Козлиная песнь

      — Возрадуйтесь, жители Эхо! Великий король нимфийского народа нашего возвращается на священную землю с поля битвы! Да будет он здрав и славен! Да будут благословенны его супруг и дети его!       Неугомонные гонцы метались по улицам Эхо, разнося повсюду радостную весть. Их голоса, хриплые от волнения, разрывали привычную утреннюю тишину, будто камни, брошенные в гладь лесного озера. Нимфы выбегали из домов, наполняя пространство радостными возгласами и тёплой, почти осязаемой атмосферой облегчения и любви. О, чудо, которого уже не ждали! Семьдесят долгих лет тому назад король Петра покинул земли свои во имя защиты чести и достоинства королевства. А война, эта чёрная туча, нависшая над их миром, тянулась уже больше двух столетий, высасывая силы, надежды и жизни. И вот, наконец, король вернулся на родину с вестью, от которой замерло сердце у каждого: главная угроза повержена.       Враг его войска был страшен и силён. Имя ему — келпи, мрачные порождения тьмы, пришедшие с далёких, отравленных островов. Но что привело сюда этих упырей, некогда живших в своем болотном краю? Ходили слухи, будто их родные земли иссушила таинственная скверна, отравляющая воду и камни. И теперь, движимые слепым, инстинктивным голодом по чужой магии жизни, они жадно набрасывались на очаги силы, высасывая их досуха, словно пиявки. Они были безжалостными завоевателями, посягнувшими на священные земли нимфийского королевства, на само сердце Эхо. Их методы были кощунствены. Они не просто убивали — они оскверняли. Келпи владели древней, забытой магией разложения, позволявшей им по капле вытягивать жизненную силу из природного источника, превращая цветущие рощи в щепки, а чистые ручьи — в гнилые канавы.       Чинно, под мерное, усталое звяканье телег, ворвалось в ворота Эхо потрёпанное, но несломленное воинство во главе с Петрой. Король шествовал впереди, и его осанка, несмотря на усталость, говорила о победе больше, чем любые слова. В единственной оставшейся руке он крепко сжимал трофей — замысловатый, тёмный посох вождя келпи, Свадильфари. Но цена этой победы читалась в его лице, осунувшемся и покрытом сетью новых морщин, и в пугающей пустоте левого рукава, туго перетянутого у плеча. Бой, очевидно, не был лёгким.       Явление победителей было щедро вознаграждено. Звонкие, срывающиеся от эмоций аплодисменты, свист и одобрительные возгласы подхватил ветер и понёс над крышами. Детишки, пробираясь сквозь лес ног, совали воинам в потёртые ладони охапки полевых цветов.       — Да здравствует король Петра! Да здравствует войско его славное!       Семьдесят лет для нимфийской жизни — срок, что зовётся мгновением. Однако и день вне дома заставил бы короля ощутить лютую тоску по своему дорогому супругу, по своим бесценным детям. Стоило ему ступить ногой на первую, выщербленную временем ступень лестницы, ведущей к его дворцу, как всё королевское достоинство разом улетучилось. Наверху, у резных дубовых дверей, стоял его возлюбленный Себастьян. В одной руке он сжимал ладонь младшего сына, Эллиотта, а другой, поднесённой к губам, зажимал платок. Его широкие глаза, цвета весенней листвы, были полны слёз, которые он даже не пытался скрыть. Несколько поодаль, прислонившись к колонне, замер старший сын — Лесли. Его лицо выражало ледяное спокойствие, лишь чуть дрогнувшая нижняя губа выдавала бурю внутри.       Детям нимфийского короля запрещено покидать территорию дворца, посему многие жители не знали их в лицо. Эта мера предосторожности, древняя и неукоснительная, должна была уберечь наследников от дурного глаза и когтей вражеских лазутчиков.       Младший наследник, неугомонный шалун, не выдержал. Потянув за собой отца, он сорвался с места и понёсся навстречу Петре, который как раз преодолел последнюю ступень. Последовали громкий, счастливый визг, смех, перемешанный с рыданиями, и тёплые, такие долгожданные семейные объятия, в которых, казалось, растворились все годы разлуки.       — Лесли, иди к нам, — протягивая руку, ласково, но с неизбывной усталостью в голосе сказал Петра.— Ведь я и по тебе скучал.       Голос отца прозвучал тише, чем он ожидал — без привычной командирской, медной ноты, а с какой-то хрупкой, истинно родительской нежностью. Эта неожиданная мягкость кольнула Лесли сильнее, чем любой упрёк. Он почувствовал, как подкашиваются ноги от желания броситься вперёд, как Эллиотт, и как всё его тело тут же напрягается, сковывая это желание стальным обручем воли. Лесли, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, сделал два чётких, почти механических шага и оказался в кругу семьи. Родители с теплотой обняли и его. Особенно крепки, почти болезненны были объятия Петры — будто он боялся, что всё это лишь сон, который может раствориться в воздухе.       — Почему так долго, отец?! — вырвалось у Лесли, едва он смог отдышаться. — Разве у них есть столько силы?! Как посмели они… — его взгляд упал на пустой рукав, и голос сорвался.       — Вождь келпи… сильный воин, — с трудом выдавил Петра, и его глаза на миг затуманились, глядя в прошлое. — И сыновья его — искусные бойцы. Не всех келпи удалось перебить. Ибо они… они прознали, как убивать нас. Не в честном бою. Они рубили деревья, иссушали и оскверняли реки и озёра… — Король замолчал, сглотнув ком в горле. — Пало множество наших. Но найти мой источник им не удалось. Их осталось мало, но достаточно, чтобы жалить из тени. Поэтому мы должны быть начеку. Прямо сейчас они могут…       Внезапно Себастьян ахнул — коротко, как будто ему в грудь вогнали ледяной клинок. Его пальцы впились в область сердца, костяшки побелели. Петра только успел протянуть руку, как кожа его супруга начала менять цвет — не бледнеть, а чернеть, как обугленное дерево, и густые каштановые пряди стали осыпаться с его головы, словно осенние листья.       — Папа! Папа! — завопил Эллиот, рухнув на колени рядом.       — Врача! СРОЧНО! — рванулся вперёд Петра, подхватывая падающее тело, но его голос, всегда такой властный, звучал надтреснуто от ужаса. — Унесите отсюда детей!       — Я никуда не уйду, — зашипел Лесли, отталкивая дрожащими руками приблизившихся слуг. Лицо его было белым как мел. — Заберите Эллиотта. Сейчас же!       Двое слуг, пересиливая собственный шок, насильно подхватили вопящего и вырывающегося мальчика и потащили прочь, в глубь дворца, подальше от этой немыслимой картины.       Волшебные носилки, вызванные магией стражей, уже парили в воздухе. Осторожно уложив на них конвульсирующее тело Себастьяна, они понеслись в покои. Петра и Лесли, не обменявшись ни словом, ни взглядом, бросились следом, обгоняя суетящихся врачей. Разум отказывался понимать, принимать, верить.       Нимфы — это низшие божества, дети стихий. Они долгожители, но отнюдь не бессмертны, и убить их не так-то просто, ведь истинная жизненная сила их заключена не в теле, а в предметах материальных, в самой плоти мира. Жизнь наяд, нимф водных источников, скрыта в ручьях, реках и озёрах; нереид, морских властителей, — в морских пучинах; дриад, хранителей флоры, — в древних деревьях; ореад, духов гор, — в каменных сердцах скал; а эфестиоиды, огненные нимфы, затаили свои души в жерлах вулканов. Смерть источника есть необратимая смерть для самой нимфы. Это знал каждый. Но знать и видеть — вещи разные.       — О, Петра… я… я умираю? — стиснув зубы, сквозь хрип и боль выжал из себя Себастьян. Его глаза, уже теряющие блеск, искали лицо супруга.       — Нет, мой дорогой, это… это всего лишь недуг, — солгал Петра, охватывая его почерневшую, холодеющую ладонь обеими руками. Его голос дрожал. — Всё будет хорошо…       Лесли стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди так сильно, что суставы хрустели. Он не мог заставить себя сделать шаг вперёд, не мог оторвать взгляд.       «Это сон. Кошмар. Сейчас я проснусь,» — звучало в его голове.       Резкий, настойчивый стук в дверь прозвучал как выстрел в этой гробовой тишине. Лесли вздрогнул, отпрянув от косяка, будто его ударили током. Внешний мир, с его проблемами и вестями, казался сейчас чудовищным кощунством.       — Ваше высочество! Гонец! Прибыл от племени вражеского! С важным посланием от нового предводителя келпи!       Дверь распахнулась, впустив не помощь, а вестника конца. На пороге стоял изодранный, еле живой нимфийский гонец. Его одежда висела клочьями, лицо и руки были исполосованы глубокими, чернеющими шрамами. Он тяжело, с хрипом дышал, опираясь о косяк.       — Это… тебе… за отца… — прошептал он, в последнем усилии выталкивая из себя роковые слова, и беззвучно рухнул на пол.       И в тот же миг тело Себастьяна выгнулось неестественной дугой. Чёрная краска смерти, дойдя до висков, завершила свою работу. Тихий, обрывающийся хрип — и всё замерло. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок, не видя его.       Ноги Лесли подкосились. Он опустился на колени, не чувствуя удара о паркет. Руки безвольно повисли по сторонам.       — Они… осквернили его дерево… — его шёпот был едва слышен, но в нём стоял лед. — За что?.. Что мы им сделали?.. Мы ведь… просто защищались…       — Уходите, — голос Петры прозвучал неожиданно ровно, почти безэмоционально. Но это была не ровность спокойствия, а тишина перед взрывом. Лекари, бледные как смерть, подхватили тело гонца и, не смея вздохнуть, выскользнули из комнаты.       Повисла невыносимая, густая тишина. Петра всё ещё сидел, держа безжизненную руку мужа в своей, медленно, почти ритуально поглаживая её большим пальцем. Потом слёзы — молчаливые, тяжёлые — потекли по его щекам, оставляя блестящие дорожки на запылённой коже. А потом… он закричал. Не просто вскрикнул — из его груди вырвался рёв, полный такой первобытной, всесокрушающей боли и ярости, что стены дворца буквально задрожали, а со столов и полок посыпались мелкие предметы. Пустота поглощала его изнутри, жадно и неумолимо.       Он смотрел на почерневшую руку в своей ладони, но уже не видел её. Перед глазами стояло другое: Себастьян, смеющийся, с листьями ивы в волосах; Себастьян, сердито хмурящий брови, когда Петра в очередной раз опаздывал к ужину; тёплое прикосновение его плеча во время долгих советов. Каждое воспоминание отзывалось свежей, физической болью — будто кто-то вырывал из его груди кусок за куском, оставляя только ледяной, свистящий ветер. Его больше нет. Эти три слова гудели в пустоте, как набат.       Но сквозь это всепоглощающее горе пробивался леденящий ужас иного рода. Если они добрались до ивы Себастьяна, спрятанной в самом сердце охраняемого Эхо… значит, у них есть сообщник внутри. Или магия сильнее, чем он предполагал. Мысль об Эллиотте и Лесли, чьи источники жизни пока не проявлены и уязвимы вдвойне, сжала его сердце ледяной рукой. Нет, он не имеет права умирать. Не сейчас.       Как быть дальше? Его истинный, вторая половина его души, пал. Падёт и он. Таков неумолимый закон их природы. У него в запасе — неделя, от силы. Он не сумеет отомстить, не успеет. Силы начнут покидать его уже сегодня.       — Отец… — голос Лесли, полный сдавленных рыданий, прозвучал прямо рядом с ним. Принц стоял на коленях, и в его разноцветных глазах, залитых слезами, бушевал огонь, от которого стало жарко в похолодевшей комнате. — Я отомщу за него. Клянусь. Я отомщу и за него, и за тебя. Я перебью их всех. Не оставлю в живых никого из племени келпи! — Это был обет, выжженный в самом нутре, холодный и беспощадный.

***

      Нимф никогда не хоронят в земле. Их обращают в чистый пепел и развеивают по ветру на восходе солнца, дабы останки усопших слились с матушкой-природой, из которой они вышли. Да воссоединятся души их чистые с душой Великого Праотца Эхо!       На следующее же утро, едва первый луч солнца коснулся вершин сторожевых башен, состоялась похоронная церемония. Прах Себастьяна — дриады плакучей ивы, супруга короля и отца двух принцев — был отдан ветру.       Обряд всегда проходил в полнейшей, абсолютной тишине. Любое слово, любой звук, кроме шелеста ветра и дыхания присутствующих, считались глубочайшим неуважением к усопшему. Нарушителей этого правила ждало суровое наказание — изгнание из Эхо, прямиком к жестоким дикарям Дионисии. Нимфы — народ мирный и добрый, но в вопросах почитания предков и ритуала прощания были непреклонны.       Когда лёгкий утренний ветерок унёс последние искорки пепла, растворяя их в золоте рассвета, толпа начала медленно, безмолвно расходиться. Эллиотт, тихо хныча, прижимался к ногам Лесли, ища защиты в его неподвижной фигуре. Лицо старшего брата было каменной маской, нарушенной лишь одной трещиной — единственной горячей слезой, которая, вопреки всем усилиям, пробежала по его щеке и затерялась в складках чёрного плаща. Оба наследника были скрыты от всеобщих глаз глубокими капюшонами, но хотя мало кто видел их в лицо, слухи об их внешности — особенно о диковинных глазах старшего — ползли по королевству исподволь. Лесли чувствовал на себе редкие, украдкой брошенные взгляды, быстро отведённые в сторону.       Тяжёлая ткань плаща казалась ему саваном. Она не столько скрывала, сколько давила, напоминая о долге, который теперь висел на нём незримым, но невыносимым грузом. Лесли стоял недвижимо, впиваясь ногтями в ладони под складками ткани, пока боль не стала яснее и проще, чем та пустота, что разверзлась у него внутри. Каждый вздох, каждый шорох травы под ногами уходящих нимф отдавался в его ушах оглушительной какофонией. Тишина обряда была не благоговейной, а удушающей — как будто сама природа затаила дыхание перед новой бурей, которую он, Лесли, теперь должен был принести.       На самом деле, Лесли — существо эмоциональное. В свои двести с лишним лет он оставался омегой с чуткой, ранимой душой. Уход отца на войну семь десятилетий назад стал для него личной трагедией. Он плакал в подушку каждую ночь, моля Великого Эхо вернуть его целым и невредимым. Бедный юноша выплакал, казалось, весь запас слёз, отпущенный ему на жизнь, и теперь, когда слёзы были нужнее всего, их просто не осталось. Лишь жгучая сухость и стыд. Он знал, что плакать не стыдно. Себастьян всегда твердил ему это. Но почему же теперь, когда сердце разрывалось на части, глаза оставались сухими, а внутри была только тягучая, холодная пустота? Быть может, он, возомнив себя взрослым и сильным, сам загнал свои эмоции так глубоко, что теперь не мог до них добраться? Всё-таки Лесли был тем ещё самодовольным упрямцем, и потерять лицо, показать свою беспомощность перед кем-либо, было для него хуже смерти.       Он стоял и думал об одном: о мести. Она рисовалась в его воображении жестокой, изощрённой, беспощадной. Он мысленно разрывал на части того самого сына вождя келпи, того, кто отдал приказ. Стирал его с лица земли, не оставляя и мокрого места.       Лесли силён. Он — редкий гибрид, в его жилах течёт кровь двух стихий. От Себастьяна-дриады он унаследовал связь с землёй и растениями, а от Петры-нереиды — власть над водной стихией. Двойственная природа проявлялась в его поразительных глазах: правый — глубокого синего цвета, как самые тёмные океанские глубины, а левый — яркого, солнечно-зелёного, словно молодая листва, озарённая светом.       Эллиотту же было девяносто девять лет, и до проявления его истинной силы, его стихии, оставалось ждать совсем недолго. Его янтарные глаза, тёплые, как мёд, пока не говорили ни о какой двойственности, но в них уже светился собственный, особый огонёк.       После окончания обряда, выдержав положенное время благоговейной тишины, жители стали расходиться по домам, чтобы попытаться вернуться к жизни, какой бы хрупкой она теперь ни была.

***

      День, наступивший после похорон, казался необычайно тяжёлым и невыносимым, хотя погода стояла прекрасная — тёплый, ласковый ветерок, щебет птиц, благоухание цветущих садов. Вся эта идиллия казалась Лесли чудовищной насмешкой. Он сидел с Эллиоттом в королевском саду, на мягкой траве у фонтана, и между ними висело густое, неловкое молчание, которое оба не знали, как нарушить.       — Б… братик… — наконец, тихо-тихо, словно боясь спугнуть призраков, прошептал Эллиотт. — Я очень сильно люблю и уважаю папочку… но я очень-очень хочу говорить с тобой…       Лесли вздрогнул, словно очнувшись. Он обернулся к младшему брату и увидел в его больших янтарных глазах такую тоску и одиночество, что сердце сжалось. Он ласково, почти механически провёл ладонью по пушистой каштановой голове мальчика, а потом просто раскрыл руки, без слов приглашая его в объятия. Эллиотт ликующе, со вздохом облегчения запрыгнул к нему на колени, крепко прижимаясь мордочкой к его белой, тонкой шее. И все слова, все вопросы вдруг показались ненужными. Был только этот тёплый, живой комочек, цепляющийся за него, как за последнюю скалу в бушующем море.       — Лесли, сын мой! — голос Петры прозвучал негромко, но в вечерней тишине сада он разнёсся чётко и заставил Лесли вздрогнуть.       Он сидел, наблюдая за игрой последних лучей на воде фонтана, и не заметил приближения отца. Лесли выпрямился, осторожно поддерживая Эллиотта.       — Отец, мы здесь! — он помахал свободной рукой.       Петра подошёл медленно, его шаги были не такими уверенными, как прежде. Он опустился на каменную скамью рядом, и тяжёлое, многословное молчание повисло между ними на несколько долгих секунд. Вечернее солнце отбрасывало длинные тени, и лицо короля в их переплетении казалось измождённым и очень старым.       — Ох, Лесли. Нам необходимо поговорить. С глазу на глаз.       Лесли почувствовал, как у него похолодело внутри. Он медленно кивнул, стараясь сохранить на лице маску невозмутимости.       — Да, я знаю. Я ждал этого, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал важно и по-взрослому уверенно. — Ничего, если Эллиотт…       — Нет, — мягко, но с той самой стальной нотой, что не допускала возражений, перебил Петра. Он повернулся к малышу, и его взгляд стал тёплым, но непреклонным. — Ему будет лучше оставить нас наедине, сынок. Ненадолго.       Эллиотт, услышав своё имя, поднял голову. В его больших глазах мелькнуло разочарование, но, увидев серьёзные, почти суровые лица отца и брата, он лишь понимающе кивнул. Мальчик сполз с колен Лесли, отряхнул свои короткие штанишки от травинок и, бросив на старшего брата последний, полный немой надежды взгляд, засеменил прочь, в сторону беседки, увитой плющом.       — Лесли, я буду тебя ждать! — крикнул он на бегу, и его голосок прозвучал тонко и чуть дрожаще в наступающих сумерках.       Лесли следил за ним, пока тот не скрылся из виду. В его сердце сжалось что-то острое и щемящее.       — Он так чист… и так беспечен, — прошептал он с неожиданной для самого себя грустью, глядя в пустоту, оставленную малышом.       — О, да, — вздохнул Петра, и его собственный взгляд на миг унёсся куда-то вдаль, в воспоминания. — Он так сильно напоминает мне Себастьяна… та же беззаботная улыбка, тот же свет в глазах… — Он резко кашлянул, словно отгоняя нахлынувшую тоску, и сжал кулак. — Нет. Ни к чему больше трястись над тем, что уже не вернуть. Лесли, — король повернулся к сыну, и его глаза вновь обрели тревожную, болезненную сосредоточенность. — Ты ведь знаешь древний закон: в случае смерти одного из пары истинных, второй скоропостижно следует за ним. Видишь ли, я… — он запнулся, впервые за этот вечер выглядя не королём, а просто усталым, смертельно раненым существом. — Я беспокоюсь не только о тебе и Эллиотте. Я беспокоюсь о королевстве. О том, что будет, когда меня не станет. Я знаю, ты ещё не готов ко всему, что тебе предстоит, но выбора нет. Тебе придётся… взять на себя бремя. И сделать это нужно правильно.       Лесли стиснул челюсть. Он знал, к чему всё идёт, и от этого знания во рту появился горький привкус.       — Да, отец, я понимаю, — произнёс он твёрдо, глядя ему прямо в глаза, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я готов. Готов принять трон, когда придёт время. И я клянусь, что отомщу келпи за всё. Это будет моим первым указом.       — Нет-нет, — Петра замотал головой, и в его жесте была не просто усталость, а тень отчаяния. — Я не сомневаюсь в твоей готовности к мести или к тяготам правления в час войны. Я говорю о другом. Об основе, на которой зиждется легитимность власти в Эхо. О браке.       — Что? — Лесли отпрянул, будто его ударили плетью по лицу. — Браке?! Каком таком браке?! — его голос, прежде сдержанный, взвизгнул и перешёл на шипящий, полный недоверия шёпот. — Зачем мне брак? Сейчас? Когда отец мой умирает, а враг у ворот?!       — Это не вопрос желания или удобного момента, сын, — терпеливо, но с непоколебимой настойчивостью объяснял Петра. Его голос звучал, как зачитанный приговор. — Это — закон. Чистая формальность, но от неё зависит всё. Ты не сможешь быть коронован и стать полноправным правителем, будучи холостым. Такова древняя традиция. Таков завет самого Праотца Эхо. Понимаешь? Без супруга у трона — нет стабильности, нет продолжения линии, нет благословения предков.       — Но я могу править и без этого! — горячо, почти с мольбой возразил Лесли, вскакивая на ноги. Трава помялась под его сандалиями. — Я сильнее любого из них! Я наследник по крови и по праву! Я могу…       — Нет, не можешь! — голос короля вдруг стал резким, стальным, в нём не осталось и следа прежней усталости — только холодная, неумолимая реальность. — Власть истинного короля в Эхо зиждется не только на силе руки, но и на силе союза, на обещании будущего. В противном случае, если ты откажешься от этого условия, Совет Жрецов будет вынужден выбрать другого правителя. И их выбор… — Петра сделал паузу, и его взгляд стал тяжёлым. — …может пасть на твоего кузена Виастиса, который и так обременён командованием нашими сильнейшими полками. Ты хочешь отдать ему ещё и корону? В его… нестабильном состоянии? Таков закон. Он неумолим.       Лесли замер, словно корни проросли сквозь его ноги и приковали к земле. Воздух вдруг стал таким густым, что им стало невозможно дышать. Мысль о том, что бремя власти, вся ответственность за Эхо, за Эллиотта, за месть, может лечь на плечи его неистового, непредсказуемого кузена, была хуже любой личной жертвы. Она была концом всего. Он чувствовал, как стены сада, цветы, небо — всё смыкается вокруг него в тесную, безвыходную клетку.       — А что если… — его голос стал тихим, почти детским, — …что если я не желаю следовать такому глупому, архаичному закону?       Петра медленно, с трудом поднялся. Он казался выше, массивнее в сгущающихся сумерках. Он положил тяжёлую, шершавую ладонь на плечо сына, и в этом прикосновении была не нежность, а тяжесть целого мира.       — Тебе придётся принять его. И смириться. — Каждое слово падало, как камень. — Таково твоё предназначение, Лесли. Как будущего короля. Как моего сына. Другого пути нет.       С этими словами он сжал его плечо — коротко, почти сурово — и, не дав возможности для новых возражений, для слёз или криков, резко отвернулся. Его прямая, но будто надломленная спина и быстрые, почти беглые шаги по гравийной дорожке выдавали внутреннее смятение, которое он не желал и не мог показывать. Он не просто сообщал закон. Он сам был загнан этим законом в угол, и его бегство из сада было криком беззвучного отчаяния.       Лесли открыл было рот, чтобы крикнуть отцу что-то вслед, но у него не осталось слов. Принц резко прикрыл рот и следом схватился за голову. Лицо его выражало смятение и ужас.       Какой такой брак? Лесли ещё не готов к нему! Ведь у нимфийского племени брак — это раз и навсегда! Как же такое может быть? А как же истинная любовь? Как же поступить?!       Он озадаченно приземлился на своё прежнее место, на мягкую траву, и, теребя подол своей туники, начал рассуждать и пришёл к великолепной мысли: а нужна ли любовь для такого брака? В конце концов, это простая формальность. В конце концов, он может состоять в браке с одним человеком, а любить совершенно другого! Да, эта мысль абсолютна верна, как он посчитал.       — Получается, что совершенно не имеет значения, кто это… Что ж. Сегодня я осчастливлю какого-нибудь альфу.       Непонятный азарт зажегся в его глазах, да и сам он загорелся этой авантюрой. Это была не просто авантюра. Это был бунт. Бунт против закона, отнявшего у него отца. Против судьбы, отнимающей второго. Против этого удушающего долга. Если уж его жизнь должна стать формальностью, пусть хоть эта формальность будет на его условиях — быстрой, бездушной и ослепительно-дерзкой. План его был таков: выбежать в самое сердце Эхо, и первый альфа-взгляд, который Лесли поймает своим, станет тем самым.       Он, спотыкаясь, поднялся с травы и рванул во дворец. Попутно схватив чёрный плащ и на ходу его накидывая, Лесли выбежал из дворца под возгласы стражи: «Ваше высочество! Ваше величество! Вашество!»       Один настырный стражник даже умудрился пойти следом за молодым господином, но тот с лихим «отвянь» отбросил его от себя струйкой воды, которая била прямо из ладони его худой руки.       Лесли мчался, сам не зная куда. Он отчаянно смотрел по сторонам, смотрел на проходящих мимо нимф, но совершенно никакого взгляда не мог поймать; его будто бы и не было!       Но чудо! Он врезался в крупную фигуру, нарисовавшуюся прямо на его пути. Подняв голову, Лесли увидел высокого кудрявого альфу с маленькой бородкой и шрамом рядом с ней, который смущённо смотрел прямо в глаза юному правителю. Запах ударил в нос первым — не цветочная сладость нимфийских садов, а грубые, честные ноты смолы, влажной древесины и чего-то далекого, дикого, вроде грозового ветра. Запах не дворца. И в его смущенных, винного цвета глазах промелькнула не растерянность простолюдина перед знатью, а мгновенная, хищная собранность — будто лесной зверь, уловивший треск ветки.       Улыбка, которая тут же появилась на губах Лесли, была неправильной — слишком широкой, слишком яркой, с оскалом отчаяния, которое он выдавал за дерзость. Адреналин бунта, секунду назад такой опьяняющий, вдруг ударил в голову тяжёлой волной, и мир на миг поплыл. Но отступать было поздно. Он сделал шаг вперёд, нарушив дистанцию, которую обычно соблюдают с королевской особой. Его собственная безрассудность подхлестнула его, как хлыст. «Вот он, мой выбор».       Он придвинулся ближе к своему предполагаемому будущему супругу, который был выше него на целую голову, и мелодично произнёс:       — Ты веришь в судьбу?       Высокий альфа замер. Смущение на его лице растаяло, как утренний туман. Взгляд, скользнувший по дорогому, хоть и скрытому плащом, покрою одежды Лесли, по влажному блеску его разноцветных глаз, стал тяжёлым и оценивающим. Он медленно выпрямился, и его тень накрыла принца целиком.       — Вера — дело жрецов, — прозвучал низкий, чуть хрипловатый голос. В нем не было ни почтительности, ни страха. — А я привык доверять фактам. А факт в том, что ты бежал так, словно за тобой гнались фурии, и смотрел вокруг, будто искал кого-то… И вот теперь спрашиваешь о судьбе. — Он слегка склонил голову. — Это звучит как начало либо очень хорошей, либо очень плохой истории.