко…