Die Ewigkeit beginnt heut Nacht

      У Гертруды и Лукаса фон Иессен не было детей. Наделив эту супружескую чету достатком, здоровьем, одарив счастьем жить на природе — счастьем, чуждым, незнакомым и непостижимым до поры до времени для городского человека, в которого шум, суета и людность улиц всепроникающе вторгаются ежедневно, как воздух в легкие или аромат в ноздри, — счастьем жить при том в красивом солидном доме, хоть и нуждающемся в заботе и поддержке, но неизменно вдохновляющим дыханием старины, распространяющимся в нем, Бог обделил эту достойную пару лишь одним — Бог не ответил сокровейнейшим их мольбам о наследнике. Прилежные прихожане и в силу воспитания набожные сами по себе люди, они безропотно и по заповедям смиренно продолжали просить Создателя о желанном чуде, но с годами надежда их слабела, и укреплялась наместо нее фаталистическая мысль в разуме, что, значит, не суждено, нету, значит, на то воли Всевышнего, чтобы у них были дети. Фон Иессены приняли потому свой крест и зажили дальше, умертвив былую мечту и захоронив ее в потемках души. Однако она вновь проросла, раскрывшись бутонами в их сердцах, сущностно и содержательно преобразившись, правда. Узнав о грядущем приезде юных племянниц, визит которых уж явно должен был растянуться на срок, куда больший и значительный, нежели то мог занять обыкновенный дружественный рутинный заезд в гости, супруги фон Иессен оба, о том не обмолвившись, ощутили, как былая радость, которая посещала их в дни молодости и аккомпанировала обитающему в них упованию на исполнение заветной мечты, возродилась в них. Эта была радость предвкушения появления молодого и прекрасного создания подле них. Теперь она, конечно же, имела иной подтекст и была наполнена несколько иными коннотациями, но была так же ошеломительно сильна и, можно сказать, дурманяща, как ранее. Вторжение в степенную, как оно ныне стало казаться на контрасте, жизнь двух бойких, любознательных, пышущих энтузиазмом, выражающих все присущие юным и неопытным беспризорницам непосредственные, сиюминутные, бесхитростные и очаровательные в своей насыщенности и искренности эмоции девушек было подобно раскату грома в ясном небе. Пусть даже племянницы и не были даже в младенческих и отроческих летах, когда ребенок буйствует, как известно, наиболее всего и моментами едва ли не управляем, — их столь близкое соседство, не обозначавшееся в силу уже взрослого возраста ярым баловством или вредительством, привносило неописуемую энергетику, опутывающую каждую повседневную деталь, любой повседневный обряд, жест и то или иное повседневное событие свежим веянием некого незримого, неугомонного и безостановочного празднества. Это иллюзорное празднество, подобно всякому реальному, оказывало бодрящее и воодушевляющее воздействие на всех домашних. Виновницы же торжества, разворачивавшие поневоле такие «празднества» одним лишь своим свойственным молодым существам даром безотказно наслаждаться жизнью, с упоением предавались им дотоле неведомой сельской жизни.       На следующее утро после рискованной, прекрасной и единовременно загадочно-чудной экспедиции на озеро они принялись сперва изучать старинный дом их предков по материнской линии, чьи лица, не виданные никогда живьем, строго, но ласково взирали на них с портретов в фас или красовались перед ними на портретах в профиль, дозволяя детально изучить черты их лиц и найти фамильные сходства. Катерина и Хелена, обе пробудившиеся в разных состояниях и под разными впечатлениями от недавних похождений — больше обычного вдохновленная, словно светящаяся изнутри Катарина, мечтательно улыбающаяся своим мыслям, и встревоженная по-прежнему необъяснимым и пугающим вчерашним разговором сестры с незримым голосом во тьме Хелена, еще более напрягающаяся при виде столь довольной и элегической родственницы нынче, — обошли дом, осмотрели его, насколько могли подробно, удержавшись на первых порах лишь от того, чтобы наведаться в закрытые для них двери. Несколько дней спустя, с подачи крамольной Катарины, они тайком, трепеща от ими самими же нагнанного на себя суеверного страха, все-таки проникли и в них. Но ничего из того, что щедро расписало им всяческими красками воображение, они не обнаружили: за закрытыми дубовыми дверьми их встретил лишь сумрак неосвещенных кабинетов их прадедов, самозабвенно кружащаяся в сонном медленном вальсе пыль столетий над книжными полками и отстраненная суровая тишина. Старинный дом предков, таким образом, вскоре разутратил ранее данную ему с незнания оценку таинственного и оттого еще более прелестного места. Внимание фрейлейн перекинулось из нутра строения за его пределы, такие же старинные, ухоженные, величественные и пространные. Без намерений и надежд на сей раз обнаружить нечто неизведомо-прекрасное, девушки в исключительно гедонистической манере принялись расслабленно гулять по окрестностям Шёнзее. Они обошли вдоль и поперек сад, добредя до самой чугунной калитки, что отделяла поместье от периферийных диких лесных чащ, и очертили размеренными шагами берег знакомого им с первого незабвенного ночного посещения озеро. Сколько ни выглядывались они ныне, при свете лучей солнца, в его спокойную гладь, словно ожидая в поверхности воды прочесть ответы на интересовавшие их вопросы, которыми обе, втайне друг от друга, терзались: «Что же это был за голос той ночью? Кто звал в тиши и наблюдал за нами тогда?» — они не находили в иссиня-черной поверхности ничего мистического, ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало бы тот облик, в котором озеро предстало перед ними тогда, в ту ночь. С некоторым разочарованием, обозначившемся в их опущенных книзу уголках губ, они покинули и эту точку блуждания. Иной стала церковь — в нее они ходили всей семьей на воскресные службы, и походы в нее через живописные места были величайшим удовольствием. Но, в конце концов, и его одного стало мало, в конце концов, неделями спустя, прогулки, изначально имевшие все-таки в основе своей исследовательские цели, превратились в обычное фланирование. Оно могло бы быть совершенно удовлетворительным и не стало бы со временем утомлять фрейлейн Вайс, не будь двух обстоятельств. Первое — обе они, приехавшие из города и впервые столкнувшиеся с особенностями рода жизни, противоположного ранее известному им, были настолько ослеплены и ошарашены познанным и увиденным здесь, так долго заняты и поглощены изучением этого нового и неизвестного, что теперь им странно было и невероятно осознавать, что число открытий их может оказаться исчислимым, что степень их удивления достигнутую планку уже не преодолеет. Второе — Катарина, бывшая среди них обеих, как известно, одержимой жаждой приключений, вдохновения и безумно захваченной поиском каких-то личных прелестей и тайн, не приемлила, чтобы было скучно, чтобы оставалось хоть что-то секретное и для нее сокрытое. А потому месяцем спустя фрейлейны дерзнули тихонько улизнуть через памятную чугунную калитку поместья — они забрели в лес и проблуждали по нему весь день. Никакой призрачный голос не взывал к ним и там, они не нашли никакого клада или чего-либо иного занимательного или сверхъестественного, чего хотели и что рисовалось воображением в их сознаниях. И все же они были довольны. Ведь всякое, даже незначительное нарушение, всякое пресечение прозрачных границ дозволенного поднимало в их душах тот же восторг, что они испытали той ночью, когда сбежали из дома на озеро.       Гер фон Иессен, за прошедшее время составивший изрядное представление о характерах его племянниц, не удивлялся уже, узнавая, бывало, о вершащихся за его спиной мелких шалостях. При этом, как ни странно, он и не сильно попрекал за них, и сметливая Катарина да не менее догадливая Хелена вскоре догадались интуитивно, почему: юная неусидчивая поэтесса полюбилась их дяде. Нельзя было, конечно же, сказать, что это значило, будто бы ее сестра осталась нелюбимицей, обделенной или же что ей пренебрегали, — разумную, умилительно скромную и ласковую старшую племянницу фон Иессен любил не менее пылкой и трогательной родственной, отеческой любовью, чем Катарину. И все же была небольшая разница в том, какие чувства он питал к девушкам; он ощущал это и сам, но предпочитал не замечать. Разница эта была в том, что Катарину, в силу невероятной схожести с ее матерью, Лукас любил еще и братской любовью. И, хоть характером дочь и родительница Вайс отличались разительно, внешней оболочки было достаточно. В младшей фрейлейн ее дяде виделся фантом шестнадцатилетней сестры, которую он обожал, которой всегда был преданным другом, заступником и, после смерти отца и до момента ее замужества, опекуном и благодетелем. Наблюдая этот призрачный иллюзорный фантом как будто бы вновь помолодевшей и расцветшей сестры, даже в то время как истинная Вильма Вайс ходила неподалеку, Лукас, казалось, молодел и расцветал сам. В этом смысле Катарина вдохновляла и окрыляла его, служа напоминанием о былых днях отрочества, и неосознанно гер фон Иессен благодарил ее за то, с заметным снисхождением относясь к ее эскападам и авантюрам. Он действительно многое спускал ей с рук, и поэтесса не могла не заметить этого и не могла не воспользоваться подобной благосклонностью. Разумеется, она не позволяла себе чего-то из ряда вон выходящего; с испытующей осторожностью она как бы «ощупывала почву», измеряла границы дозволенного, забредая в том числе упомянутым образом во время моциона все дальше от дома, задерживаясь в лесу до сумерек вместе с сестрой. Более она не отваживалась неистовствовать, довольствуясь пока что лишь тем, что такие несущественные выходки оказывались допустимы. Однако, как известно, терпеливость не была ей присуща, и ее жажда новых впечатлений также не могла никогда оказаться восполненной; но уже в первую неделю июля она подловила новую блестящую возможность временно утолить ее.       В знойное июльское утро по тому оживлению, которое скромно заютилось в доме, по той нарочно скрываемой, неявной, но ощутимой суетности и, самое очевидное, по поведению слуг, которые очевидно занялись приготовлениями к некому будущему событию, фрейлейнам стало ясно, что вскоре грядет нечто масштабное и поразительное. Что именно, дядя с тетей пояснили им прямо за завтраком, не став изводить долее их безызвестностью: как оказалось, в честь приезда племянниц и чтобы порадовать их и разбавить их досуг подобным ярким, для них столь приятным, искомым и желанным мероприятием, Лукас фон Иессен решил устроить прием и уже разослал письма с приглашениями ближайшим друзьям и соседям. Девушек ждал воистину увлекательный, ни на один другой не похожий, уникальный вечер — ассамблея с танцами в окружении сплошь незнакомых и потому, что было столь ценно, таинственных лиц. Восторг фрейлейн был и впрямь велик: доселе, будучи еще сравнительно моложе, они редко выходили в свет, а после смерти отца мысли о подобных увеселениях напрочь покинули их головы как будто бы бесследно — не было долгое время и места никакой радостной мысли в их головах. Но по прибытии в Румынию они только и мечтали о подобном домашнем рауте, пусть даже не шибко масштабном. Лукас фон Иессен, донельзя довольный произведенным на племянниц эффектом от его новости, в порыве гордости поделился еще одной, сопряженной с первой, как бы ее мелким дополнением: сегодня же днем он как раз отошлет верного человека в находящуюся в десяти милях отсюда деревню, чтобы запастись яствами к столу. Возможно, в следующий же миг Лукас отчасти пожалел о сказанном, ибо Катарина, шумно и восхищенно вдохнув воздух и распахнув глаза, что вовсю сверкали энтузиазмом, словно топазы, тут же выпалила:       — А можем и мы с Хеленой заодно съездить туда?       Спрошено было такой интонацией, по которой становилось ясно, что вопрос, хоть и задан с пылкостью и в данном случае схожей с ней по оттенку звучания тревогой и опаской, но подразумевает, что за ним последует положительный ответ и никак иначе. Поначалу напрягшийся и насупившийся хозяин Шёнзее, поразмыслив, все же не стал вступать в бесцельные диспуты: ему, конечно, априори не могла сильно прийтись по душе идея отправить двух юных барышень в деревню, где, по их неизбежной неопытности и излишней любознательности, они могли бы найти немало неприятностей на свои головы; но, с другой стороны, опыт уже подсказывал ему, что иной раз легче пойти на уступки, да к тому же то, что рядом с племянницами будет находиться камердинер Фирс, успокаивало. Так что на экспедицию было дано добро, и вскорости после завтрака девушки разошлись по комнатам, чтобы переодеться по-дорожному и в то же время — в сдержанном, по возможности неброском и не выделяющимся стиле; затем они спустились на улицу, где к тому моменту уже запрягал лошадей будущий их спутник и по совместительству — неподкупный надзиратель и угрюмый ментор, старый камердинер Фирс. На вежливые и несколько робкие приветственные слова фрейлейн он вежливо поклонился, но не разомкнул своих скептически поджатых старческих уст, которые, казалось, не способны были изгибаться в улыбке. С легкой ироничной ухмылкой, нашедшей слабое отражение и на лице фрау Вайс, также вышедшей на крыльцо, чтобы проводить дочерей перед дорогой, наблюдал гер фон Иессен за тем, как непривычно присмиревшие в компании столь бесстрастного «эскорта» — Фирса — племянницы взбираются в бричку и почти беззвучно переговариваются меж собой, шевеля одними губами. Их дядя, созерцая это смущение, что неприкрыто выражалось на ликах девушек, испытывал уже почти полное спокойствие и удовлетворение, понимая, что с таким компаньоном, как Фирс, они вряд ли, даже при всем желании, осмелятся излишне вольничать, а значит, в беду не попадут. С этой обнадеживающей мыслью фон Иессен переглянулся напоследок со старичком-камердинером, что сел на козлы, и одобрительно кивнул ему, бессловесно вручая лишний раз на его попечение своих племянниц. Бричка тронулась. И, едва проехав пару метров, обе девицы Вайс сверкнули веселыми улыбками. Их робость, их боязнь приставленного к ним надзирателя временно испарилась; они были счастливы.

***

      Дорога не обещала быть долгой, но, мерещилось, растянулась на чуть больший срок, чем тот, что занимала в действительности. Видно потому, что никак не могла завязаться беседа — обыкновенно неотъемлемая часть любого странствия, сопутствующая симфония каждого путешествия. Катарина и Хелена неустанно ощущали некую скованность, и часто их взоры с мерцающей в них невольной укоризной нацеливались на сутулую спину их возничего, который и был причиной их зажатости, ничего, впрочем, такого, что напрямую стесняло бы девушек, не делая, не вступая со спутницами ни в какие диалоги, но все-таки угнетая их своим занудным, почти что скорбным видом. Когда он сидел неподалеку, желание вести задушевные разговоры отпадало само собой. Лишь изредка девушки перешептывались. В обществе старого камердинера — настолько древнего, что он застал еще их маму, фрау Вайс, в младенчестве, будучи при том уже десятый год на услужении у их деда, Фридериха фон Иессена, — фрейлейны не решались не то, что смеяться, но и попросту оживленно говорить. Слишком был Фирс мрачен, несоответственно переполняющему их изнутри удовольствию и ликованию. Он, к слову, единственный, если не считать, правда, фрау Вайс, которая, как никто другой хорошо знавшая родных дочерей, не могла потому быть в том же самозабвенном восторге от них и быть столь же щадящей и сговорчивой, как их дядя и тетя, мог иной раз пожурить их. Хотя, меж тем как матушка делала это обоснованно, Фирс напускался на девиц почти без повода, раздражаясь, как правило, громкой манерой их общения. Девушек его поведение не особо удивляло, оттого и не возмущало, вызывая лишь трепет и отторжение. Дело было даже не в возрасте почтенного камердинера, которым могла была бы быть оправдана его чрезмерная сварливость, ведь, что давно отмечено, солидные лета часто делают людей брюзгливыми; скорее можно было списать характер Фирса на тот отпечаток, который оставили на нем годы, проведенные на службе у покойного хозяина Шёнзее, Фридериха фон Иессена, отца Лукаса и Вильмы. Фридерих, по рассказам дяди и мамы, отличался особой строгостью, требовательностью, суровостью, граничащей с жестокостью, но главное — болезненной мнительностью, суеверностью, что доходили до крайности, что и «уложили» его в последние годы жизни на смертное одро. «Он изводил себя надуманными и ложными страхами» — выразился однажды дядя, и его фраза запала девушкам в души. Неосознанно они и искали потому, быть может, с такой ретивостью и рьяностью загадочных существ, духов, призраков сперва за закрытыми дверями, затем в саду и у озера, позднее — в темных чащах.       Что свело их деда в могилу, оставалось загадкой. Нездоровая ли паранойя пожилого человека, или было и впрямь нечто такое, материальное, потустороннее и чудовищное, что внушило ему фатальный непреодолимый ужас? Они не знали. И в то же время обе хранили в памяти сей странный миг встречи с незримым созданием, с взывающим к ним голосом у озера, что был услышан Катариной и отчего-то не был явлен Хелене, и у обеих встреча эта оставила значимый несводимый, подобно клейму, тревожащий их подчас след. Впрочем, речи о том ночном бдении меж девицами никогда не заходило, как будто на саму тему было негласно наложено нерушимое табу. Сейчас же, когда у них в распоряжении оставалось тридцать минут для разглагольствования, они ограничивались ввиду известных причин лишь беглыми ремарками, обращаемыми в отношении пейзажей вокруг и, главным образом, восхваляющими их. Утро было и впрямь прелестное: само счастье, казалось, висело над землей, распространяясь вместе с золотистыми, искрящимися в кронах деревьев янтарем лучами палящего солнца; лес, укутанный естественным полумраком, бархатной насыщенной тишью и уморительной манящей прохладой, ощущаемой даже на расстоянии, словно прислушивался к неумолчному патетическому пению птичьей братии, жуков, цикад, копошащихся в глубинках зверьков; теплый воздух ласкал легкие, потоками нежа лицо, точно шелком скользя по нему, обихаживая и лелея каждую его черточку. Даже невыносимые для большинства частые подпрыгивания брички не вызывали недовольства у сестер Вайс, ибо в том, как, колеся по дороге, она шумела и поскрипывала, виделось закономерное и подобающее дополнение той музыке, что создавала природа и что реяла над головами путников.       Наконец, лес начал редеть — то было верным предвестником приближения к деревне. Дорога, виясь полукругом, пошла на спуск, и, как только миновались строи гибких душистых елей, взору открылся упоительный вид раскинувшейся внизу, под холмом, пространной деревеньки, оживленной, суматошной, в некотором роде тождественной по этим характеристикам городу. Пока экипаж, дребезжа и подрагивая, колесил по дороге далее, пассажирки, вытянувшись, молча, напряженно, внимательно изучали быстрыми и пытливыми взглядами представший перед ними детально, со всей масштабностью, неприкрытостью и доступностью деревенский досуг и быт. Прохожие трудяги, когда бричка въехала непосредственно в деревню, затерявшись в бушующем море снующих туда-сюда людей, которые огибали экипаж, точно его не видя, казалось, не особо обращали внимания и на приезжих тоже, занятые своими насущными проблемами и обязанностями. Однако, сходя на землю, фрейлейны чувствовали направленные на них со всех сторон любопытствующие, бывало, глумливые, насмешливые и сальные взоры. Стоило же им интуитивно вскинуть головы в предполагаемом направлении, откуда на них смотрели, они замечали лишь равнодушно повернутые к ним в профиль лица, ссутуленные спины, кривые неопределенные ухмылки, и только. Как видно, старания девушек остались втуне: едва ли выбранные ими наряды, намеренно скромные и незамысловатые — по их меркам — способствовали тому, чтобы появление двух барышень, холеных, робких и неуместных здесь, оставалось незамеченным. Покорно и безмолвно следуя вместе с Фирсом по деревенским улочкам, Катарина и Хелена явственно ощущали, точно наблюдая самих же себя со стороны, как они вычурны, чрезмерно примечательны в этих диковатых местах, какое любопытство вызывают у прохожих, которые, впрочем, взаимно интересовали их. Вайс словно бы переместились в совершенно иной, им незнакомый мир, в котором являлись чужими; внедрились в слаженную систему, им непонятную, где для них не было места. Видимо, поэтому от неуловимых взоров деревенских жителей, которые те кидали в сторону барышень, веяло некой неприязнью, вызываемой, с одной стороны, неравенством в социальном положении и, с другой, порождаемым оным несоответствием презрительным и завистливым отношением к этим великосветским, изнеженным девушкам. Те и сами понимали, какие эмоции пробуждают у большинства, и потому держались поближе к их сопровождающему, что без лишних слов, с неизменной мрачностью на лице выполнял поручения гера фон Иессена. Но время шло, страх понемногу отступал, и обе сестры исподволь ощущали, как крепчает и произрастает в них желание побродить по деревне самостоятельно. А ведь было тут, что посмотреть: чего стоили эти милые деревянные дома, мельницы на возвышении, цветущие малахитовые луга, украшенные орнаментами калитки, ворота, заборы, пристройки, блуждающие козы, ослы, лошади, барашки. Эта умиротворяющая красота способна была укротить самого строптивого ценителя, успокоить, умиротворить, и под ее влиянием постепенно начали исчезать боязливость и тревожность, и вместе с тем и сами обитатели деревни как будто бы стали смотреть чуть светлее, приветливее и не столь критично, хоть и не без прежнего скепсиса.       Сестры Вайс окончательно отдались чарующей власти этих дивных мест. Мало-помалу они сбавляли ход, отставая — порой произвольно, порой умышленно — от Фирса, засматриваясь на что-нибудь, их привлекшее, и таким образом удлиняли расстояние, что отделяло их от камердинера. Нельзя сказать, что подобные махинации были нацелены исключительно на то, чтобы, в конце концов, отстать от старика и украдкой улизнуть от него; напротив, девушки шустро нагоняли своего ментора и держались подле — не настолько они были бесконвойными и взбаламученными, чтобы решиться удрать от своего сопровождающего и, как верно и безошибочно они понимали, единственного защитника в случае, не приведи Господь, если произойдет какая-нибудь неприятность. Ведь деревня, хоть внешний облик ее и преисполнен был подкупающей идиллической красотой, навряд ли отличалась такой же благопристойностью, уютностью, изящностью, которая выставлялась напоказ снаружи, изнутри — глубинный мир ее изобиловал той же порочностью, греховностью и оскверненностью, как и городские закоулки, к которым сестер Вайс, само собой, никогда не подпускали. Последние прекрасно понимали безусловную щекотливость их положения, понимали, что им следовало быть настороже, что здесь их могли и обмануть, и обворовать, и навредить любым иным способом, еще более худшим, они знали, что по собственной неопытности и неосведомленности могли бы стать легкой добычей. Все же одно осознание возможных последствий их неосмотрительности или беспечности придавало смелости. «Предупрежден, значит вооружен». По прошествии полутора часов фрейлейны рискнули, робко и почтительно потупив головы, попросить дозволения у Фирса погулять самостоятельно. На подобное благоволение они, по правде говоря, не надеялись совершенно, однако, к немалому изумлению, камердинер, обведя их пронзительным и долгим усталым взором, желаемое согласие дал, назначив беспризорницам урочный час и урочное место встречи и наказав не забредать слишком далеко, ни с кем без нужды не заговаривать и прочее. Опасаясь спугнуть такую нежданную фортуну, девушки, внимательно выслушав наставления, стремглав направились в противоположном Фирсу направлению, спеша разминуться с ним. Извечно искомая ими свобода была получена, но ею Вайс не злоупотребляли. Держась близенько друг к другу, не теряя бдительности, не позволяя себе излишне расслабляться и держа в голове все заветы ментора, они чинно шествовали по деревенским тропам меж домов, с наслаждением озираясь и вдыхая свежайший девственно-чистый воздух.       Взгляды, бросаемые крестьянами, приобрели меж тем оттенок некоторой подозрительности и неодобрения, что смущали изрядно. Однако девушки крепились, не позволяя себе стушеваться так просто, и, дабы поддержать свой моральный дух, вступили, наконец, в незамысловатый, бесхитростный диалог меж собой. Этот «ход» помог — они отвлеклись, абстрагировались от мнительного окружения, косившегося на них то с осуждением и презрением, то с каким-то неизъяснимым ужасом, непониманием и удивлением, порой даже тревожностью. Однако чем больше проходило времени, тем менее заботило девиц Вайс подобное обхождение, которые они впоследствии решили и вовсе попросту списать на чудаковатость местных жителей.              Время близилось к обеденному, и, хотя до отъезда домой оставалось подождать всего ничего, каких-то полтора часа, блуждающие сестры внезапным образом сошлись на том, что не прочь были бы отобедать прямо здесь, на месте, и заодно ознакомиться с сельской едой. Они, не мешкая, озаботились поиском трактира, и таковой, к приятной неожиданности, обнаружился очень скоро, едва они прошли несколько десятков шагов в произвольном направлении — небольшой деревянный домик, подобных которому девушки успели пересмотреть за время пребывания в деревне немало, привлек их внимание. На подходе, впрочем, фрейлейны несколько замешкались, и обе по наитию, машинально, медленно подняли головы, обратив взоры к хмурым окнам второго этажа — наглухо закрытым, безответным, пустеющим. Неуверенно и с сомнением переглянувшись, они все-таки прошли по ступеням к самой двери и, мысленно подивившись, отчего такой печальной гнетущей тишиной тянет от этого дома, надавили на дверную ручку и смело шагнули вовнутрь. На пороге они вновь замерли в нерешительности, осматриваясь и приспосабливая глаза и ноздри к царящей в трактире «атмосфере».       Все помещение было погружено в полумрак, который сходу резанул им по глазам, поражая контрастом с секундами назад наблюдаемой яркостью, красочностью и пестротой погожего дня; свет с приветливой деревенской улицы, где изливалось лучами июльское солнце и плыли по бирюзовому небу пушистые облака, здесь лишь блеклыми, бледно-желтыми и скудными лучиками просачивался через загрязненные стекла окон, и в основном изба озарялась золотистыми танцующими бликами расставленных тут и там, на столах, полках и каменных выступах, свечей; смутные фигуры людей выглядывали из этого искусственно сотворенного сумрака пугающими абрисами; при появлении двух посетительниц те немногие, что сидели в отдалении за столами, полусонно и пассивно повернули к ним головы; смятенные Катарина и Хелена успели увидеть направленные на них отрешенные взоры каких-то крестьян, которые тут же, к облегчению, отвернулись и понуро, со слабо слышимым, но характерным прихлюпыванием отпили из кружек. В довершение в этом удивительном трактире распространялся до того омерзительный «амбре», что Катарина, не совладав с собой, прикрылась носовым платком, вдыхая цветочный аромат, коим тот был пропитан. Источник этого запаха нашелся тут же, прямо над головами — чеснок висел над самым входом в трактир, будто являя собой своеобразную жестокую пародию на рождественский венок, что размещают в сочельник над дверями. Разящий, большой, свежий, он был развешен не только там, но, кажется, напихан везде, где только угодно, припрятан в каждый уголок и каждую щель. К его отвратному узнаваемому аромату, мгновенно вызвавшему ассоциации с болезнью, прибавлялся не менее неприятный аромат смальца. Воздух, пропитанный оными запахами, был к тому же и душным, и стоило пролететь какой-то жалкой минуте, что барышни Вайс ошарашено простояли в самых дверях трактира, как они уже молча, не обговаривая этого решения, но интуитивно чувствуя полное взаимное понимание всей его правильности и уместности, вознамерились уйти. Но только взметнулись их юбки, когда они совершили поползновение повернуться лицом к двери, чей-то басистый хрипловатый голос, раздавшийся из угла, остановил их.       — Ребекка! — громогласно и призывно позвал этот голос. Некий крестьянин, сидя за столом в компании нескольких таких же потрепанных и утомленных товарищей, вытянул шею и как бы напряг слух, точно пытаясь уловить, что происходит за стеной — на кухне, в сторону которой он направлял свой зов. Немного погодя из соседней комнаты раздался ответный рев.       — Что такое? — спросил на сей раз женский голос, впрочем, не менее низкий, басистый и хриплый, чем у заговорившего мужчины.       — Гости пришли, — ответствовал тот так же громко, меж тем кося глаз на застрявших на прежней, поневоле все еще непокинутой ими точки у двери девушек, которые принялись активно жестикулировать и делать всяческие знаки, пытаясь дать понять, что им пора идти и они передумали задерживаться здесь. Их сигналы остались понятыми, но совершенно проигнорированными. — Обслужи! — скомандовал мужчина напоследок и затем вновь, впадая в некое ленивое инертное состояние полудрема наяву, в котором находился до этого, до момента внезапного приступа активности и оживления у него, понуро склонил голову к кружке и на прежний манер звучно отпил из нее.       — Иду! — донеслось из кухни отрывисто и как будто сердито, и в следующую секунду в полумрак комнаты ступило новое действующее лицо.       Хозяйка трактира, как оно явствовало из услышанного только что диалога, как-то остолбенело и пораженно остановилась на полпути к гостям, приход которых заставил ее, вероятно, оторваться от хозяйственных дел. Сестры в немом недоумении и чуть ли не испуге смотрели на эту упитанную утомленную женщину, которая, увидав на пороге своего дома двух юных ухоженных девушек, как-то странно воззрилась на них. Какая-та удерживаемая боль, тоска и горечь примерещились в ее карих широко распахнутых очах, причина которых была абсолютно не ясна и едва ли хоть приблизительно угадываема. Однако, что бы ни было причиной этого диковинного выражения уязвленности на ее лице, фрау оправилась быстро и энергично замахала Вайс пухлыми руками.       — Проходите, проходите, — позвала она как будто бы добродушно, но манера ее речи была, как прежде, отрывиста и нетерпелива. По всему было видно, что-то была женщина по природе своей веселая и радушная, но изрядно натерпевшаяся за жизнь, придавленная неким душевным неподъемным грузом, изможденная от нескончаемых хлопот и обязательств, огрубевшая от тяжелого быта сельской жизни. Все это не только виделось, но и чувствовалось. Потому, наверное, девушки, проникнувшись, приняли приглашение и проследовали к ближайшему столику. Им все еще было до одури мерзко находиться здесь, взаперти наедине с несносными ароматами, запустелостью и духотой. Однако было что-то неописуемое, что внушало им обеим такое сочувствие к принявшей их Ребекке, что они не осмеливались ей отказать. — Садитесь, пожалуйста, — хлопотала она в характерной своей аляповатой и дерганной манере, отодвигая для них стулья. Девушки, благодарственно кивая и усаживаясь, тоскливо смотрели на покрытую жирными и липкими пятнами, воском и пылью деревянную поверхность стола, за которым им суждено было есть. Было очевидно, что наобум избранное для трапезы заведение переживало не лучшие — кризисные — времена: те мужчины, что сидели в углу, наверняка были лишь служителями трактира, а обстановка внутри оного говорила сама за себя, каждой деталью своего потрепанного, местами разваливающегося и скромного антуражного мира свидетельствуя о царящем здесь упадке как финансовом, так и моральном.       — Милостивая фрау…? — первая оправившись и свыкнувшись с самим обстоятельством, что, раз уж так все сложилось и сбежать не получилось, придется обедать здесь, вежливо и кротко заговорила Хелена.       — Шагал.       — Милостивая фрау Шагал, мы желали бы отобедать у вас, если это возможно.       — Сейчас все принесу, — Ребекка явно не настроена была излишне церемониться и, выяснив житейские и предсказуемые желания посетительниц, сию же секунду ретировалась, скрывшись на кухне.       Девушки остались в обществе сидящих неподалеку изможденных крестьян. Внутренне трепеща, они украдкой зыркнули на них. Обе боялись одного: приставаний со стороны этих топорных и грубых селян. Однако тем, к счастью, не было до барышень никакого дела, и это слегка успокоило сестер. Они с облегчением вздохнули. Затем снова… Напряжение, сосредоточившееся где-то внизу урчащего от голода живота, застряло теперь в горле и все порывалось вырваться наружу очередным выдохом, порывалось… да никак не могло покинуть тело окончательно. Ни обстоятельства, ни обстановка не располагали к тому, чтобы быть в полной мере спокойными, хоть существенной опасности девушкам вовсе не грозило. Им было не по себе, и на то были основания. Первые пять минут они, равно что давеча, не решались обмолвиться и словом друг с другом, выражая все мысли посредством говорящих взоров, направленных глаза в глаза. «Фирсу об этом ни слова…» — «Само собой… До чего жуткий здесь запах! Мне вот-вот поплохеет» — «И какое странное место» — «И хозяйка… отчего она так воззрилась на нас?» — «А те зеваки в углу? Тоже хороши». Примерно такие реплики считывали они в очах друг у друга и в изгибах несмелых, насмешливо-недоумевающих улыбок, которыми чуть позже они также стали обмениваться, красноречиво и беззвучно вздыхая.       Фрау Шагал вернулась немного погодя, удерживая на своих полных мясистых ладонях тарелки какого-то супа, который поставила перед носами изголодавшихся девушек. Они еще при появлении в комнате хозяйки трактира непроизвольно распрямились и вытянулись, сидя на стульях, в попытке определить издали, что им несут. При ближайшем же рассмотрении в неопознанном блюде они узнали щедрые порции горохового супа и в дополнение к ним ломти хлеба. Первый миг им думалось еще, что, по крайней мере, еда, если судить по виду, обещает быть более приятной, чем атмосфера вокруг, но девушки поспешили с этими выводами, о чем им дал знать все тот же одиозный узнаваемый аромат, ударивший в ноздри, едва они склонились носами к тарелкам.       Чеснок. И здесь. Тоже.       — Приятного аппетита, — буркнула между тем фрау Шагал, в этот момент круто разворачиваясь спиной и не замечая того истого разочарования, что вырисовалось на лицах ее посетительниц и что в иной ситуации смогло бы оскорбить и задеть любого повара. — Если понадоблюсь, зовите. — И, сказав это, женщина поспешно удалилась. В наставшей тишине, нарушаемой потрескиванием свечей, периферийным шумом с улицы, заглушаемым и смягчаемым плотной входной дверью, так, что вовнутрь трактира прорывались лишь сумбурные и неразборчивые урывки, и монотонным и вялым говором служителей трактира, занявших позиции за столиком в углу, девушки долго и хмуро испепеляли взглядами выставленное перед ними кушанье, пока Катарина не произнесла, тихо, с расстановкой, точно говорила не на родном языке, и убийственно мрачно:       — Спасибо.       Сестры вновь переглянулись. Вновь вздохнули — со смирением ныне — и взяли в руки ложки.       Суп был вкусным. Вернее — тут подходило для описания скорее сослагательное наклонение — он мог бы быть таковым, не будь в него добавлено сверх всякой меры и сверх человеческого понимания и терпения чеснока. Сам горох, куски мяса, помидоры и картошка — те почти не ощущались, перекрываемые вкусом невыносимого растения. Этот вкус, этот запах — этот чеснок был везде, и в воздухе, и в пище, словно бы его превозносили, подобно божеству, в трактире Шагал, словно ему поклонялись, как культу.       Девушки терпеливо ели, с каждой ложкой подвергая себя мытарствам, точно святые мученики, страдающие за христианскую веру. Пожалуй, Вайс и сами начинали ощущать, в каком комичном свете предстает их трапеза, и понемногу на место всем былым их эмоциям пришло, оттеснив и затмив все прочие, ироничное веселье, которое начало прорываться наружу, еще когда фрейлейны отведали свои первые ложки супа. Они съели их, поморщились, переглянулись с общей доходчивой мыслью на лицах, которую минуту спустя, принимая новую порцию яства, с кривой ухмылкой крайнего непонимания, сдерживаемого отвращения и беззлобной язвительности озвучила Катарина:       — Боже Правый… что за дивный чесночный суп, — проговорила она вполголоса, вырывая из груди сестры надрывный смешок и вынуждая ее судорожно прикрыть губы ладонью, сдерживая засевший в горле еще один, более громкий смешок. Как ни странно, реплика осталась услышанной и нашла реакцию не у одной Хелены — со стороны соседнего столика последовала реплика.       — Гороховый, — поправил прежний мужской голос, в котором тоже отчетливо позвякивала хорошо различаемая на фоне общей тусклости звучания баса насмешливая нотка. Видимо, этот крестьянин прекрасно понимал, чему забавляются девушки, и отчего-то решил косвенным образом разделить их веселье. Изумленно глянув на него, удивленные его неожиданной и чересчур бессмысленной подсказкой, ибо и без нее было совершенно понятно, что суп гороховый, сестры Вайс успели заприметить, как кривится желтозубый рот в усмешке.       — А чеснока как будто бы больше… — припечатала Хелена, склоняя лицо ближе к сестре, еще тише, чем высказалась Катарина ранее, но и эту издевательскую фразу тонкий слух безымянного мужчины уловил. Со стуком обрушив на стол кружку с питьем, которое он секунду назад в сотый раз пригубил, он смачно и гулко гоготнул и полностью повернул к девушкам лицо, смотря на них с доброжелательной насмешливостью, которую озадаченные его поведением фрейлейны никак не могли ожидать и растолковать.       — Приезжие? — задал он, в общем-то, риторический вопрос, на который все же откликнулись:       — Да.       — Тогда ясно, — ввернул крестьянин мрачно, кивнув самому себе и отвернувшись. Что именно было ясно, девушки уже не узнали, так как расположенность к общению у их негаданного собеседника испарилась и он сызнова утратил к фрейлейнам всяческий интерес. Одним залпом он допил остававшееся содержимое своей многострадальной кружки, отставил ее в сторону, весь ссутулился, скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и притих, погрузившись в былое полудремное раздумье. Его товарищи меж тем этого состояния, как казалось, и вовсе не покинули ни разу за все время присутствия в трактире сестер Вайс. Последним ничего не оставалось, кроме как пожать плечами. У них зародилось, конечно, множество вопросов, которые они хотели бы задать, но внедрившийся в их лаконичные обрывистые беседы крестьянин ныне принял такой отрешенный вид, что даже странным казалось тревожить его вновь. Потому сестры Вайс отвернулись, и на пару минут все их вопросы отпали, ибо умственные и душевные усилия сосредоточились на том, чтобы мысленно уговаривать самих себя съесть еще немного супа, если не полностью, то хотя бы опустошить тарелку до такого уровня, который уже не показался бы Ребекке Шагал оскорбительным и невежливым. С горем пополам они расправились с отведенными им порциями и с упоением вонзили белоснежные зубы в — не придерешься — действительно очень вкусный черный хлеб. Пока они молча и сосредоточенно разжевывали единственную съестную пищу, задумчиво глядя в неприметную точку посреди их замызганного стола, послышалась грузная поступь хозяйки трактира. Переваливаясь с боку на бок, но довольно стремительно, она оказалась около своих гостей, которых попотчевала столь сомнительными блюдами, сущностно съедобными и даже очень, однако по давнишней привычке трагического прошлого чрезмерно подпорченными огромными порциями чеснока, и выхватила у них из-под носов опустевшие тарелки. Катарина, при появлении на горизонте интересовавшей ее Ребекки сморгнувшая пелену задумчивости с глаз, встрепенулась и прежде, чем фрау отправилась с посудой обратно на кухню, обратилась к ней, осторожно, мягко, участливо и очень тактично.       — Милостивая фрау Шагал, скажите, пожалуйста, отчего у вас так много чеснока развешено здесь? — Женщина осязаемо дрогнула и подняла на младшую Вайс взгляд, взгляд как будто загнанный и искрящийся былой, ранее примеченной горечью. — Мы с сестрой недавно в этих местах, не знаем всех… эхм… традиций… — попыталась выкрутиться Катарина, смешавшаяся при виде такой нездоровой ранимости Ребекки.       — Вот и нечего вам было приезжать сюда! — вдруг воскликнула, перебив, та с напускным, как это примерещилось, и намеренно утроенным раздражением в голосе, которое как будто скрывало за собой в действительности… Тревогу? Испуг? — Нечего было! Вам, молодым девушкам, неопытным!.. Не знаете традиций!.. — повторила она своим низким голосом, нервно скачущим с октавы на октавы, с интонации на интонацию от почти гневной и обличительной до сочувствующей и скорбящей, — еще бы!.. Такие-то и становятся… — она запнулась и резко замолкла, почти безумно глядя на перепугавшихся ее необъяснимой бурной реакции девушек; затем с громким страдальческим возгласом отчаяния отмахнулась от них рукой и поспешно засеменила на кухню, унося с собой тарелки.       Вайс пребывали в ошеломлении. Им даже не хватило отчего-то духу взглянуть друг на друга, как они делали ранее, и они лишь низко склонили головы.       — Она что, сумасшедшая? — тихо-тихо шепнула Катарина Хелене почти на самое ухо.       — Вы уж ее простите, — сестры едва не подскочили на стульях, вновь заслышав знакомый уже бас: чудаковатый непрошенный собеседник вновь встрял в разговор. Посмотрев на него, девушки обнаружили, что он успел уже сменить положение тела и сидел теперь, опершись локтями на стол и зримо наваливаясь на него всем телом. — Жизнь сильно потрепала Ребекку. Да вы уж и сами видите, — он витиеватым неровным движением, которое показалось убедительным доказательством того, что тот напиток, который давеча смаковал мужчина, уж явно не был водой, обвел рукой помещение.       — Быть может, вы объясните нам, почему здесь так много чеснока? — предприняла новую попытку Хелена, с надеждой глядя на наиболее склонного, как казалось, сейчас к откровенностям крестьянина.       — Да от вампиров это! — прогремел голос рядом, и вновь девицы Вайс чуть ли не подлетели на месте: на сей раз заговорила с ними вернувшаяся из кухни фрау Шагал, которая на диву тихо прошествовала в помещение, оставшись до поры до времени, до того мига, как в сердцах не возопила, незамеченной. Фрейлейны с ужасом наблюдали за ее передвижениями, опасаясь, как бы не обрушился на них гнев за проявленное любопытство; но миг спустя они поняли, что та ненависть, та злоба, с которой была произнесена последняя фраза, адресовалась вовсе не им и никому из тех, кто находился в трактире в эту минуту. — От вампиров, черт бы их побрал, тьфу! — повторилась разъяренная хозяйка, тем временем подходя к столику, где сидели мужчины, что, разом оживившиеся, принялись с усиленным сочувствием и пониманием смотреть на Шагал, пока та собирала их посуду.       — Как-как вы сказали? — заинтригованно уточнила Катарина, и Хелена, бегло заглянув в ее лицо, увидела, какой неудержимый азарт, какой пламенный интерес отразился на нем. Поэтесса даже корпусом подалась вперед, навстречу к вновь двинувшейся в направлении кухни Ребекке, так она жаждала подробностей. — Ва… вампиры?       — Вурдалаки, — вставил чужой голос: еще один мужчина включился в разговор. Катарина резко повернула к нему голову, жадно внимая.       — Неживые, — присовокупил другой.       — Упыри, — вставил третий.       Катарина и Хелена вопросительно переглянулись.       — Никогда не слышали, — подытожила старшая Вайс растерянно за обеих.       — Ваше счастье, — усмехнулся чей-то голос. — А мы с ними вот уже сколько лет мучаемся…       — Так кто они? — нетерпеливо уточнила Катарина, боковым зрением подмечая возвращение фрау Шагал, как та останавливается около ее с Хеленой столика и, враждебно впячивая руки в боки, молча прислушивается к разговору.       — Ожившие мертвецы, — заговорил старый знакомый-крестьянин своим раскатистым басом, — мерзавцы, что пробуждаются в ночи и сосут кровь живых людей, покуда не умертвят их; клыкастые, — мужчина оттянул указательными пальцами верхнюю губу, а средними пальцами изобразил два клыка, как бы высовывающихся из десен, и оскалился, — чудовища, которые не дают нам покоя ночами.       — И чеснок… помогает от них? — неуверенно уточнила Хелена.       — Ах если бы, если бы… — внезапно зарыдав, запричитала фрау Шагал совершенно переменившимся тоненьким и жалобным голосом, нервозным рывком вытаскивая из кармана фартука носовой платок и пряча в нем лицо. — Он не помог!.. в прошлом году!.. ничто и никто…! Не помогло!       — Что же случилось? — проникнутая искренним ужасом и сочувствием, прошептала Хелена. Однако фрау Шагал уже не смогла ответить: сделав бессильный жест рукой, она отвернулась к стене, жалобно всхлипывая. Вместо нее заговорил бас.       — Да особенно отъявленный среди них негодяй, граф фон Кролок, каждый год заявляется к нам. Соблазняет юных девушек и завлекает в свой замок. А там уж… — он красноречиво махнул рукой… — а там уж только их и поминай. — Ребекка громко и судорожно всхлипнула. — И вот, — продолжал крестьянин, как будто этого и не замечая, словно бы был уже давно привыкшим к подобным сценам, к этим слезам, сокрушениям и вселенской скорби, — в прошлом году он выкрал дочь Ребекки, Сару. — Всхлипы в углу переросли в приглушенные завывания раненного зверька. Хелена почувствовала, как по спине у нее взбежал рой мурашек, как краска отлила от лица. — А затем и муж Ребекки, Йони, — повышая голос, чтобы перекричать вой фрау Шагал, который возрастал по мере того, как продолжал говорить крестьянин, рассказывал тот дальше, — тоже пропал, после того как отправился за дочерью. А затем и Магда, служанка, тоже пропала. Но и это не все! — почти криком заглушил он разрывающие душу стенания хозяйки трактира. — Вслед за ними, за отцом с дочкой и служанкой, отправились по горячим, дескать, следам приехавшие в ту пору профессор и его ассистент. И они тоже пропали!       Последняя выкрикнутая фраза растворилась в общем поднявшемся гаме. В еще минутами ранее тихом, мрачном, угрюмом и почти безжизненном трактире теперь царил всеохватывающий хаос: мужики, единовременно решившие вставить в рассказ своего товарища каждый свое дельное замечание, беспорядочно загалдели, Ребекка Шагал продолжала безутешно плакать в углу. Катарина и Хелена сидели, как громом пораженные; в их широко раскрытых очах читались противоречивые эмоции, охватывающие все возможные их оттенки и формы: тут был и беспредельный ужас, граничащий с паникой, и недоверие, моментами близкое к скепсису, и жалость, скопившаяся в уголках глаз слезами, и любопытство, почти бесстыдно и неприемлемо сильное и рьяное.       — Отчего дядя не рассказывал? — почти одними губами вымолвила Хелена, глядя Катарине в глаза. В шуме и суматохе лишь одна сестра услышала этот вопрос и с ощутимым сомнением в голосе, но все же предположила то, во что в глубине души обе Вайс не верили:       — Быть может, безумны они все? Попросту суеверны?       К тому моменту, как она договорила, звуки вокруг потихоньку сошли на нет по громкости. Присутствующие в трактире персоны притихли, приходя в себя после давнишнего всплеска активности, бурного оживления. Лишь Ребекка, впрочем, тоже исподволь, в силу возможностей, успокаиваясь, изредка всхлипывала по-прежнему в свой платок.       — Как вы, еще раз, говорили зовут этого графа? — спросила в наставшей тишине, которая на контрасте показалась даже некомфортной, Катарина трепетно и отрывисто и сделала бесконтрольное судорожное движение, пошарив рукой по столу, точно пытаясь нащупать поблизости лист бумаги, чтобы сделать на нем запись. Однако листка такого, ясное дело, не могло быть здесь.       — Граф фон Кролок, — отозвалась Ребекка и гневливо сплюнула. — Черт его подери!       Ярость придала фрау Шагал столь ей необходимых сил и мужества; убрав платок в карман, она аляповато отерла напоследок тыльной стороной круглой ладони щеки, этим жестом заканчивая «слезоизлияния».       — И он живет в замке? — продолжала допытываться поэтесса. — В том самом? — пылко и торопливо спрашивала она, не глядя указывая рукой на произвольную точку у себя за спиной. В глазах и голосе Катарины уже нескрываемо светился и звучал самый настоящий восторг, и Хелена приструнивающе пихнула под столом сестру в бок, призывая одуматься и воздержаться от совершенно неприличных и неуместных в данной ситуации проявлений торжества. Старшая Вайс прекрасно понимала природу возникновения подобной экзальтации у Катарины: та, денно и нощно пребывающая в поисках всего необычного, вдохновляющего, диковинного и редкостного, ныне нашла искомое и, пусть она даже и не верила до конца в правдивость поведанных им легенд о «вампирах», ей было попросту увлекательно было слушать их и вскармливать ими свое алкающее воображение. И было не так важно, слухи ли эти истории, бредни ли суеверных и глупых крестьян или же непреложная истина и роковое предостережение.       — Да, в том самом, — подтвердили со стороны.       — Вот как… — прошептала Катарина, насильно удерживая рвущиеся кверху уголки губ опущенными. Она хотела спросить еще что-то, ее уста уже отверзлись для очередного вопроса, но, бросив нечаянный взор в направлении поникшей фрау Шагал, она пристыдилась и унялась.       Во вновь наставшей ненадолго тишине сестры Вайс в который раз бросили друг на друга исследовательские взгляды, бессловесно проясняя один вопрос и приходя к общему заключению: «не пора ли нам уходить? — пора». Они кивнули друг другу. Хелена, несмело и пробно двинув стул назад, более уверенно приподнялась затем на ноги и, на правах старшей сестры взяв на себя эту заботу, подступила к безмолвствующей и бесконечно печальной хозяйке трактира, сочувствующе и ласково глядя в ее понурое лицо.       — Благодарю вас, фрау Шагал, за оказанный нам прием, — негромко, точно боясь потревожить ее, измученную и обессилевшую после недавно перенесенной эмфатической реакции на болезненные воспоминания, проронила Хелена, мягко и бережно вкладывая в руку женщины со звяком легшие в безвольно разжавшуюся ладонь монеты. — И… — она замялась на миг, — спасибо, что поделились с нами этим.       Фрау Шагал грустно вздохнула, точно пробуждаясь от тяжелого сновидения, и обратила к Хелене умиленный взор. Тронутая той искренней участливостью, с которой говорила с ней девушка, Ребекка во внезапном порыве сжала самые кончики тоненьких холодных пальцев старшей Вайс и, подавшись к ней навстречу, горячечно и проникновенно произнесла:       — Так оплатите же и вы мне одним, — она приблизила свое лицо еще ближе к лицу Хелены, прочувствованно заглядывая в ее испуганные, внимающие и тревожные глаза, — уезжайте отсюда! Уезжайте скорее! — повторила она глухим взволнованным шепотом.       С минуту девушка молча и трепещуще взирала на фрау Шагал в ответ, мечась взором от одного карего глаза к другому. Затем, прочистив горло, произнесла странным блеклым голосом:       — Мы не можем. Нам некуда ехать.       — Тогда не будьте же безрассудны! — пламенно и побудительно молвила Ребекка почти что с поэтическим или же попросту безумным запалом. — Обезопасьте себя: повесьте чеснок дома, не снимайте ни в коем случае кресты с шеи, не выходите ночью на улицу! Вы же слышали: этот искуситель только таких, как вы, и дожидается. Помяните слова претерпевшей Ребекки Шагал, у которой он отнял все.