Die Ewigkeit beginnt heut Nacht

      Случайный бугорок, опрометчивый толчок, неловкий рывок, и карету легко-легко, точно детскую колыбель, качнуло в сторону. По крайней мере, так оно выглядело со стороны; ощущения наружные — тех, кто сидел внутри экипажа — были иными. Дружный пораженный и растянутый «ох» раздался в унисон, Вильма Вайс, нахмурившись, с приглушенным стоном склонилась вниз, к полу, и, ухватив кончиками пальцев шнурок небольшого ридикюля, слетевшего вниз, подняла его и вернула на отведенное место у себя на коленях; Хелена Вайс, мельком дрогнув, с силою врезалась спиною в мягкое сидение позади и неосознанно коснулась ладонью значительно пострадавшей при этом, как показалось, куафюры на затылке, знатно измявшейся за время дороги. Ее сестре посчастливилось куда меньше: Катарина Вайс, издав тихое шипение сквозь зубы, раскрыла влажные, подернутые пеленой усталости и сонливости, обыкновенно сияющие пронизывающей бирюзой и ныне посеревшие от душевной скуки, апатии и томления глаза и, недовольно хмурясь, распрямилась на сидениях, помассировала кончиками пальцев ушибленный при неожиданном вираже кареты лоб, которым фрейлейн доселе, пребывая в кратком забытье, опрометчиво жалась к стеклу окна экипажа. Наблюдая такое выразительное, как и все другое, что делала экспансивная фрейлейн, пробуждение пригорюнившейся, раздраженной младшей сестры, Хелена Вайс, сидевшая напротив, рядом с матерью, не могла удержаться от того, чтобы не выпустить все-таки облегченного выдоха из теснящейся в нетерпении груди. Уже более двенадцати часов длился бесконечный, мерещилось, путь в безызвестную таинственную будущую жизнь, уже перестали радовать и подбадривать благостные лучи сдержанного румынского солнца — сперва восходящего, затем — постепенно упадающего к линии горизонта; уже привыкли глаза, подобно тому, как человек в силу его природы привыкает ко всему, к сменяющимся живописным пейзажам за окнами кареты, уже исчезли первичные упование, восторг и волнение, всегда, куда бы ни лежала дорога и какова бы ни была конечная цель ее, зарождающиеся в душе путешественника, подкрепляемые некоторым авантюристским азартом и любопытством — дескать, что же теперь будет?.. Увы, все, что окружало, не могло утомить или же потрясти Хелену достаточно для того, чтобы навести на нее сон. А сон этот, который так резко, беспардонно оборвался в пять часов утра нынешним затянувшимся днем, давил на веки, витал в разуме потоком странных грез наяву, но никак не склонял упорно держащуюся кверху голову девушки. Нет, спать она не могла и оттого страдала, оттого с ревностью и обостренным вниманием следила до этого за безмятежной сестрой, так скоро и покойно уснувшей, едва насытившись вдохновительными видами природы, едва запечатлев всю их красоту поэтичными словами в маленькой книжечке в голубой обложке — в дневнике. С этим дневником, проронив томный и утомленный вздох, сестра так и заснула, сжав его корешок пальцами, а несчастная Хелена осталась совсем одна с матерью.       Вильма Вайс, некогда — еще полгода назад, в те прекрасные и безвозвратно ушедшие времена, ценность которых ее дочери осознали лишь сейчас, в момент глубочайшего как морального, так и финансового кризиса в их семье, — красивая, полная жизненных сил и энергии миловидная женщина, сейчас была неузнаваема. Пепельно-бледная, заметно постаревшая как будто на десяток лет, с красными от частных безутешных слез и выцветшими, ранее такими же яркими, дивными, как у младшей дочери Катарины глазами, она навряд ли смогла бы приманить внимание какого-либо мужчины и вызвать в душе что-либо иное, кроме как сочувствие, от которого Вильме Вайс не было никакого толку и проку. Измученная и поблекшая, походящая на собственную тень, абрис былого образа прежней себя, эта женщина вяло смотрела в окно, лишь изредка моргая и хмуря брови, меж которыми точно так же полгода назад внезапно образовалась видимая складка на челе. Единственным, пожалуй, доминирующим выражением ранее притягательного лица с тонкими и аккуратными чертами стали постоянная глубокая сосредоточенность и константная, неумолимая тревога, которая придавала всему виду хрупкой, обессилившей женщины еще большую ранимость и уязвимость. Вид этой женщины, обретший неописуемый и безымянный, но всегда явно ощутимый, извечно чем-то себя обнаруживающий след пережитых горестей и тягостей, хранил в себе все же выражение стойкости, достоинства, однако оно едва ли умаляло господствующий ореол внутреннего страдания и внутренней угнетенности, который исходил от фрау. Глядя на нее — с опаской, граничащей с легким ужасом, — Хелене то и дело казалось, что мама вот-вот заплачет снова. Но мама не плакала уже давно, по крайней мере, она научилась сдерживаться при дочерях последние месяцы; в ее глазах теперь, когда Хелена с трепетом и беспокойством смотрела в них, виднелась опустошенность, они были непривычно тусклы и оттого как будто строги; они оставались сухи, но это совсем не успокаивало. Нынешним утром, садясь в карету, Хелена со страхом думала о том, чем обернется этот путь, какие новые духовные испытания выпадут на нее как на старшую сестру, и потому она до последнева надеялась, что Катарина будет бодрствовать, ведь знала: при младшей дочери мама сумеет сдержаться, сумеет, если что, овладеть собой. Другое дело она. Казалось бы, лишь год с небольшим лежал возрастной пропастью между нею и Катариной, жалкий год разницы делал ее формальной «старшей». Но после смерти отца все вдруг перевернулось, вся жизнь перевернулась, и эта разница — вместе с ней, преобразившись в такую ощутимую и значимую. Еще совсем юная Хелена стала намного старше, чем была, в одну секунду, когда оказалось, что нет больше никого, кроме нее, кто смог бы поддержать маму, кто смог бы взять на себя опеку над нею и над сестрою до той поры, пока вдовствующая фрау Вайс не оправиться от горя. А ведь в ноябре Хелене исполнилось всего семнадцать лет.       Семнадцатилетие в тот ноябрьский день — одно из последних ярких событий былой жизни, отрезавшейся последующим горем от предыдущего счастливого существования. В начале декабря умер отец.       Жозефу Вайсу шел пятьдесят первый год жизни. Свою вторую жену, Вильму фон Иессен, маму Хелены и Катарины, он встретил в тридцать один год. Ей же тогда было всего лишь двадцать, и Жозеф влюбился в нее почти с первого взгляда. Проживший к моменту первого пересечения взорами с юной Вильмой в браке с другой женщиной уже десять лет, натерпевшийся измен и истерик той фрау, обманчиво казавшейся ангелом когда-то, добившийся развода и пребывавший в полном упадке чувств, бездонной тоске и разочаровании, он почувствовал, увидев Вильму с ее непосредственной озорной детской игривостью и в то же время кротостью, тонкой талией и румяными ланитами, которые свидетельствовали о ее настоящей весне душевной и телесной, что и его весна вернулась. Он как будто помолодел сам и вновь ощутил вкус, пестроту и свежесть жизни, которая казалась ему конченной и обесценившейся. Год спустя встречи Жозеф и Вильма поженились и переехали в Бухарест, в фамильное поместье Вайсов — Лангхаус. Девятнадцать лет они прожили в счастливом благодатном браке, который окреп и связал молодоженов узами еще более тесными, любовными и нерушимыми после рождения первенца, Хелены, а затем — Катарины. С умилением следил гер Вайс за днями расцвета его потомства, утаено лелеял в закоулках разума несформировавшиеся и несозревшие, приятные мысли о рождении еще одного ребенка — сына, которому достался бы в наследство его дом, который позаботился бы о семье, сберег бы ее и продолжил род. Но блестящим, утопическим, как оказалось, мечтам не удалось сбыться. Нелепая болезнь, смехотворная простуда сломила бодрый и могущественный дух гера Вайса. Недуг разрастался, распространялся по телу и подкрадывался к сердцу слишком быстро и стремительно, имплицитно и неуловимо, безжалостно и безустанно, и диагноз, гулким суровым эхом прозвучавший в охладевших, померкнувших, казалось, стенах Лангхауса, обозначил фатальный и безнадежный приговор остервенившегося фатума — пневмония. Долгие тяжелые дни пришлось пережить фрау Вайс и ее дочерям — дни последних земных страданий больного, дни его нескончаемых жестоких терзаний на смертном одре, которые было ни унять, ни смягчить, ни забрать. Как сильна была в эти дни, вопреки терзаниям, непреодолимая жажда жизни: тело умирающего еще упорствовало, грудь еще вздымалась под налегшей на нее леденящей рукой смерти. Наконец, в тот незабвенный декабрьский день, когда все трое — супруга и бледные испуганные дочери — собрались у ложа обреченного Жозефа, он, благословив их, сжав прощально трясущуюся руку жены, испустил еще один слабый, едва заметный вздох — и — пропасть необъятная, неизмеримая отделила в тот миг живых от мертвого.       Бренное время мучительных страстей настало в лишившемся хозяина и обезличившемся поместье — былой обители неги и теперешнем пристанище горя. Все было в запустении: фрау Вайс, помутившаяся разумом, утратившая остатки воли, без устали рыдала, Катарина — тоже, и Хелена, глотая слезы и дрожа, на неделю стала хозяйкой в доме. Но как ей не суждено было распоряжаться и дальше в имении отца, так и Катарине и даже фрау Вайс не предстояло стать полноценными владетельницами осиротевшего поместья. По майорату дом перешел в распоряжение единственному наследнику — Удо Вайсу, сыну покойного Вайса-старшего от первого несчастливого брака, и его семье. Дав скорбящему семейству лишь месяц на то, чтобы весьма посредственно оправиться от удара, узаконенные хозяева, не питавшие к «родственникам», естественно, никаких родственных и более того никаких даже приблизительно теплых или нежных чувств, заявили о своем намерении заселиться в Лангхаусе. Троице Вайсов более, чем открыто и доходчиво, и менее, чем любезно и дружественно, дали понять, что их дальнейшее пребывание в доме, в котором прошло детство Хелены и Катарины и который теперь так легко и беспечно отнимала у них насмешница-судьба, нежелательно и неприемлемо. Период трагичный, период скорбный сменился периодом безнужных словопрений, когда два семейства, два рода, носящих одну фамилию, несущих в себе крупицы единой наследственности, сошлись под одной крышей. Вайсы притеснили Вайсов, Вайсы вытеснили Вайсов. И пока Удо и его жена с хозяйской вседозволенностью расхаживали по будущему жилищу, Вильма и Хелена сидели за письменным столом в кабинете покойного, перебирая там бумаги и рекомендации с предложениями нового места жительства. Между тем Катарина с трудом воздерживалась от прямого и безрассудного демонстрирования чувств всеобъемлющего презрения и всепроникающей ненависти, которые она питала к «родственникам», и, выражая свой протест против несправедливого вмешательства в ее жизнь семейства Удо, с маниакальной одержимостью выигрывала на пианино сложнейшие упражнения, выплескивала на клавиши, облюбованные ею с яслей, всю ее ненависть, праведный гнев и по-детски утрированное и капризное негодование. То и дело настроение ее менялось, она украдкой плакала, сидя за инструментом, подперев щеку рукой, а свободной рукой скользила пальцами по нотам любимой песни отца, ненароком задевая струны души матери. Вильма плакала, Хелена приходила в гостиную и упавшим хриплым голосом просила: «Милая, сыграй что-нибудь другое, мама плачет». Катарина коротко подымала на сестру истомленный, жалобный взгляд, кивала, а затем, стоило Хелене выйти, звучала иная мелодия, и тогда из соседней комнаты снова доносился голос сестры: «Кати, другое — не значит еще более грустное».       Поиски нового дома шли изуверски, невыносимо медленно, а давление притязающих на дом родственников нарастало. Нарастала и внутренняя конфронтация в поместье — неявная, то есть не словесная, но выражаемая всеми иными возможными способами, с каждым днем обретающая все больше отчетливых коннотаций. Катарина неистовствовала. Патетичная, несдержанная в проявлении эмоций, прямая, беспощадно остроумная к врагам, мечтательная и пылкая — с наперсниками, она сочинила даже несколько зловредных эпиграмм. Вопреки собственному правилу не зачитывать близким своих литературных трудов, над которыми Катарина, окруженная романтическим флером, таинственно корпела денно и нощно, она не постеснялась продекламировать написанное сестре и матери, однажды зайдя к ним в кабинет, где обе занимались решением вопроса будущего места проживания с учетом скупых денежных средств. Эпиграммы, должно сказать, оказались до того меткими и в то же время до того неслыханно дерзостными, что на несколько минут повергли Вильму Вайс в полнейшее смятение и онемение. Но устранить насущные проблемы подобные эскапады Катарины, разумеется, не могли точно так же, как и помочь с их разрешением: как бы то ни было мерзко, как бы того ни хотелось, как бы это ни казалось нечестно, как бы ни приходилось роптать на Бога, а дом нужно было оставить и без малейших поползновений и прекословий отдать другим Вайсам. Наконец, в середине мая пришло письмо от брата фрау Вайс, Лукаса фон Иессена, которого одно из первых оповестили о том, какое горе настигло семью и в каком патовом положении она сейчас оказалась. Гер Иессен дал знать, что с радостью готов принять у себя в доме сестру и ее дочерей. Все было решено: троице предстояло путешествие ни больше ни меньше в Румынию.       Около двух недель минуло со дня получения этой избавительной вести, вещи были собраны, в конце мая — в меру скромных возможностей — отметили шестнадцатилетие Катарины, а уже спустя пару дней комнаты опустели, и расставание с домом, последняя ночь в нем — тоскливая, угнетающая и беспросветная — состоялись. Заснули в ту ночь скорее от эмоционального истощения, нежели ввиду нужды или желания — бессонница реяла над юными девицами Вайс, которые и с невольным страхом, и с неосознанным чаяньем думали о том, чтó ждет их теперь. За всю свою жизнь обе сестры крайне редко отлучались от дома. Не то, чтобы покойный Вайс вел затворническую, келейную жизнь — вовсе нет. Но так сложилось, что рауты и визиты были у Вайсов, предпочитавших тихое семейное бытие, событиями отнюдь не частыми. Путешествовать же так далеко — на расстояние около трехсот пятидесяти миль — девицам Вайс не приходилось еще ни разу.                            Итак, Хелена облегченно вздохнула при пробуждении сестры, хоть ее былые опасения и оказались напрасными и несбыточными: когда Катарина заснула и старшая мать с дочерью остались тет-а-тет, не грянуло никакой бури; фрау Вайс не стала заговаривать об ушедшем супруге, не стала вспоминать его; спокойная, она с материнской внимательностью и усталой ласковостью слушала тот вздор, что начала нести первый момент с испугу, по рассеянности и незнанию ее дочь. Говорить было почти не о чем — то было довольно безвыходное положение, в котором неизбежно оказываются обыкновенно те люди, что делят вместе все новости, радости и печали, что так тесно сосуществуют, что и живут одними событиями и приключениями. В таком же положении и оказались мать с дочерью — тем для занимательной беседы не находилось, ремарки по поводу картинности и необычности пейзажей вокруг вскоре стали повторятся и иссякли и, когда в голову вновь стали бесконтрольно и бесстыже закрадываться темные и безрадостные мысли-воспоминания о покойном Вайсе, обе собеседницы предусмотрительно смолкли. И наступила тишина. Так что когда Катарина долгожданно проснулась, это было, надо сказать, утешительно не только для Хелены, но и для фрау Вайс. Катарина имела необыкновенный дар разбавлять обстановку, разнообразить любую, даже самую скучную минуту своими непредвзятыми, яркими реакциями на окружающую действительность. Страстность и патетичность ее натуры читались уже в самой внешности: необыкновенные ее глаза, светящиеся не по годам пронзительным умом, изображающие иногда и соответствующие юному возрасту искреннюю наивность, непонимание, задетость и чувствительность и куда реже — робость и вину, влекли незыблемой веселой и хитрой искоркой в их бирюзовой сияющей глади. В движениях этой девушки — низенькой, субтильной и оттого визуально до крайности легкой и хрустальной, но в то же время непередаваемо бойкой, неусидчивой и предприимчивой, — было что-то такое очаровательное, повелительное, ласкающее и насмешливое единовременно, что покоряло буквально всех. Черты ее лица — свежего и чистого, беспрестанно меняющегося в угоду настроению, нередко выражая синхронно и веселость, и задумчивость, и кротость, — были тонки, аристократичны и худы, маленькие губы никогда не оставались недвижимы и норовили то разъехаться в лучезарной улыбке, то осклабиться в сардонической усмешке. Солнечные лучи, которые пробивались сквозь призадернутую штору кареты, обливали мягким светом пушистые ее волосы цвета ржи, невинную шею, покатые плечи и грудь. Во всем существе Катарины, живучем и красивом, была какая-то особо обаятельная смесь хитрости и беспечности, лукавства и естественности, требовательности и трогательности, тишины и резвости, властности и покладистости; во всем, что она делала, сказывалась своеобразная играющая сила, которая свидетельствовала и о незаурядности внутреннего мира девицы, но в то же время — и о буйности, строптивости и непокорности ее характера. Тем не менее, эта сила располагала и манила — настолько, что в столь юном возрасте и даже с учетом замкнутого образа жизни Вайсов Катарина уже успела обрести несколько воздыхателей, став их музой.       В прошлом такой же успешной была и фрау Вайс — в этом смысле к Катарине было применимо сказать: «миниатюра матери». Они и вправду были похожи. Другое дело Хелена — рядом с матерью и сестрою она казалась девочкой чужой. Унаследовавшая отцовские черты девушка значительно отличалась от сестры, но обладала отнюдь не меньшей привлекательностью: обе были сказочно красивы, но совершенно разной красоты. Острость, отточенность и худоба черт у одной соперничала с классической мягкостью и нежностью второй: лицо Хелены, чудесного цвета слоновой кости с естественным несходящим молодым румянцем, имело еще некоторую легкую детскую припухлость; волосы — темные, каштановые, переливающиеся тягучим медом в лучах солнца, вились волнами до пояса и, самостоятельно закручиваясь в мелкие кудри у висков, обрамляли лик; глаза — в отца — завораживающего насыщенного зеленого, периодически меняющегося цвета, то охватывающего еловые оттенки, то слегка разбавляемого синевой и в смеси с зеленью создающего неповторимый окрас павлиньего пера, имели выражение доброе и ласковое, но временами и пугливое. Непохожая на сестру и характером старшая фрейлейн Вайс непроизвольно приглушала привлекающий блеск очей, когда стеснялась и робела. Оттого, нисколько не уступающая сестре, чьи глаза бесстеснительно горели и влекли постоянно, в красоте, она не встречала на своем пути еще воздыхателей, но этим старалась не тяготиться. Отсутствие некоторой вседозволенности и наглости, которые присутствовали в Катарине, богобоязненность, послушность и трепетность делали из Хелены милого ангела, ответственного, чуткого, разумного, радеющего, спокойного, нередко попадающего, правда, во власть маленького шайтана — сестры. На правах номинальной «старшей» Хелена всегда старалась обуздывать нрав Катарины, увещевать ее и усмирять пыл. И все же возраст, тяга к новому, тяга к жизни брали свое, и часто Хелена, желавшая поступать правильно, по-взрослому, с упоением и тайной радостью поддавалась задору сестры, уступала ее натиску и отдавалась во власть этого закономерного, понапрасну сдерживаемого ею желания — жить жизнью семнадцатилетней, открытым взором встречающей загадочный и полный неожиданности мир красавицы.       Родные сестры был разными от слова совсем (даже ростом — Хелена была на полголовы выше Катарины), и легче было бы перечислить то, что их сближало. А сближала их пылкая взаимная любовь друг к другу, обоюдное умение интуитивно угадывать эмоции и переживания друг друга и неумолимая нужда друг в друге. Они дорожили той гармонией, которую создавали. Как солнце и луна, как разум и чувства.                     Медленным испытующим жестом Катарина отодвинула в сторону шторку кареты и, блеснув надеждой в глазах, выглянула наружу, тут же испустив еще один вздох — нетерпеливый и манерно требовательный. Поведя глазами в направлении потолка — неявно закатив их, иными словами, — она обратила затем взгляд к матери.       — Мы доберемся до дяди до сумерек? — осведомилась она елейным голоском, дернув слегка бровью. Спросонья она позволила взять верх природной несдержанности и не стала чиниться в обращении с настрадавшейся с матерью, с которой прошедшие полгода обе дочери вообще-то обходились исключительно бережно и деликатно. Промелькнувший упрек в ее словах — скорее риторический, стоит заметить, — впрочем, был справедлив. Ввиду вынужденных остановок дорога затянулась уже на более долгий срок, чем предполагалось, и в условленные семь часов вечера, в которые обещались прибыть путники, они еще были лишь на подъезде к маленькому румынскому городку Палтину, расположившемуся у западных Карпат, в отдалении от которого уединенно и уютно жили в особняке Шёнзее гер фон Иессен и его жена.       — Наберись терпения, — был ровный ответ. И вздох: фрау Вайс и сама с нескрываемой тоской очерчивала взглядом отдаленные рубцы Карпат, к которым склонялось солнце, янтарные в закатных лучах шелестящие поля и вздымающийся клубами по бокам от несущейся кареты песок. — Уже скоро… — прошептала она.       Катарина бросила на сестру беглый меткий взгляд и тут же поймала ответный, таящий в себе сходную эмоцию, которая наиболее часто виднелась теперь в глазах сестер, — настороженность, которую обе испытывали при общении, как ни грустно, с матерью ввиду известных событий. И все же, выдохнув, младшая фрейлейн вернулась обратно к расспросу, смягчив, правда, интонацию на не такую требовательную и привычно осторожную.       — А давно ты была там последний раз? — в вопросе зазвенела все же слегка преувеличенная заинтересованность: Хелена, глядя на сестру, слыша ее голос, видя ее взор, прекрасно понимала, что Катарине некомфортно стало в тишине точно так же, как и самой ей ранее, и что этим допросом она лишь пытается сбавить напряжение и отвлечься.       — Ох, спроси что полегче, — промолвила фрау Вайс утомленно, но мягко, и рассеянно коснулась пальцами переносицы, как всегда делала в моменты стеснений или размышлений — жест, который проявлялся иногда и у Хелены. — Уж давно, Кати, — выдохнула женщина, неотрывно глядя в окно, — еще до замужества…       Катарина резким движением откинулась вглубь кареты и непроизвольно вжалась в подушки спиной: она поняла свою непреднамеренную ошибку. Бирюзовые глаза моментально устремились к зеленым; обе фрейлейны слегка побелели, с тождественным страхом зыркнув друг на дружку. Всего одно косвенное упоминание их отца во фразе про замужество — и обеим девицам показалось, будто пространство вокруг стало вдруг таким зыбким, ненадежным, словно и пол под ногами готов был провалиться в бездну, а карета — развалиться на куски.       Девушки с опаской глянули в сторону матери: страх, который охватил их единовременно, понятное дело, был связан лишь с опасением, как бы нечаянно задетая тема-табу — тема их покойного отца — не ранила родительницу, не вызвала ее слез. Но фрау Вайс оставалась спокойна и все так же любознательно смотрела в окно, и, если внутренне ей и было больно, внешне она это ничем не выявила. Фрейлейны, поверив ли или не поверив наружному умиротворению родительницы, а все же вздохнули свободнее.       — А дядю… — спустя некоторую паузу, которая неприятно резанула по ушам и оказалась неприемлемой, энергично подхватила прерванный разговор Хелена, — … дядю мы хоть раз вообще видели?       — Только на крестинах, — впервые за долгое время отвернувшись от окна, слабо, но старательно улыбнулась дочери фрау Вайс, — и, пожалуй, еще пару раз. Но, судя по вопросу, его вы совсем не помните.       Девушки украдкой переглянулись и, мысленно сойдясь на одном, отрицательно качнули головами.       — Нет, — словесно прибавила Хелена. И, на миг призадумавшись, спросила вновь: — Он добрый?       — Очень.       — А жена его — как? — отрывисто уточнила Катарина.       — Хорошая женщина.       — Почему они так редко приезжали к нам?       — Путь долог. К тому же они заботятся о поместье моего отца — вашего дедушки. Оно не одно поколение фон Иессенов взрастило в своих стенах, над ним нужно корпеть неустанно.       Катарина протяжно хмыкнула и, машинально пристукнув пальцами по корешку дневника, перевела пытливый взор в окно кареты. В ее глазах, по мере того как они носились слева-направо от одного ничем не примечательного растущего в поле стройного стебелька пшеницы к другому, рождался, возникнув заинтересованный блеском, новый вопрос, а губы, подрагивая, растягивались в легкой полуулыбке.       — А как там с… — заговорила она предсказуемо и, запнувшись, не смогла удержаться от усмешки и от того, чтобы не произнести с оттенком неприкрытой и понятной иронии, — с достопримечательностями?       — Боюсь, не смогу тебя порадовать, — призналась фрау Вайс, с ответной ласковой усмешкой взирая на дочь, — церковь, деревня в десяти милях да замок в отдалении, но до него добраться и вовсе почти невозможно. Да и не стоит, — подчеркнуто отчеканила она, заметив, как воодушевленно вспыхнули глаза девушки. — Мой отец и вовсе в свое время строго-настрого запретил даже помышлять к нему подбираться. — Катарине ничего другого не оставалось, кроме как, наигранно надув губы, изобразить обиду и, дабы добавить еще комичности, упрямо скрестить руки на груди. Почти тут же, правда, она мягко рассмеялась, но видно было, что, как бы ни старалась она показным пренебрежением уверить в обратном, мельком сорвавшееся упоминание некого таинственного замка оставило глубокий след в алкающем и восприимчивом воображении молодой поэтессы. Фрау Вайс уличила и это. Иначе она не прибавила бы утешительного: — Но места у Шёнзее безумно красивые, поверь. Думаю, твоя поэтическая жажда утолиться сполна.       Младшая Вайс смяла губами игривую улыбку, норовившую расползтись в стороны, и деловито отозвалась, повторно — на сей раз умышленно и задорно — выбив пальцами красноречивый ритм на обложке своего дневника:       — Посмотрим.       

***

             Оставшаяся часть неуловимо все сокращающейся и умаляющейся дороги прошла в молчании. Уже не в напряженном — в молчании, скорее, предвкушающем и задумчивом. Короткое вожделенное слово, прозвучавшее десять минут спустя, предопределило конец путешествия и начало новой жизни:       — Почти приехали, — сообщила фрау Вайс, бдительно присмотревшись к обступавшему с недавних пор карету нескончаемому, густому лесу, и в ее голосе впервые за столько дней явственно зазвенела неприкрытая радость — радость, столь редкостная и светлая, которая мгновенно передалась сестрам Вайс, влилась потоком теплого, приятного и будоражащего ощущения им в души, озарив их искрометным, искрящимся счастьем. Усталость, скука, печаль и удушающая кручина на сердце — все это испарилось, ушло, как с белых яблонь дым, и осталось лишь предвкушение чего-то небывалого. Хелена и Катарина переглянулись — и вместе перевели и затаили дыхание, и обе, разрумянившись, блеснув очами, нежно улыбнулись собственным внутренним упованиям и надеждам.