Ein neues Zuhause.
11 июля 2019 г., 23:05
Заливистый лай гончих, топот их гибких и шустрых лап, финальный надрыв лошадей, усиленный стук копыт, приглушенный восторженный полувскрик узнавания со стороны фрау Вайс, в котором раздались радость и удивление, что обыкновенно проявляются при внезапной встрече с давно потерянным из виду знакомым, неожиданно возникшем перед взором в былом, казалось бы, обличье и в то же совершенно измененном годами — все эти оживленные звуки предвосхищали, предвещали прибытие в сакральное место — новый дом.
Припав к оконным стеклам лбами, приложившись к ним, будто к иконе в церкви, сестры Вайс испытующе окидывали беглым взором местность вокруг, по мере того как карета целенаправленно катилась прямиком к крыльцу старой, солидной, но вполне притягательной и милой на вид немецкой усадьбочки прямоугольной формы, двери которой взбудоражено распахнулись, выпустив наружу высокого мужчину и вслед за ним — контрастно низкую пухленькую госпожу, придерживающую одной рукой чепец на голове. Ход замедлился, карета остановилась, и приветливые гончие, что гостеприимно сопутствовали визитерам на конечном отрезке пути к Шёнзее, тесно обступили экипаж, рассекая подвижными худыми хвостами воздух и нетерпеливо топчась на месте в ожидании заинтриговавших своим явлением незнакомцев.
— Ну вот, — с улыбкой повернувшись к ошеломленным дочерям лицом, промолвила фрау Вайс, — приехали, наконец, — и, не став и далее оттягивать наставший миг встречи с родным братом, уверенно отворила дверцу кареты и вылезла наружу, тут же попав в окружение собак.
Катарина и Хелена, с минуту помедлив, продолжали сидеть на прежних местах, молча и неотрывно глядя друг другу в лицо и между тем, сосредоточенно прищурив слегка глаза, прислушиваясь к шуму, сумбурно долетающему извне: как разгоняют неугомонных гончих, как фрау фон Иессен и их матушка чмокают друг друга в щеки, произнося приветственные речи, и какими мягкими и бархатными звуками льется затем баритон их дяди. Хелена, бросив косвенный взгляд в направлении так и оставшейся распахнутой дверцы кареты, взглянула затем полувопросительно-полуутвердительно на сестру; та, поняв этот вопрос-предложение без слов, согласно кивнула, и обе девушки одновременно выпрямились на чуть согнутых в коленях ногах, тут же поневоле произведя дружный стройный «ох». От долгой езды ноги затекли, и первые движения давались откровенно тяжело, шея как будто бы одеревенела, кожа головы, оттянутая прическами, болела, и чувствовалась буквально каждая шпилька, что втыкалась в затылок, причиняя уже едва ли не муку. Тем упоительнее, сладостнее было ощущение, захлестнувшее девушек с головой, стоило им ступить на землю, — ощущение свободы, нахлынувшее с первым же дуновением пропитанного благоуханием цветения и насыщенного прохладой ветра. Потоки этой свободы вырвались приезжим навстречу, ударив в лица, опьянив их своей неукротимой будоражащей силой, неповторимый аромат проник в легкие, наполнил все тело, освежив и осветив его приятным чувством обновления внутри; с каждым глотком этого волшебного природного воздуха — такого небывалого, неизведанного для бывших жителей Бухареста — накапливались, казалось, утраченные в пути силы, энергия, а разум прочищался и избавлялся от закабаления тяжелых, гнетущих мыслей; на душе становилось спокойно и тепло, и благостная легкость охватывала все естество.
Ощущения были прямо-таки неземными: сестрам Вайс показалось, что они очутились в библейском эдеме — так красивы, божественны были растения цветущего сада: акация, яблони, вишня, кусты сирени, канадская ирга, шалфей. А вдали, за заслоном этой изобилующей нежно-розовой, белой и лиловой пестроты, виднелась голубая гладь широкого девственно-чистого озера, в честь которого и было дано название самому поместью — Шёнзее. Уже темнело: солнце, анданте склоняясь к линии горизонта, роняло залитые расплавленным пурпурным золотом лучи на воду, что отражались на ее поверхности фееричным бриллиантовым блеском, похожим на сверкание самоцветов; на посиневшем небе размытыми мазками виднелись оранжево-розовые полосы облаков. Множество пчёл, ос и шмелей, все еще не завершивших их ежедневную кропотливую работу, жадно и дружно гудело в густых зарослях, и этот несмолкаемый гам витал по воздуху, создавая гармонию и идиллию.
Картина этой красоты была до того поразительна, до того непривычна и ярка для усталых глаз, что, сперва распахнув их, Хелена затем несколько раз крепко зажмурилась, ощутив приятную ноющую боль в веках. Зачарованная, она, на миг позабыв вовсе, как и зачем оказалась в этом раю на земле, пробыла в забытье, как примерещилось ей самой, с минуту, и в действительности — несколько секунд, пока, очнувшись, не отвернулась от приманивших ее взор видов и не посмотрела направо. Там стояли, застыв все так же подле кареты, фрау Вайс и ее брат, тесно прильнувшие друг к другу в объятиях. Гер фон Иессен — высокий, сухощавый, но статный и подтянутый мужчина сорока пяти лет, вполне притягательной наружности, с добрыми карими глазами, темными волосами, короткой бородой и бакенбардами — с отеческой заботой и трогательностью прижимал к себе сестру, одна его ладонь ласково лежала на ее голове, другая — на спине; глаза были прикрыты, губы неспешно двигались, из них тихо и успокаивающе струились нежные убаюкивающие слова, слышать которые могла одна лишь фрау Вайс. И столько в той позе, в которой замерли брат с сестрой, в их взаимных ласках, движениях и жестах, в долгожданном их единении было какой-то умилительной сокровенности, любви и интимности, что сестры Вайс, ощутив радость, в то же время смутились и потупились; обеих охватило неоправданное, ошибочное чувство, будто они, наподобие маленьким детям, что иной раз норовят подслушать тайные разговоры взрослых, тоже сейчас подсматривают, наблюдают и слушают — пусть и не разбирая слов, — нечто сокровенное, священное, заповедное, их не касающееся. В простое объятие была заложена сильнейшая эмоция, и она явственно ощущалась и воспринималась: гер фон Иессен без слов, одними прикосновениями и легким шепотом утешал сестру, унимал ее непроходящую скорбь по мужу, дарил ей тепло и поддержку, а она, также не в силах благодарить словесно, благодарила всеми иными способами, каждой клеточкой тела, всеми фибрами души и вбирала в себя то успокоение, что вселял в нее брат.
Однако сразу, как только фрейлейны Вайс почувствовали оное неясное смятение, фрау Вайс со свойственной материнской проницательностью интуитивно ощутила исходящее от них напряжение и, с улыбкой высвободившись из рук брата, изящным движением ладони указала ему на дочерей.
— Вот и мои девочки, — произнесла она нежно, и Катарина и Хелена, слегка растерявшись, изобразили какие-то смешанные приветственные жесты: не совсем представляя пока, как вести себя с фактическим родственником, которого они не помнили и не знали, они сначала сбивчиво кивнули головами, потом опустились в неловком книксене. Гера фон Иессена умилила их невольная юная робость; с радушной улыбкой он сам подошел к ним и поцеловал каждую племянницу в порозовевшие щеки.
— Как же выросли… Красавицы… Так похожи на вашу мать… — обронил он в перерывах между тем, как подходил сначала к старшей фрейлейн и затем — к младшей. Катарина с присущей ее характеру детской непосредственностью, отогнав нехарактерное для нее смущение (которое, впрочем, и продлилось закономерно очень недолго), открыто и прямо, пронзительно и оценивающе, чуть запрокинув голову, заглянула в глаза своему дяде. Хелена, которая не понаслышке знала, что сестра ее была довольно объективным и неподкупным «рецензором» и, бывало, очень строго и категорично оценивала того или иного человека, с удовольствием отметила, как секунды спустя по тонким губам Катарины растеклась милая и приветливая улыбка. Значит, и ей дядя понравился; что до Хелены, он с первого взгляда пришелся ей по душе. Да и одно то, какое понимание, какую любовь и привязанность он выказал по отношению к их матери, не могло не расположить к нему девушек.
— Что ж, — произнес Лукас фон Иессен, обернувшись через плечо и поискав кого-то глазами, — ваша тётя, верно… Ах, вот и она, — кивнул он, прервав предыдущую фразу, удовлетворенно, когда двери дома распахнулись и оттуда поспешно сбежала Гертруда фон Иессен, которая доселе, поздоровавшись со снохой, спешно умчалась ненадолго обратно в усадьбу, чтобы отдать какие-то распоряжения. Сестры Вайс — уже заметно, прямо-таки на глазах похорошевшие и разрумянившиеся после утомительной дороги здесь, на румынской природе, — встретили тётю лучезарными улыбками, после чего мгновенно удостоились пылких и восторженных отзывов касательно их красоты и свежести. Низенькая, добродушная, с возрастом слегка пополневшая, душевная и хлопотливая Гертруда фон Иессен не могла не понравиться девушкам.
Мертвецки уставшие, но несказанно довольные и почти счастливые, в этом двояком состоянии они прошли в дом с привораживающе и уютно горящими желтым мягким светом окнами и абие, с порога, окунулись в атмосферу домашнего спокойствия и благоустройства, переместились в царство неги и тиши.
Пока слуги разносили по комнатам вещи, а лошадей отводил в конюшню хмурый старичок-камердинер по имени Фирс, гер фон Иессен занимался своими племянницами. Те — совершив, было, формальное поползновение немедленно отправиться помогать разгружать их багаж — тут же, к их тайному удовольствию, оказались остановлены в этом благородном стремлении.
— Это еще может подождать. Вы же так устали в пути, вам нужно подкрепить силы.
И, загадочно и мягко улыбнувшись — мягкость, к слову, была главным и доминирующим выражением лица Лукаса фон Иессана, хотя при этом он вовсе не был каким-нибудь глуповатым безвольным простаком, а, напротив, начитанным, эрудированным, умным, опытным и уверенным мужчиной, — он скрылся из виду, покинув девочек и предоставив им полноценную возможность просмаковать и переосмыслить все, творящееся вокруг них. Чем они мгновенно и занялись: пока вокруг них разворачивалось суетное и шумное движение, они, прислушиваясь к звукам, с которыми их новый дом преображали с тем, чтобы заселить в него прибывших гостей, медленно вертели потяжелевшими головами, осматривались. Затем переглянулись; на губах у них возникли веселые ухмылки.
— Недурственно, — тихо констатировала Катарина, и обе — также тихо — отчего-то прыснули, прикрыв губы ладонями. С этими нервическими смешками вырвались наружу, казалось, частицы душевных потрясений, мало-помалу улетучивающиеся, но остаточно мельтешащие еще где-то внутри.
Уже пять минут спустя Лукас вернулся, и не с пустыми руками: на стол перед девушками он поставил две большие чашки горячего шоколада и блюдо с щедро и крупно нарезанными на нем кусочками домашнего козьего сыра. Подобный дружественный жест со стороны дяди окончательно покорил сердца изголодавшихся девушек, и симпатия к родственнику, неуверенно зародившаяся минутами ранее на улице, убежденно закрепилась теперь, разрастаясь почти до обожания. Они и не осознавали даже, насколько были голодны, пока не отведали прекрасного сыру, и не представляли, до чего адорировали горячий шоколад и как алкали по нему, пока не отпили его, ощутив, как приятное тепло тут же заструилось внутри, согревая и наводя успокаивающее, усыпляющее действие. Между тем гер фон Иессен, задержавшийся с ними, с нисходящей с губ улыбкой наблюдал за тем, как они, по мере сил сдерживаясь, жадно уплетают сыр и пьют сладкий напиток. То и дело он задавал им лаконичные вопросы, составляя для себя предварительное представление о характерах племянниц, а иногда просто молча изучал их взглядом, видимо, внутренне сопоставляя их внешность с внешностью его сестры, изредка покачивая пораженно и весело головой, находя черты сходства и усмехаясь в бороду.
Утолив голод и вместе с тем обретя временный резерв сил, девушки покинули места и в сопровождении дяди, тут же поручившегося, что чуть позже их будет ждать сытный и вкусный ужин, отправились вверх по лестнице на третий этаж.
Дом, взрастивший в своих стенах, по недавним словам фрау Вайс, не одно поколение фон Иессенов, изнутри был так же пригож, симпатичен и хорош, как и снаружи: обставленный старинной, чистенькой и явно подвергаемой тщательному уходу и трепетной заботе мебелью в карамельных, бежевых и теплых карих оттенках, он являл собою вполне уютное гнездышко, совместившее в себе следы «нововведений» нынешних владельцев и архаизмы предшествующих пережитков. Так, например, небольшой алтарь с намоленными иконами расположился в углу комнаты, посредине которой почетное место было отведено бильярдному столу; высокий дубовый шкаф соседствовал с новеньким сверкающим пианино, цвет которого, как видно, тщательно подбирали с расчетом, чтобы он сочетался с цветом шкафа. Заприметив инструмент, Катарина не удержалась от радостного, но все-таки из вежливости приглушенного гиканья, между тем как Хелена, весело хмыкнув на реакцию сестры, продолжала обводить заинтересованным взглядом каждый предмет интерьера — козетки, кресла, кушетки, лавки, ларцы, секретеры, маняще выглядывающие из-под ненароком оставленных чуть приоткрытыми дверей чужих кабинетов; столы, табуреты, скамеечки; картины и портреты, с которых взирали почтенные предки; геридоны, уставленные загадочными шкатулками и хрустальными вазами. Далеко не все успела охватить ищущим взором Хелена, но и малая часть увиденного приятно взбудоражила ее. Меж тем понимающая и обещающая ухмылка дяди служила надежным заверением, что осмотреть в подробностях и деталях усадьбу ныне прибывшим еще выпадет немало шансов, и потому жгучий интерес внутри старшей фрейлейны исподволь унимался, утихал в пользу начинающей вновь смаривать, порабощать и окутывать все естество усталости.
— Вот, — гер фон Иессен остановился в небольшом коридорчике, устланном малиновым ковром, напротив двух дверей и, замявшись, сделал сперва шаг. — Здесь будет твоя комната, Катарина, — произнес он, приглашающе раскрывая перед вмиг широко округлившей озорливые, загоревшиеся огнем нетерпения и интереса глаза младшей племянницей ту дверь, что, следственно, была справа. Не став мелочиться, фрейлейн тут же вихрем влетела вовнутрь предоставленной ей опочивальни. Лукас удовлетворенно усмехнулся и кивком головы предложил оставшейся с ним спутнице переместиться в направлении левой двери. — А здесь — твоя, Хелена, — огласил он и, смяв губами легкую ностальгическую улыбку, прибавил, — тут в девичестве почивала твоя матушка.
— Неужели? — девушка пораженно улыбнулась и, получив в ответ на в общем-то риторический вопрос утвердительный кивок и взаимную улыбку, неспешно, на совершенно иной манер чем тот, с которым экспансивно заскочила в свою комнату ее сестра, с предвкушающей оттяжкой и почтительной осторожностью к чужой памяти, сохранившейся наверняка вместе с мебелью в этой спальне, прошла вовнутрь. Гер фон Иессен незаметно проследовал за ней.
Справа от входа, изголовьем к стене, стояла нежного цвета айвори кровать, прикрытая плотной светлой тканью балдахина. Напротив двери — широкое окно в темной раме; створки были приоткрыты, и ночной ветерок украдкой трепал занавески. Слева от окна находился трельяж и туалетный столик с мягким пуфом, укромно запрятанным под ним; далее — у стены, противоположной кровати, — виднелась дверца, ведущая в смежную с комнатой ванную, а слева от входа — широкая шифоньерка, подле которой уже стояла наготове, дожидаясь хозяйки, поклажа.
— У тебя — как?.. — выдохнула восторженным шепотом Катарина, внезапно возникнув за плечом у Хелены и пылко ухватив пальцами ее локоть. — О… красиво…. — оценила поэтесса, не дожидаясь ответа, убранство комнаты и, вдруг оробев, несмело прошествовала вглубь помещения, осматриваясь. Тем временем Хелена, довершая производимую «рокировку», переметнулась в комнату сестры, чтобы и о ней составить представление.
Обе спальни, хоть установка мебели в них в была в некоторых моментах схожей, а размеры и вовсе были совершенно идентичными, все же были друг меж другом скорее отличны: бежевая и светло-розовая комната Хелены контрастировала с темной, уставленной роскошной мебелью из красного дерева опочивальней сестры. И — внезапно — фрейлейне со всей ясностью и убедительностью подумалось, что по забавной случайности комнаты распределились между хозяйками очень правильным, подобающим образом, что и ее, и сестринская спальня удивительно гармонировали с характером и внешним обликом их новых владетельниц. Скромная, но милая комната Хелены, и броский антуражный мир внутри комнаты Катарины: ее кровать с балдахином кроваво-красного цвета, выполненная из дуба, багровый ковер на полу, длинный стол, накрытый алой скатертью в пол, на котором в искусном псевдо-беспорядке живописно были разбросаны листы пергамента, перья и карандаши, наличие которых, несомненно, обрадовало писательницу-Катарину… Но самой роскошной, самой знаменательной и великолепной вещью в комнате младшей Вайс было большое, в человеческий рост, псише, обрамляемое извилистой, точно в сказке, фееричной черной рамой.
— А в моей комнате кто жил раньше? — донесся до Хелены голос сестры из соседнего помещения.
— Я, — в этом коротком слове мерещилась типичная добрая улыбка фон Иессана, к которой обе девушки уже как будто бы успели привыкнуть. — Мы с вашей мамой были неразлучны, чего только не проделывали, да с таким азартом. Наш отец, ваш дедушка, был человеком довольно строгим — тем больше был как риск, так и порождаемый им задор. Вот и вы теперь, — ввернул мужчина, некоторое мгновение продержав молчание, впав в задумчивость и углубившись, видимо, в воспоминания о минувших днях, которыми так спонтанно и щедро решил поделиться с родственницами, — будете соседствовать, захаживать друг к другу в гости, разговаривать по вечерам.
Как раз подобное времяпровождение очень импонировало девицам, издавна пристрастившимся к задушевным беседам перед сном. Выглянув из-за дверей, обе радостно переглянулись друг с другом, а затем благодарно и нежно улыбнулись дяде: даже не зная их предпочтений, он сумел заблаговременно предупредить их желания, угадать мечты, понять вкусы.
— А засим я вас оставлю; раскладывайте, не торопясь, свои вещи, обустраивайтесь и через час спускайтесь вниз в столовую. Вас ждет отменный штрудель нашей непревзойденной Герти.
