Die Ewigkeit beginnt heut Nacht

      До чего упоителен, свеж и целителен был воздух деревенских улиц. Выйдя из зловонного трактира фрау Шагал, фрейлейны Вайс на миг разом позабыли обо всем том, их глубинно потрясшем и только что услышанном, о легендах, суевериях, слезах и предостережениях, позабыли, как казалось, и все те зудящие мысли, которые нетерпеливо копошились у них в головах, порываясь вырваться на волю из уст, — первые секунды нахождения на воздухе думать девушки могли лишь о том, как же хорошо на нем дышится. Они с минуту так и замерли на крыльце, непроизвольно придавив дверь харчевни ладонями для вящей, что ли, убедительности, что оттуда наружу не просочиться отравляющий и удушающий амбре, и усиленно и жадно, точно человек, выныривающий из воды после долгого погружения, делали вдохи и выдохи, прочищая легкие потоками теплого летнего ветра, пытаясь избавиться от устойчивого ощущения веяния чеснока отовсюду. Казалось, одиозным ароматом пропитались и они целиком, их одежды, кожа, волосы, а привкус и запах хранился на языке и в ноздрях. На улице стало значительно лучше, хотя очень и захотелось ныне срочно выпить воды и прополоскать рот. Именно поэтому, вместо того чтобы озвучить тысячу и один вопрос и еще столько же соображений касательно давеча узнанного, первой фразой, произнесенной на улице, вне душной обители Шагал, стало совсем отдаленное по смысловой нагрузке от волновавшей обеих девушек темы предложение.       — Пойдем, раздобудем немного воды. Так неприятно…       Хелена согласно кивнула озвучившей здравую идею Катарине, они машинально ухватили друг друга под руки и бездумно поплелись вперед по улочке, в сторону постоялого двора, на котором, как было условлено с Фирсом, сестры должны были встретиться с последним еще через сорок пять минут. Их слегка пошатывало на первых порах, словно бы спьяну, и, хотя в действительности в трактире они провели от силы полчаса, им самим мерещилось, что времени прошло куда больше и что за это время весь их мир будто бы перевернулся, пусть в сущности, если посудить, не произошло ничего рокового, поворотного. Однако на душе было… как-то неспокойно. По крайней мере, у Хелены; что творилось внутри предприимчивой и авантюрной младшей Вайс, старшая слабо догадывалась, хотя небезосновательно предполагала, что сестра не была столь же подавлена, напугана и эмоционально опустошена, а напротив, чувствовала величайший подъем. То, что угнетало и настораживало одну, другую с большой вероятностью вдохновляло и взбудораживало. Такими уж сделала природа этих девушек, вроде бы и схожих и близких друг другу вплоть до того, что они иной раз действовали, говорили и решали едва ли не в унисон, но переживающих, чувствующих, ощущающих и перепускающих через себя то или иное событие совершенно по-разному. Сейчас, вопреки общему негласному горячечному желанию поговорить, обсудить то, что гложело Хелену и восторгало Катарину, девушки отчего-то безмолвствовали, точно оттягивая неизбежный миг будущей беседы, точно давали себе возможность взрастить еще больше мыслей, чтобы затем высвободить и обнажить их сформировавшимися в полноценную точку зрения. Обе погруженные в размышления, сестры шли, склонив головы, держась друг за друга и мало кого вокруг замечая. Они понимали на интуитивном уровне, что на данном этапе, в общем и целом, их терзают одни и те же сомнения, которым необходимо было дать время или на развитие, или на искоренение. Визит в трактир фрау Шагал оставил на обеих, пожалуй, слишком сильное впечатление, не говоря об известного рода послевкусии. Противоречивые суждения, рождавшиеся в голове поминутно, сумбурно переплетались меж собой, мнение неуравновешенно склонялось то к одному, то к совершенно иному вектору и оценочному окрасу, никак не способное определиться и обозначиться окончательно. Хелена не могла понять: верит ли она фрау Шагал или склонна скорее почитать ее, как и прочих в трактире, за безумную, помутившуюся рассудком и утратившую ясность ума от свалившихся на нее горестей и утрат женщину, решившую искать оправдание жестокости судьбы в суевериях и вымыслах? Следует ли вовсе так воспринимать слова необразованных, недалеких и предрассудочных крестьян? Однако и с чего бы непременно быть скептичной материалисткой и нигилисткой и отвергать само допущение о существовании здесь, в повседневности, в беззаботной и счастливой, как это было доныне, жизни, столь злого, темного, опасного создания ночи? Тем более после инцидента на озере… Однако, в чем не приходилось заблуждаться, так это в том, что сестрам требовалось узнать больше, раздобыть новые аргументы в подтверждение или же опровержение. Быть может, руководимые этим мотивом вкупе с желанием заесть чем-нибудь лакомым «чесночный суп», они и направились чуть погодя с подчеркнутой решимостью к первому попавшемуся на пути ларьку с яблоками, который заприметила для них Катарина.       — Смотри-ка, — ее звонкий обрадованный голос и побудительный тычок в бок выдернули сестру из тягучих дум, и Хелена, встрепенувшись, обратила взгляд в сторону, направо, куда поднятием подбородка указала Кати. Соседствуя с иными ларьками, где были разложены в несметных количествах свежие и пригожие овощи и фрукты, расположился еще один, в незначительном, но все же приметном, будто бы горделивом расстоянии от прочих. Людей около него не наблюдалось, но торговец — морщинистый и под стать Фирсу насупленный и не то мрачный, не то безмерно усталый или скучающий старец, — кажется, нисколько не тяготился временным отсутствием спроса и, скрестив руки на груди, сгорбившись на стуле, кемарил прямо в таком положении, подставив лицо лучам палящего солнца. Сочные румяно-золотистые яблоки, испускавшие от себя манящий аромат, который струился по воздуху и достигал ноздрей даже издали, лежали на прилавке перед этим стариком, точно в противоположность ему, завявшему и поблекшему, контрастно радующие глаз своею спелостью и красотой. Будто каким-то образом приманенные этим диковинным ансамблем, который составляли продавец и его товар, девушки направились к прилавку. При появлении новых покупательниц старец лениво приоткрыл один глаз и скаредно и зорко следил им за тем, как фрейлейны отбирают себе понравившиеся фрукты — по одному яблочку каждой и третье Фирсу.       — Сколько…? — обратилась затем Хелена к пожилому крестьянину. Тот едва слышно проскрежетал цену, скосив на просительницу выцветший недоверчивый взгляд; старшая Вайс выискала в ридикюле, висящем у нее на запястье, необходимую сумму и вложила в протянутую мозолистую ладонь несколько монет. Меж тем со стороны Кати уже вовсю раздавался аппетитный энергичный хруст — она принялась с упоением уплетать сочный, сладкий и благоухающий плод и, активно работая челюстями, в сосредоточенном созерцании огибала взором зубчатые очертания гор далеко впереди, там, где заканчивались пространные луга деревни. С легким хитроватым прищуром она блуждала заинтересованными бирюзовыми глазами по заостренным, снежным, сверкающим алмазным блеском в лучах солнца вершинам, обхватив себя правой рукой поперек туловища, а в левой, согнутой в локте и опираемой на кисть правой, держа изрядно уже надкусанное яблоко. Хелена, сжав в пальцах свое яблоко, бросила в сторону сестры беглый испытующий взор, чтобы после тоже обратить свой к скалистым пейзажам, непроизвольно стремясь постичь и отгадать, что столь страждуще выискивает ее сестра там, за горизонтом. Чутье, впрочем, подсказывало, что именно. Случайным образом обе девушки внезапно так и замерли напротив прилавка, обволакиваемые со всех сторон дивными ароматами душистых яблок, и, неспешно и с оттяжкой пожевывая собственные, наслаждаясь их вкусом, исподволь спасающим от прежнего, чесночного, и, наконец, позднее, совершенно затмевающим и устраняющим его, любовались видами вокруг. Их неуместное и напористое, как могло бы показаться со стороны, присутствие нисколько, впрочем, не стесняло владельца прилавка: занятый пересчетом денег, он сидел на скамье и, весь вовлеченный в работу, не обращал ни малейшего внимания на беспричинно затянувшееся нахождение подле двух барышень. Они, некоторое время взаимно не замечавшие крестьянина и усердно смотрящие поверх его головы вперед, немного погодя, напротив, принялись украдкой направлять на него аналитические взгляды, сперва недолгие и бесцельные, затем все более затяжные и нарочитые. Обе хотели заговорить с ним, спросить его то, что настойчиво напрашивалось быть произнесенным вслух, но, видя его отрешенность и предчувствуя его нежелание вступать в беседы с ними, робели и никак не отваживались. Их затруднение, однако, разрешилось вскорости после того, как девушки мысленно убедились, что к неприветливому торговцу, который к тому же до того напоминал им своим видом Фирса, что даже начинал пугать, они все же не осмелятся обратиться. За спинами послышалась бойкая, отрывистая поступь. Привлеченные шумом, отличенным слухом среди множества прочих разнообразнейших звуков суетливой деревенской улицы, оторванные от своей «рефлексии», фрейлейны заинтригованно обернулись; из серой однообразной толпы снующих туда-сюда крестьян вынырнула чья-та крепкая, здоровая, подтянутая фигура, и секундой спустя предстал, обогнав толпу и выйдя на передний план, во всех подробностях некий юноша. Быстрым, широким и размашистым шагом пересекая отделявшее его от прилавка пространство, он целенаправленно двигался прямо на девушек, пока, достигнув их, сопровождающих каждое его передвижение отслеживающим пытливым взором, не обогнул, даже не взглянув в ответ; он зашел за прилавок, подступил к старому торговцу, который, как думалось, приходился молодому человеку отцом, и демонстративно шумно свалил у его ног тяжеленный, судя по звуку, с которым он обрушился на землю, мешок, доверху набитый новой порцией только что собранных яблок.       — Вот, — выдохнул запыхавшийся юнец, беззвучно усмехнувшись и раздвинув губы в широкой лучистой улыбке. Небрежным машинальным движением он довольно милым образом откинул с лица пряди темных, слегка вьющихся волос и с протяжным облегченным и характерно задорным «фух» провел тыльной стороной ладони по влажному лбу, и в это же мгновение его взгляд, петлявший дотоле из стороны в сторону и ни за что до поры до времени не цеплявшийся, ничем не приковываемый, обнаружил прелестных покупательниц. Те со странным, необъяснимым для них же самих усиленным любопытством осматривали незнакомца: обе девушки были ошеломлены красотой молодого человека, сильного, озорливого, расцветшего здесь, среди запыленных, изможденных, угрюмых и мнительных крестьян, среди грязи и навоза. Этот юноша источал изумительную энергетику; от самой его фигуры, хотя зрительно не вычурно мускулистой, но, скажем так, внушительной, прямо-таки веяло, если только допустимо подобное выражение, здоровьем, бодростью и юностью, как и от каждой, без исключения, черты смуглого и благодушного лица. Верно растолковав выражение неприкрыто, заинтересованно, едва ли не бесстыдно разглядывающих его пар глаз, парень улыбнулся девушкам еще шире, чем прежде, и на сей раз с особым личностным оттенком в улыбке.       — Из города к нам пожаловали, а? — ухмыльнувшись, доброжелательно, хотя и несколько фривольно, осведомился он. Старец меж тем, изредка посматривая исподлобья то на своего помощника-сына, то на безызвестных девиц, оставался по-прежнему безмолвствующим и отстраненным.       — Да, — ответила Катарина протяжно и с особенной интонацией голоса, в котором завибрировала знакомая Хелене, сложно описуемая, безымянная нотка дружественного задора, обольстительной игривости и оценивающей задумчивости. Как видно, поэтессе молодой человек особливо приглянулся, как, впрочем, и ему — она, эта приезжая красавица. Перемежая взгляд, проскальзывая им попеременно то по лицу старшей, то по лицу младшей Вайс, преимущественно чаще он задерживал его на худеньком и лукавом личике Катарины, дерзостно, вызывающе-шкодливо смотрящей напрямик в его оливковые глаза, обрамленные темными пушистыми ресницами.       Была в них — в юноше и Катарине — определенная схожесть, не внешняя, но внутренняя, такая, которую увидеть и рассмотреть невозможно, зато посильно ощутить. В некотором роде это были родственные души — одинаково смешливые, хитроватые, озорные и оттого чуть ли не безрассудные.       Юнец усмехнулся повторно лаконичному ответу покупательницы и кивком головы указал на яблоки.       — Берите еще. Других таких вы мало где найдете.       Катарина, слегка актерствуя, намеренно, точно стремясь позабавить молодого человека, благодарственно склонила голову в медленном царственном движении. Затем, принимая приглашение отведать еще плод, действительно послушно взяла яблоко, а Хелена, смятенная и чувствующая себя несколько некомфортно и невнятно, не понимающая до конца значения начавшегося на ее глазах чудаковатого, двусмысленного и настораживающего общения сестры с незнакомцем, машинально заплатила и тоже взяла одно себе. Поэтесса, откусив кусочек, с прищуром пристально взглянула в который раз на охотно смотрящего и улыбающегося в ответ юнца, прежде чем спросить, с некоторой наглостью и определенным оттенком снисхождения, осознания и выявления собственного превосходства, которое ей, возможно, и позволительно было демонстрировать, будучи на высшей ступени социальной лестницы:       — Как тебя зовут?       Однако в ее повелительном, насмешливом и единовременно ласковом голосе было столько очаровательной властности, что молодой человек, который, кем бы ни являлся, был притом в допустимой и оправданной степени горделивым, цену себе знал и отнюдь не создавал впечатление мужчины, который бы позволил кому бы то ни было говорить с ним свысока, простил Катарине ее апломб.       — Марко, — мурлыкнул он, улыбаясь неотразимо заразительной, обезоруживающе обаятельной улыбкой, такой, которая обыкновенно свидетельствует или о желании расположить к себе, или о, напротив, испытываемом чувстве расположения и влечения к тому, кому посвящалась подобная улыбка, а, бывает, попросту — об общительном и шутливом нраве. В случае юноши можно было сказать, что его улыбка сочетала в себе все перечисленные характеристики и, что было несомненно, показывала или же выдавала то, что общение с исподволь привораживающей его барышней и умиляет, и изрядно веселит парня.       Недолгий миг Катарина молчала в ответ, задумчиво глядя куда-то вниз и будто осмысляя это имя. Затем неспешно подняла веки, так что стал виден ее взгляд и выражение неопределенного пока, смутного намерения в нем.       — Скажи, — выждав интригующую паузу и за время ее еще раз с величественным видом надкусив яблоко, неторопливо проговорила она, на следующем слове внезапно ускоряясь, точно не сумев принудить себя проявлять сдержанность и рассудительность темпа и оттенка речи долее, — есть ли здесь место, откуда бы можно было увидеть замок графа фон Кролока? — выпалила Катарина чуть не ли скороговоркой, столь внезапно, без каких-либо подводящих фраз, прелюдий и церемоний напрямик задав один из основных интересовавших сестер вопросов, что Хелена вздрогнула от неожиданности и со смесью удивления, озадаченности и восхищения во взгляде воззрилась на родственницу.       Как ни был поражен прямотой девушки Марко, позабавлен он был куда больше: он иронично рассмеялся и взглянул на безынициативно слушающего щебетание беспризорников старца, который, сидя с закрытыми глазами и не упуская ни единого слова разговора, не шевелил ни одним мускулом лица, дабы не выдать своей молчаливой и пассивной причастности к нему. Странный субъект.       — Эвоно как, — со смешанной интонацией ироничного одобрения и беззлобной язвительности отметил юноша, посмотрев с секунду на своего отца, не обнаружив затем на его бесстрастном лике признаков того, что он готов поддержать его веселье, и оттого тут же отвернувшись. — Только приехали, а вас уже, вижу, вовсю напичкали нашими излюбленными байками. И кто же потрудился?       — Фрау Шагал, — впервые подала голос Хелена, а Катарина вызывающе прибавила, чутко вняв каждому слову и отрывисто отозвавшись на беспричинные усмешки:       — А что? — вскинулась она, на самом деле, без претензий и агрессии в этом вопросе, но его экспансивностью обличая лишь крайнее свое нетерпение, азарт и исступление, кои вызывала сама беседа, сам процесс выяснения сакральной, доныне недостижимой и становящейся теперь доступной правды. — Она солгала? Раз ты байками ее истории прозвал.       — Нет, конечно, нет, — к удивлению сестер, вполне серьезно, хотя и не переставая улыбаться, возразил Марко, в убедительной категоричности отрицательно покачав даже головой. — Бедная Ребекка, — прибавил он с участливым и, как казалось, неподдельно сочувствующим вздохом, вновь покосившись на своего апатичного батюшку и, как и в прошлый раз, отвернувшись, не найдя поддержки с его стороны. — Столько натерпелась в прошлом году. Здесь многие среди нас пострадали, но ей особенно, пожалуй, не повезло.       В следующую секунду несколько озабоченное, такое непривычное и оттого даже не идущее ему выражение тревожности на его хорошеньком лице сменилось присущей неустанной веселостью. Марко напевно и негромко рассмеялся, наблюдая за тем, как побледнели лица у сестер Вайс, как растерянно — даже извечно насмехающаяся Кати — и чуть ли не с ужасом они посмотрели друг на друга. Обе, мигом ранее услышав из уст этого крестьянина слово «байки», уверились было в том, что услышанные истории «о вампирах» были лишь выдумками и отговорками суеверных и недалеких людей, но теперь получили, вместо дальнейших прогнозируемых ими опровержений существования мертвецов, новые подтверждения тому, по крайней мере, что местные жители действительно верят в этих мертвецов и, дескать, «пострадали» от них. Ужаснула девиц и та беспечность, будничность, с которой Марко косвенно, непрямо, но выявляемо и очевидно заявлял о том, что вся деревня подвергается нападкам упырей — словно это было в порядке вещей.       — Для вас это в диковинку, понимаю, — присовокупил с усмешкой он еще, довершая свой удар.       — А замок? — отходя от короткого изумленного оцепенения, насильно выдавила Катарина, с нетерпением и волнением глядя на своего глашатая.       Марко между тем, ловким изящным движением выхватив из давеча притащенного им мешка свежих яблок одно, залихватски подкинул его в воздух, поймал одной рукой, откусил, немного пожевал и ответил затем, с тем же простодушием и той же легкостью, с которыми говорил о несчастьях своего родного села:       — Ну, коли вас так мучает любопытство, давайте покажу. Я знаю одно место, откуда будет хорошо видно. Отец, я проведу их и отправлюсь затем обратно на кузницу, — халатно обронил он напоследок, обращаясь к старцу, отреагировавшему на слова сына равнодушным кивком, и затем, вновь надкусив яблоко, выйдя из-за прилавка и равнодушно обойдя Вайс, бодрым и стремительным шагом, без повторных приглашений и дополнительных наставлений следовать за ним, двинулся вперед по улице, не давая потрясенным девицам и секунды на то, чтобы успеть постичь происходящее, толком определиться с решением, пойдут они с ним или нет, могут ли вовсе довериться ему или им не следует.       Сестрам Вайс только и оставалось, что ошарашенно переглянуться — в следующую секунду они рванули с места и бросились догонять за несколько секунд порядочно ушедшего от них вперед Марко. Тот улыбнулся краешком губы, когда аристократки, чуть запыхавшись, поравнялись с ним: мужчина нисколько не сомневался, что девушки последуют за ним. В том, как аляповато предложил он им свои услуги, в том, как, показательно не дождавшись их ответа, благодарности, возражения — да чего угодно, — тут же решительно и непоколебимо направился прочь, своим очаровательно самоуверенным видом давая понять, что наперед знает, чем все обернется, — в этом несколько эпатажном, манерном и говорящем поведении была та покоряющая и обольщающая сила, которую столь умело обнаруживала доселе одна лишь Катарина, не встречая на своем пути иных других искусных мастеров, владеющих ее приемом. Не поддаться провокации не смогла даже она, и Марко заранее знал, что так оно и выйдет. При всей своей неграмотности и необразованности, слышимой в его отрывистой и грубоватой речи, показной небрежности и развязности диковатых манер Марко отнюдь не был глуп, а напротив, был, как выразились бы здесь, смекалистый парень. Он без труда разгадал по виду этих приезжих девушек, как рьяно и беспощадно терзают их неопытные юные сердца любопытство и жажда нового. Они понравились ему, эти сестры. Да и как иначе? Хорошенькие, смешные в своей абсолютной неосведомленности и неопытности, в видимой вопреки их стараниям не выказывать ее изнеженности и трепетности создания из иного мира, попавшие в ужасающие реалии чужой непростой жизни. Марко не прочь потому был в угоду их прихотям потрясти хрупкое и неоскверненное воображение этих дам откровенностями о тяжелой деревенской повседневности.       — Так ты, оказывается, кузнец? — спросила Хелена немного погодя, когда вместе с сестрой успела немного отдышаться и прийти в себя после устроенной им юношей пробежки и в то же время — приноровиться к быстрому темпу ходьбы проводника. Марко взглянул на ее порозовевшее лицо с обаятельной улыбкой, и Хелена зарделась пуще прежнего. Он с оной присущей ему проницательностью уловил в интонации голоса старшей сестры некоторое восхищение и одобрение. Девушкам и впрямь ясно теперь стало, отчего столь хорошо сложен их новый знакомый, и его мужественность, нашедшая подтверждение не только зрительное, но и фактическое, заключающееся в роде деятельности Марко, очень нравилась им.       — Да, — ответил он незамысловато и прямо, передернув плечами. — Отцу с его торговлей просто помогаю временами, да и развлекать пытаюсь обществом своим, а то сами видели, до чего унылый старик.       — Куда мы идем? — задала иной, более, стоит признать, важный и резонный в нынешней ситуации вопрос Катарина, пристроившаяся с другого боку от кузнеца и упорно ловящая его взгляд.       — В дом одного моего знакомого, — отвечая ее бессловесным мольбам посмотреть на нее, повернул Марко голову к младшей Вайс. — У него с крыши хорошо видно этот ваш замок. Не бойтесь, — прибавил затем, коротко рассмеявшись, кузнец с подкупающе искренним добродушием и свойственно ему насмешливо, заметив тень тревоги, промелькнувшую на лицах его спутниц, — не обману и не обижу. Эдаких овечек беспомощных и грешно как-то…       — Что ж, спасибо на том, — замешкавшись, улыбнулась Катарина, хотя и не с тем столь умело принимаемым ею при надобности самоуверенным и бесстрашным видом. — Только… у нас времени совсем мало осталось, скоро уезжать, — прибавила она уже нескрываемо озабоченно.       — Тут недолго идти, — Марко кивком головы указал вперед, в неопределенную точку, и, поскольку в подробности вдаваться он не стал, девушкам и оставалось только растерянно проследить траекторию его движения, мельком глянуть вперед, на забитую людьми, детьми, всякою утварью и скотом деревенскую дорогу, а после — снова на кузнеца.              Некоторое время троица шла молча. Сестры поочередно испытующе посматривали то на спутника, то друг на дружку, а их провожатый, того не тая, попросту наслаждался столь для него редкостным и почти невероятным обществом двух милых приезжих дам, которым имел такое счастье оказаться полезным. Обе стороны временного сотрудничества — аристократки и селянин — получали немалое удовольствие от общества друг друга, ибо для них подобное взаимодействие, которое доселе могло бы показаться невозможным и недопустимым, было драгоценным и самобытным опытом, единственным, быть может, в жизни, подобного которому в дальнейшем уже не суждено было бы повториться. Не говоря о том, что симпатия между молодыми людьми довольно явственно ощущалась ими и вызывала улыбку.       — Так что бы ты еще смог рассказать нам про фрау Шагал? — переждав некоторую паузу, завязала Катарина недавно прерванный и столь желанный для нее разговор.       — Что рассказать, — повторил за ней Марко в непродолжительном раздумье, вздохнул, в последний раз надкусил прихваченное им с собой яблоко и с силой метнул его куда-то в сторону, вызвав у утонченных спутниц недоуменно-пораженный смешок этим «вандалистским» поступком. — Да все то же, что сказал ранее. Несчастная женщина. После исчезновения мужа хозяйство ее совсем уж пришло в упадок, и не захаживают к ней более в трактир.       — А… Сара… дочь ее…? — припомнила Хелена имя пропавшей девушки.       — О-о, — со странной сочувственно-язвительной усмешкой протянул кузнец, глумливо и многозначно, но для барышень рядом с ним сугубо непонятно дернув бровями, — та со взбаламученными своими родителями еще как намучалась. Отец ее, Йони, — скоро и оживленно заговорил вдруг Марко, похоже, воодушевляясь своею ролью просветителя и рассказчика до того, что незаметно для себя начал горячиться, — тот еще негодяй был. Селадон. Уж как он все лез да лез к служанке своей, Магде… да и не только к ней, впрочем, — прибавил Марко мельком. — По мне так, он заслужил то, что случилось с ним. Хотя, к чести его стоить прибавить, что, хоть Ребекку он совсем не любил, зато дочь свою — очень. Настолько он ее любил, — кузнец желчно усмехнулся и покачал головой с укоризной и презрительностью; даже губы его, дотоле не изображавшие иных узоров, кроме как узоров ослепительных улыбок и шкодливых усмешек, недобро искривились, — что и держал все время взаперти, так что и не видел ее никто. Только слышали, бывало, как поет вечерами, тоскливо так, знаете, или в окне украдкой силуэт ее замечали. К несчастью, многие так же, как он, дочерей своих прячут у нас, и не попрекнешь ведь их, быть может, в этом есть спасение им.       — Зачем же он так с ней? — шепнула Хелена робко, ужаснувшись. — И отчего другие дочерей прячут?       — А от вампиров они все прячут их, — со вздохом произнес Марко устало, точно повторяя из разу в раз им самим слышимое и точно так же им самим неоднократно произносимое пояснение, — от вампиров. Граф, — Катарина при этом слове судорожно вздернула голову, — больно падок на юных девушек. Йони это знал, оттого и старался так. Старался, да попусту: девка его взяла и убежала. Сама. Вслед за Кролоком этим. — На сей раз Катарина вздрогнула, услышав именитую фамилию, в которой сосредотачивалась вся целиком занимавшая ее думы загадочная личность. — И все, — продолжал Марко. — Ни слуху, ни духу. Да уж и ясно, что сталось с ней там, в замке его. И думаешь, бывает: может, это и лучший был исход для нее, нет? — произнося это, кузнец вопросительно покосился на старшую Вайс, будто действительно ожидая от нее ответа. Даже сумей она согласиться или поспорить с ним сейчас, в своем ошеломленно-помутненном состоянии, Хелена не успела, потому как юноша мгновенно отвернулся от нее. Видимо, его вполне устраивало вести покамест монолог. — Хоть напоследок свободу познала, сбежала из рабства своего, от отца-ракалии и матери крикливой.       — Но… — минуту погодя неуверенно нашлась, что вставить и противопоставить его пространной «рацеи», Катарина, — ведь ты об истории этой знаешь только понаслышке, как и мы. И ты веришь? — она трепетно, пристально заглянула во вновь засветившееся, словно по привычке уже, искрометной ухмылкой лицо крестьянина. — Веришь… в них? — она запнулась, будто боялась вслух произнести само слово, но под насмешливым взором Марко все же отважилась и отогнала беспочвенный страх. — В вампиров?       — Нас с детства приучивают верить в них, — лишь на недолгий миг задумчиво вознеся глаза к небу и сосредоточенно сведя брови на челе, равнодушно заключил затем кузнец, передернув плечами, в который раз изумляя своею непринужденностью. — Да и факт остается фактом: люди у нас из деревни пропадают. Каждый год. Стабильно. — Он тайком зыркнул в сторону младшей Вайс, прослеживая ее реакцию на его слова, меж тем как спиною прочувствовал дрожь старшей. — И на мою семью эти упыри нападки, бывало, совершали. Только вот я того не помню; мал был. Знаю только, что сумели чудом отбиться от них.       — Как?.. — вновь, не в силах перебороть себя и избавиться от все более и более охватывающего, крепчающего, превозмогающего ее, порождаемого жуткими историями страха, шепотом промолвила Хелена.       — Чесноком…       — Боже… — осуждающе-скептично фыркнула с другого боку Катарина, поморщившись от воспоминаний о недавней трапезе.       -… Да колом в сердце. А как иначе?       — Как иначе? — рефлективно повторила за ним старшая Вайс, задавая единовременно и риторический и, наоборот, совсем не риторический вопрос, на который, каким бы он, в конце концов, ни был, Марко уже не откликнулся, вместо этого оповестив:       — Вот мы и пришли.       Он круто и резко, так же порывисто и внезапно, как и передвигался, остановился теперь напротив трехэтажного, довольно нелепого, но оттого даже чем-то умилительного в своей несхожести с прочими однотипными строениями и вычурной инаковости вытянутого кверху деревянного домишка. Видом своим он напоминал миниатюрную башенку, с большими потертыми серебристо-серыми окнами и болотисто-зелеными облезшими стенами. Чуть запрокинув головы назад, сестры Вайс оценивающе всматривались в сие незаурядное сооружение, запоздало просчитывая, безопасно ли туда идти, однако, как и давеча, Марко лишил их возможности разрешить и этот вопрос, тут же побудительно, уверенно и целенаправленно проследовав к самой двери. Не постучав, не оповестив каким-либо еще образом, принятым в обществе в подобных ситуациях, о своем визите хозяев, он смело надавил на дверную ручку, оттолкнул скрежетнувшую дверь и чуть ли не с собственническим видом прошел вовнутрь. Катарина и Хелена переглянулись; впрочем, обе понимали, что сейчас, проделав путь к этому месту, отдавшись на попечение незнакомцу, уже бессмысленно и алогично было бы убегать и сомневаться. Они пришли. Что сделано, то сделано.       Опасения их оказались напрасны: внутренности «башенки», хотя и соответствовали некоторой наружной неприглядности и тоже изобиловали беспорядком, запыленностью и полуразрушенностью, были все же довольно безобидны. Здесь было так же слегка темно и грязновато, как в трактире Шагал, но, по крайней мере, не пахло чесноком и обстановка была более располагающей, даже уютной, и по ней видно было, что с подступающим хаосом борются и вполне успешно: почти тут же на входе, за кухонным столом, стояла, склонившись, пожилая женщина и резала картошку; рядом с ней кипел на огне котел, извергая пар и жар, вкусно пахло приправами, а в соседней комнате самозабвенно раскачивалась на лошадке-качалке маленькая девочка, довольно мило напевая что-то под нос.       — Элла — громко окликнул Марко, проходя вперед к женщине, и, обращаясь к ней, немного наклонился корпусом в ее направлении, точно стремясь тем самым усилить звучание своего голоса и способствовать его полетности. Видимо, фрау была глуховата. — Анико дома?       — Нет, ушел, — выкрикнула в ответ женщина, не отрываясь от своего дела. Голос у нее старчески дребезжал, но звучал все же радушно, как казалось. — А чего?       — Со мной две девушки, — продолжал так же шумно чеканить слова и отчаянно артикулировать Марко, указывая пальцем себе за спину на фрейлейн, которые смятенно замерли в углу, притаившись в тени, чувствуя себя бесстыдными воровками, вторгнувшимися в чужое теплое гнездышко. — Приезжие. Я проведу их на крышу, покажу виды, хорошо?       Женщина лишь мельком оглянулась на посетительниц, порассматривала их с минуту — не с подозрением и недоверием, а интересом и доброжелательностью, что редкостно было заприметить, как выяснили за сегодняшний день Вайс, в глазах обитателей деревни. Затем отвернулась и активно махнула несколько раз им рукой.       — Идите, идите, — пробормотала она также неоднократно.       — Спасибо, — благодарно кивнул ей Марко и зазывающе поманил девушек, — идемте со мной.       Заметно было, что кузнец был в этом доме не впервые: не только манера его общения с хозяйкой «башенки» явствовала об этом, но и его превосходные познания касательно обстановки внутри жилища. Покорно шедших за ним, присмиревших от неотступного чувства неловкости девушек это не удивляло: хлопотливый мир деревни, для них необъятный по числу неразъясненных деталей быта и по его фактической географической пространности, для самих жителей был мал и тесен; здесь все друг друга и всё друг о друге, казалось, знали, включая родословную. Тем временем, пока оные мысли неспешно вертелись и раскручивались в головах Вайс, они вместе с кузнецом поднимались вверх по судорожно и уязвленно скрипящей даже от легчайшего нажима на ее ступени деревянной винтовой лестнице, которая выводила на крышу, как оно стало ясно, когда общий мягкий сумрак помещения озарился желто-бледным светом извне — троица оказалось напротив небольшой стеклянной дверцы. Та выводила на узенькую, но вполне пригодную для того, чтобы на ней все-таки свободно разместились, хоть и в ближайшем соседстве друг к другу, трое человек, площадку — то был балкон, огражденный по периметру бортиками. Прямо по центру стояла на подставке местами потертая, однако довольно внушительная подзорная труба.       — Прошу, — Марко, пока девушки осматривались, незаметно сделавший рокировку и перепустивший их вперед себя, просунул руку прямо меж их плечами, в манерном почтительно-насмешливом движении указывая им обращенной кверху ладонью на сий оптический прибор.       Девушки вопросительно-уточняюще обернулись к нему и, получив подбадривающий энергичный кивок, подступили ближе к трубе, исподволь смелея, вновь охватываемые с головы до ног концентрированным, всепоглощающим любопытством. Хелена пробующе припала глазом к подзорной трубе, тут же, впрочем, отстранившись, Катарина, хмурясь, держалась одной рукой за прибор, точно ребенок, боящийся, кабы кто не посягнул на большими трудами добытую или выпрошенную им игрушку, и, медленно ведя головой из стороны в сторону, примерялась, пытаясь выискать взглядом среди гор и лесов, панорамно представших перед ней, интересовавший ее объект.       — Давайте помогу, — предложил Марко, с минуту пронаблюдав за стараниями сестер и, наконец, рассмеявшись. Девушки благодарно расступились перед ним, разошлись в разные стороны, подпуская к подзорной трубе, и жадно следили за тем, как, прильнув к глазку трубы, Марко некоторое время перемещает прибор, прицеливаясь и обнаруживая необходимую точку обзора, устанавливая трубу так, чтобы она показывала непосредственным и исключительным образом замок фон Кролока. — Готово, — оповестил он затем и попятился назад, к самой двери, пропуская сестер. — Только не подеритесь, — беззлобно поддел он их, когда фрейлейны импульсивно подскочили к подзорной трубе.       Девушки, однако, хотя каждая и жаждала поскорее увидать в деталях таинственный замок, вполне чинно разрешили вопрос о том, кому первой среди них будет предоставлена честь посмотреть в подзорную трубу, и дошли до того, что некоторое время ушло у них не на споры, а, напротив, на милостивые уступки друг другу. Жребий пал все же на Хелену, которую Катарина, поразив сестру и кузнеца несвойственной ей покладистостью, настоятельно пропустила вперед себя на правах старшей среди них.       Тот замок, который так манил очи и в свете дня, и в сумраке ночи, который тщетно пытались, помнится, узреть подробно сестры Вайс сразу по приезду в новый дом, поочередно выглядывая из окна, но наблюдая лишь темное таинственное пятно меж ветвями деревьев и зубцами гор, — этот замок Хелена видела теперь так хорошо, что могла, кажется, рассмотреть его готические острые черты, промозглость и сырость каменной укладки и витиеватые полеты одиноко кружащей вокруг высоких вытянутых башней летучей мыши. Вид абсолютной покинутости и опустошенности и завораживал, и пугал своею мрачною и зловещею красотой. Замок, мерещилось, вросся в скалу, на которой возвышался, став частью окружающего его пейзажа. От него веет холодом и смертью — мелькнуло у Хелены в голове, и, смутившись, испугавшись самой это странной формулировки, попытавшись, было, подыскать иную, более удачную и подобающую, она поняла вдруг, что точнее, правдивее этой ей не найти. Какое-то сдавливающее, гнетущее стылое мгновенное ощущение пронеслось по телу девушки от груди к низу живота, и, дрогнув, сраженная этим мистическим наваждением, она стремительно отстранилась и порывисто отступила на шаг назад от подзорной трубы.       — Смотри, — коротко обронила она, обращаясь к сестре, но та, не дожидаясь команды, уже и без того в ту же секунду, что покончила с созерцанием замка старшая Вайс, бросилась к подзорной трубе. Хелена судорожно прочистила горло. Увиденное непредвиденным, прямо-таки болезненно-мучительным образом глубинно поразило ее, хоть фрейлейн и не могла для себя уяснить, чем именно, и какая-то безликая, но томительно тяготящая тревожность грузом надавила на сердце, стеснила грудь и заволокла дымкой озадаченности ясность рассудка.       — Он выглядит таким заброшенным… совершенно заброшенным, — негромко проговорила Хелена, растерянно глядя на спину Катарины, увлеченно припадающей к подзорной трубе попеременно то одним, то другим глазом, словно такая манипуляция смогла бы помочь увидеть замок еще, еще лучше. Обращалась старшая Вайс, однако, не к сестре, которую, испепеляя взором, в действительности и не видела, будто смотря сквозь. Секундой спустя Хелена, сбросив с себя некоторое остолбенение, зябко повела плечами и повернулась к Марко, который, стоя, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди, очень пристально, не улыбаясь, наблюдал доселе за произошедшей со старшей Вайс переменой. — Там вообще кто-то обитает?       Некоторое время Марко молчал, точно не услышав вопроса, и продолжал лишь с неизъяснимой безудержностью буравить девушки чудным тяжелым взглядом, и пауза затянулась настолько, что Хелена, недоумевая, вознамерилась в какой-то момент уже повторить вопрос. Но, только она приоткрыла с этой целью уста, кузнец заговорил, каким-то загадочно-спокойным и ровным голосом.       — Никто не знает, — изрек он. И через мгновение еще: — Но все полагают, что да.       — Не знают? — смятенно повторила за ним Хелена, склоняя голову к плечу в непонимающем жесте. — Как это?       — А вот так, — с характерной подчеркнутой небрежностью ответствовал Марко, — никто никогда не добирался до туда живьем. — Он примолк, исподлобья наблюдая за реакцией старшей Вайс. Та замерла; по лицу ее точно прокатилась волна, смывая румянец кожи, и девушка, побледнев, по наитию затаила дыхание, внимая. — А если добирался, — придерживаясь нескорого темпа речи, продолжал размеренно вещать Марко, — то не возвращался.       С минуту Хелена молчала, с трепетным волнением и остаточным сомнением глядя на кузнеца, явно испуганная его словами, но борющаяся еще с оным оказываемым на нее ими действием, внутренне стремящаяся, как видимо, убедить себя не верить Марко и плохо в этом стремлении преуспевающая. Она пронзительно и затяжно смотрела на юношу, точно выискивала, для собственного же успокоения, признаки безумства, насмешливости на его лице, которые смогли бы уверить ее, что ей совершенно не стоит принимать ответы кузнеца за чистую монету. Однако признаки эти не обнаруживались; Марко был убийственно серьезен и спокоен. Тогда ее поблекшие губы, наконец, приоткрылись.       — Как так… — проронила девушка, — никто? Как же это вы живете, — на этой фразе понемногу распаляясь, чуть ли не претенциозно или возмущенно заговорила она, ненамеренно повышая интонацию голоса, — зная, что там, в этом замке, живет чудовище, которое охотиться на вас, и не предпринимаете попыток одолеть его, достигнуть его логова?       — Да так и живем, как видишь, — долгожданно рассмеявшись, однако отнюдь не весело, а горько, юноша развел в стороны руки, в этот широкий многозначный и объемный жест закладывая множество смыслов и аллюзий, этим жестом, как и словами, подразумевая, должно быть, и то, как зашуганы здешние люди, как загнаны и напуганы они, едва ли не до настоящего сумасшествия, отчего и кажутся такими неприветливыми сумасбродами; и то, как бесцельны попытки этих же людей бороться со злом, ибо, что они ни пробовали предпринимать, им из года в год приходилось переживать потери близких. — Пытались, вон, в прошлом году два авантюриста, профессор один и ассистент его, проникнуть в этот замок. И все. Как ушли, так и не вернулись. Но об этом фрау Шагал тебе, наверное, тоже говорила? — помолчав, догадался Марко. Хелена медленно и мрачно кивнула ему, смотря широко раскрытыми лихорадочно блестящими глазами куда-то вниз и вправо.       — Да… — Еще непродолжительное мгновение стояла она лицом к кузнецу, опустив голову долу и нервно покусывая краешек губы зубами — то была дурная непоборимая ее привычка, проявлявшаяся иной раз в кризисные минуты тягостных раздумий, внутренних конфронтаций и роковых событий; затем девушка вздрогнула, словно пробуждаясь от глубоко тяжелого сна, и стремительно обернулась лицом к Катарине.       — Нам пора.

***

      Семейный ужин в Шёнзее проходил в привычном ключе спокойно и уютно — никто не заметил по возвращению сестер Вайс в их поведении, жестах, лицах и голосах никаких сколь-нибудь вычурных, откровенных, броских перемен, а в своих «показаниях», данных геру фон Иессену, Фирс не высказался по поводу девушек каким-либо негативным образом, что окончательно успокоило их дядю и приятно удивило и насмешило самих беспризорниц. Неожиданная благосклонность Фирса даже дала Катарине повод отшутиться мельком, пока она поднималась вместе с Хеленой по лестнице каждая в свою спальню, что, ни дать ни взять, старый камердинер не пожаловался на них потому только, что они, подарив ему яблоко, тем самым подкупили ненароком. Между тем девушки не собирались, на самом деле, излишне забавляться более и, напротив, имели намерения серьезнейшие. Еще по дороге домой они условились, что вечером непременно обратятся к дяде с парой-тройкой известного рода вопросов, и, поскольку по части допросов и переговоров бесспорным специалистом была Катарина, ей тут же, внутренним обоюдным решением, без обсуждений и прений, далась привилегия первой, подчинив обыденный дружественный разговор за ужином определенным ассоциациям или же резким образом стремительно сменив его вектор, привести его, наконец, к сокровенной теме. Сидя за столом по правую руку от сестры, напротив дяди, тёти и матери, Хелена изредка бросала на свою соседку вопросительно-испытующий взор, пытаясь отследить в мимических движениях непроницаемого, как казалось со стороны в этот миг, лица Катарины готовность действовать. Но первые полчаса трапезы все шло мирно, спокойно. Фрейлейн много расспрашивали о поездке, и они охотно отвечали, многословно и откровенно, однако грамотно огибая и опуская из рассуждений и рассказов детали и моменты, во-первых, похождения в трактир Шагал, во-вторых, прогулки с кузнецом и, в-третьих, визита дома с подзорной трубой. Так, они не врали, но недоговаривали родственникам, вполне пространно описывая зато свои впечатления от характеров жителей, от природы и быта деревни. Катарина особенно много распространялась о том, как странно, чудаковато-мнительно ведут себя крестьяне, но не упоминала до поры до времени об услышанных ею и сестрой от этих самых крестьян легендах — придерживаясь одних прилагательных, она оценивала селян, никого своими вердиктами не удивляя и вызывая лишь согласные кивки. Последнее, что сказала поэтесса, приближаясь к самому интересному, было замечание о ошеломительно сильной суеверности деревенских людей, на что гер фон Иессен, которого принялась, осторожно взирая исподлобья, уже откровенно испепелять меж тем взглядом младшая племянница, рассудительно согласился, что такая суеверность очень часто свойственна крестьянам. Настала минутная тишина, в которой слышно было только, как с негромким приятным звоном соприкасаются ложки с краями тарелок, наливаются напитки в стаканы и ставятся затем графины с тихим глухим стуком на стол. Катарина с задумчивой отрешенностью съела пару ложек супа, отложила затем приборы в сторону, коротко посмотрела на сестру, которая, прочитав во взгляде младшей Вайс посыл, и сама обмакнула губы салфеткой, уложила на краюшке тарелки ложку и вытянулась в позвоночнике, в ожидании выпрямляясь на стуле.       — Дядя, скажите, Вы верите в вампиров?       Как ни постаралась Катарина задать этот вопрос в легкой, непринужденной и мягко-осведомительной форме, интонации и манере, Лукас фон Иессен все же был ошарашен, хотя и в умеренной степени: он лишь, в тот момент, когда к нему обратились, как раз отпивавший из бокала красное вино, непроизвольно дернул бровями кверху в естественном движении удивления и застигнутости, не торопясь отставил затем бокал и покосился на сидящую слева от него сестру, которая, слегка, так что и не заметил никто этой метаморфозы в ней, побелела и ответила при этом на его взгляд, в котором заискрилось невеселое и скорбное веселье, тождественно печально-насмешливым и самую малость встревоженным взором и улыбкой.       — Что ж, этого я и опасался и этого следовало ожидать от вашей сегодняшней поездки, — был ответ Лукаса. Говоря это, он все так же смотрел на Вильму и усмехался ей, видя в ответ ту же реакцию. Между братом и сестрой — это было понятно и наглядно — велся в то же время иного рода диалог: они многозначно и красноречиво, хоть и без слов, общались в эту минуту друг с другом, оба знавшие и понимавшие нечто такое, чего не знали и не понимали другие из собравшихся за семейным столом… А вернее, как выяснилось тут же при взгляде на фрау фон Иессен, которая беспокойно посматривала на мужа и задумчиво покачивала слека головой, тетя Гертруда также знала и понимала это таинственное «нечто», которое оставалось непостижимым, получается, для одних только сестер Вайс.       — Так ответ «да»? — даже немного рассерженная и раздосадованная такой пренебрежительностью и видом трех заговорщиков, нетерпеливо уточнила поэтесса, уже не столь тактично и вкрадчиво, как в первый раз, а напористо и отрывисто.       Дядя перевел на нее взгляд, и в нем было какое-то странное, щемящее сожаление, безрадостная, едкая насмешка, потаенное недовольство и укор.       — Нет, Кати, — он покачал головой, отпил еще вина и продолжал: — Я не верю и вам, девочки, — он строго стрельнул глазами в сторону Хелены, прекрасно понимая, что та действует заодно с сестрой, ибо опыт показал ему уже не раз, что эти сестры всегда все делают и замышляют вместе, не порознь, — советую не верить столь безрассудно, слепо и наивно всем тем сказкам, что вам могли понарассказывать там, в деревне.       — Но… — посудив, что нехорошо оставлять сестру совсем без поддержки в завязывающихся дебатах, робко возразила Хелена, — жители, кажется, искренне верят в этих существ, борются с ними и страдают от них. И доказательства есть…       — У них в деревне, — смело продолжала Катарина, — люди пропадают. Каждый год.       Гер фон Иессен снисходительно усмехнулся, и в этой усмешке послышалась звенящая нотка некоторой раздражительности, в проявлениях которой дядя доселе ни разу не был замечен девушками. Теперь же им казалось, что он впервые был доведен до нее — так неприятна, болезненна, что ли, была для него поднятая тема.       — Разве этот факт, что люди пропадают, является доказательством тому, что виной этому со всей определенностью некие… вампиры, — он запнулся, прежде чем презрительно выдавить это слово; между его бровей образовалась складка недовольства, — которые якобы выкрадывают из деревень людей, утаскивают к себе в замки и умертвляют?       — Так вы тоже… слышали? — прошептала Катарина как-то смятенно, внезапно осознав по его точным словам и тому тону, злобному, сардоническому и пародирующему, с которым они были произнесены, явственно, что все то, что она планировала детально поведать дяде, для него отнюдь не новость.       — Эти легенды? Да, — он хмыкнул и вновь с неясной для сестер, значимой и важной мыслью на лице посмотрел на свою сестру, — слышал и, к несчастью, неоднократно. — Он резко умолк, договорив, опустил веки, пряча ярящиеся очи, и с занудно-негодующим видом, ранее так же ни разу не виданным сестрами Вайс, зачерпнул ложку супа и молча выпил ее, крайне угнетенный и, мерещилось, напрочь растерявший желание, силы, волю развивать и продлевать диспут.       Сестры между тем обескураженно переглянулись: всего один-единственный контраргумент дяди заставил их вдруг переосмыслить все то, чем их, как выразился кузнец Марко, «напичкали» за сегодня, и обе вдруг поняли, что во всех поведанных им историях, по сути, и не было на самом деле ни одного вещественного, фактического доказательства тому, что людей похищали именно «вампиры». Весь день девушкам лишь с фанатической убежденностью рассказывали о том, что виной всему эти создания, и рассказывали это так, словно само обстоятельство было чем-то самим собой разумеющимся, не подлежащим сомнению и оспариванию, и это звучало столь правдиво, твердо, как постулат, что девушки попросту не додумались ни разу до того, чтобы уточнить: почему все эти люди уверены, что именно за вампирами, в их замки, сбежали их дочери? почему именно вампиры, по их мнению, похитили всех пропасших людей? видели ли эти люди хоть раз, самолично, этих чудовищ, о которых толковали с таким знанием дела? Узнать это, спросить снова, выведать, возможно, не суждено было.       Девушек словно окатило волной: стыд, досада и разочарование пронеслись по ним, по лицам и душам, и они одинаково сконфузились, одновременно отвернувшись друг от друга и растерянно опустив взгляды в тарелки. Между тем за то время, что они смотрели друг на друга и мысленно приходили к столь неприятным для них выводам о собственной поспешности и опрометчивости, промчалось на самом деле всего несколько секунд, и мало кто из домашних сумел заметить, какое отрезвление только что произошло в рассудках девушек.       Гер фон Иессен, пробыв с минуту или две в своем мрачном и суровом молчании, поднял, наконец, голову и внимательно посмотрел на опрокинутые лица своих племянниц, и недовольство на его собственном исподволь разгладилось, сменившись выражением доброй насмешливости и умилительного сопереживания. Он улыбнулся им, хотя все еще без веселья, а с былой горечью, и заговорил, мягко и увещевательно, решив, видимо, помочь девушкам разобраться и просветить их, открыть правду глубинно-шокирующую и все же исцелительно-разъяснительную.       — Понимаете, девочки, — он в размеренном, но решительном жесте отложил в сторону столовые приборы, сцепил пальцы в замок, уложил у себя на коленях, подался корпусом вперед, грудной клеткой слегка соприкоснувшись с краем стола, и попеременно переводил взгляд с лица старшей на лицо младшей племянницы, — нельзя верить всему услышанному бездоказательно. А иначе воображение ваше, вскормленное всеми этими ложными историями, станет болезненно восприимчивым. Поверьте, — его губы спазматически разъехались в горестной, печальной полуулыбке, — говорю вам не понаслышке и искренне переживая за ваше душевное спокойствие. Что ты так смотришь, Кати? Удивляешься тому, отчего я настолько серьезно говорю об этом? А ты, Элен, думаешь, что под «не понаслышке» я подразумевал мой личный опыт? Не совсем так. Я подразумевал опыт нашей семьи. Видите ли, — через недолгую паузу продолжал он, — ваш дедушка, мой и вашей матери отец, в свое время увлекся, как и вы сегодня, деревенскими поверьями и поддался их пагубному влиянию на него. Он уверовал во все эти суеверия, уверовал в существование вампиров и вообразил, что опасность грозит и нашей семье. Вы и представить не можете, что довелось мне и вашей матери пережить в эти годы обостренной его мнительности, — Лукас прикрыл на миг глаза и уязвленно поморщился, и впрямь претерпевающий и превозмогающий в эти секунды внутреннюю боль от воспоминаний об описываемых событиях прошлого. — Мы были кругом обвешаны чесноком, отец обзавелся охотничьим ружьем (хотя, как вы понимаете, от ожившего мертвеца оно бы не помогло, но тем не менее) и тренировался стрелять из него из окна кабинета. Сам он только в нем и обитал, закрывался и сидел денно и нощно, читая где-то им выисканные псевдо научные труды про этих вампиров. Наша матушка к тому моменты, увы, уже скончалась, и рядом не было никого достаточно авторитетного, чтобы усмирить его. Вашей матери было на тот момент шестнадцать, мне самому — уже двадцать, и меня он и то слушать не хотел. Я был бессилен. А между тем мнительность отца развивалась стремительно и начинала походить на самое настоящее болезненное помешательство. Он не был еще стар, был только на пороге почтительного солидного возраста. Но его психологическое здоровье было расшатано до крайности. Отец увядал на глазах. Он почти не спал, мучаемый постоянными страхами, ночными кошмарами, и ничто не могло подарить ему успокоение. Отец дошел, наконец, до того, что запретил вашей матери лишний раз выходить из дома, чуть ли не на замок хотел ее посадить.       На этих словах сестры Вайс с безграничным испугом, изумлением и сопереживанием воззрились на мать. Та, за прошедший месяц пребывания в местах ее детства, на природе и свежем, ничем не оскверненном и незапятнанном чистом воздухе примечательно похорошевшая, помолодевшая, воспрявшая и разрозовевшаяся, сейчас сидела, смертельно бледная и поникшая, взгляд ее обеспокоенно метался из стороны в сторону, худые пальцы непроизвольно сжимали ножку бокала до побеления костяшек, и, ощутив на себе столь трепещущие, вопросительные и озабоченные взоры дочерей, она подняла голову, посмотрела на них в ответ и коротко кивнула им, как бы подтверждая, что каждое произносимое ее братом слово истинно и непреложно.       — … Отец все повторял, как мантру, боялся, гневился и трясся, что ее похитят, выкрадут у него они, и божился, что не позволит им сделать этого. Уж как я ругался с ним в ту пору, но он был уперт до невероятия. Бывало, и вправду, запирал вашу маму дома на целый день. Так и мучились мы все три года сряду, без облегчений и с одними лишь обострениями «болезни» отца. Наконец, он был так изнурен ею, так изможден, что скончался, еще и не стариком, доведенный своими страхам, надорвавший себе душу и сердце. Надеюсь, вы поймете теперь причину чрезмерной моей, быть может, раздражительности…? Я бы очень не хотел, чтобы и вы, такие молодые, доверчивые и неопытные еще, стали жертвами собственной чрезмерной чувствительности и восприимчивости. Здесь вы в безопасности, и здесь нет никаких вампиров. В противном случае разве возможно ли это было, чтобы я и ваша тетя все эти годы преспокойно жили здесь, и стал бы я, если бы существовала малейшая угроза, приглашать вас сюда? А насчет всех этих историй про исчезновение людей… Я выскажу, Кати, ибо вижу по взгляду твоему, что ты все еще терзаешься некоторыми сомнениями, свое мнение на этот счет, если только это вас успокоит. Зло существует. Зло и добро всегда были и будут и всегда будут находиться в противостоянии друг другу. Эти крестьяне, вы говорите, рассказывают о пропасших людях, о якобы сбежавших прямиком в логово монстра девушках, рассказывают о смертях. Но иной раз именно человек способен вершить то зло, в котором легче обвинить выдуманное создание. Иной раз именно человеческая жестокость порождает легенды и мифы, ибо нам, избалованным красотой и благосклонностью жизни, так сложно, бывает, поверить в существование противоположной ее стороны, поверить в возможность столь ужасающей человеческой жестокости в непосредственной близости от нас, исходящей от нам же подобных, и намного легче становится оправдать ее, придумать для нее отговорки. А между тем деревня — отнюдь не райский уголок. Крестьяне живут непросто, очень непросто, и это формирует их характеры определенным образом. Они завистливы, скаредны, ревностны. В борьбе за выгоду, за лучшие условия, за лучшую жизнь они не поскупятся никакими средствами. По крайней мере, мне так кажется. Не подумайте, что я столь невысокого мнения исключительно о селянах. Нет, я склонен думать, что везде и всюду найдутся жестокие люди, везде и всюду они найдут в себе силы пасть низко, согрешить, убить, похитить. Это неприятно, это мерзко, но правдиво. Однако многим в силу необразованности и безволия непросто поверить, например, что, де, мой ближайший сосед прошлой ночью зарезал кого-то за пару лишних монет. Им сложно выискивать зло «внутри», им легче увидеть, придумать его «вне». Касательно же мнимого главного виновника бед этих крестьян, графа фон Кролока… Возможно, и вправду, лет триста назад и жил здесь где-то в горах, в замке, некий безжалостный граф, который угнетал деревенский народ и подвергал всяким мытарствам, за что его возненавидели. Но затем он умер, замок опустел. Только вот крестьяне оживили своего «злодея», сделали из него миф, который разнесли по поколениям. Этого я точно знать не могу. Все, что я сказал про этого графа, лишь мои предположения, ничем не подкрепляемые, потому как я никогда, если честно, и не интересовался личностью фон Кролока. Знаю только, что да — властвовал в этих местах граф с таким именем и жил в замке. Но каков он был, что с ним сталось, этого я не ведаю. Сведений мало о нем… А впрочем, не в графе дело. Надеюсь, основную мою мысль, теорию, если угодно так это называть, возникновения легенд о неких «кровопийцах» вы, девушки, поняли. Как бы там ни было, народных преданий всегда было много, и крестьяне известны своею тягой к сочинительству. Вот только истиной правды за этим сочинительством нет. Это все, что вы должны понять. Я не настаиваю на своей позиции. Мне остается только надеяться, что я сумел успокоить и убедить вас… И по вашим лицам вижу, что, кажется, сумел…

***

      — Что думаешь? — прозвучал хриплый, усталый и негромкий голос старшей Вайс.       Потрясенные до тотальной эмоциональной опустошенности, озаренные новыми, дотоле неизвестными сведениями до ноющей головной боли в висках, сестры Вайс неторопливо и с усилием поднимались по ступеням лестницы наверх, повесив головы и вяло, но отчаянно цепляясь пальцами за перила, будто опасаясь не устоять на непослушных ногах.       Катарина неоднозначно повела плечами в ответ, и Хелена пристально зыркнула в ее сторону, слегка нахмурившись. Сестра выглядела нескрываемо удрученной: ей, конечно, нелегко было так просто отринуть, отвергнуть и низвергнуть все то, что она так охотно, радостно, самозабвенно впитала в себя сегодня, чему вверилась и чему позволила вторгнуться в ее воображение и душу, и в то же время, конечно, ей при всем желании не представлялось возможным совершенно проигнорировать все те разумные и убедительные доводы, что привел дядя. Ее удручало то, как легко, прямолинейно, с ее ракурса чуть ли не изуверски дядя умертвил в корне только-только заплодоносившее в ней упование на то, что в слишком скучном и очевидном — для поэтессы — мире есть место чему-то иному, потустороннему, мистическому, таинственному. Для любого другого человека осознание того, что на свете нет и не может быть никаких кровопийц, стало бы несказанным облегчением и утешительной усладой, но только не для младшей Вайс, которая и сейчас, о чем догадывалась по ее понурому лицу сестра, не хотела до конца верить дяде и спорила сама с собой, будто из принципиальности или упрямства, меж тем как Хелене и вправду дышалось легче, хоть и в образном смысле этого выражения, ибо фактически она чувствовала себя столь же угнетенно, как и родственница, но совершенно по иной причине. Старшую Вайс нагрузило, поразило совсем не то, что миф о вампирах оказался ловко и внушительно развенчан, — тяжело впечатлили ее рассказанные дядей истории о дедушке, о жуткой его «болезни», и именно о ней девушка думала, неспешно продвигаясь теперь по коридору в сторону спальней.       Около дверей, ведущих в девичьи комнаты, девушки разминулись, став каждая около своей, и повернулись друг к другу лицом, мрачно и озадаченно наблюдая друг за другом исподлобья. Катарина долго и вдумчиво смотрела на сестру потемневшим и померкшим утомленным взором, в котором, однако, блистал еще тлеющим огоньком свет непокорства, исканий, неугомонности.       — Думаю, — произнесла она, наконец, по слогам, медленно, точно зачитывая приговор без права апелляции, — что с позволения дяди хочу посетить завтра дедушкину библиотеку.