Козлиная песнь

      Глухой топот копыт и тихое дребезжание колокольчика окутали лесную округу, смешиваясь со всеобщим гулом и создавая специфическую симфонию звуков. Крупная рогатая фигура щеголяла по лесу в поисках чёрт знает чего.       — Где же он был? В сказаниях Дионисии написано, что тайный вход в «нимфленд» где-то здесь, — тихо рассуждал хрипловатый голос, задумчиво рассматривая землю под своими копытами.       — Чёртов Кирш! — раздался возглас за его спиной. — Сейчас же воротись в Дионисию! Ты нарушишь слово, которое дали твои предки!       — Кха-а-а… Как же ты меня достал, Сой. Ты кем себя возомнил? То, что ты меня ублажаешь, ещё не даёт тебе права преследовать меня и указывать, глупый вакханец. Когда я вернусь, ты ещё за это получишь. А сейчас отведай этого и убирайся прочь с глаз моих. — С этими словами Кирш взмахом когтистой руки образовал в ней серебряную флейту и заполнил пространство чудесной мелодией.       — Нет! Не надо!!! — взмолился худой юноша, отчаянно затыкая уши ладонями, но ноги отказывались его слушать, а губы издавали стоны, словно нечто касалось его тела в самых чувствительных местах.       Неосознанно он зашагал в обратную сторону, вопя что-то о том, что расскажет всё кому-то там, но это мало интересовало рогатого чужестранца. Он продолжил поиски чудесного Эха.       — Вот оно, здесь я чувствую это ещё сильнее. Что это за чувство… такое странное? Ни разу за три века жизни такого не испытывал.       Он присел на корточки у засохшего великого дуба, в котором где-то высоко зияло дупло достаточного размера для того, чтобы в него мог прошмыгнуть человек. Поговаривают, что это дерево некогда было источником жизни того самого светлейшего Эха, самого могущественного представителя нимф, праотца нимфийского.       — Да, это определённо здесь.       Копыта его превратились в обыкновенные ноги, а рога уменьшились до такого размера, что в его чёрных кудрях их не было видно.       — Что ж, полюбуемся, что за место столь манящее и взывающее, — разминая шею, произнёс чужак.       Одним скачком он прыгнул в дупло, что находилось голов на двадцать выше него самого, и оказался в некой подворотне, узкой и сырой, между двух домов. Дуб обернулся иссохшим виноградным деревом такого же великанского размера и с таким же отверстием, что крайне шокировало Кирша.       — Вот так чудеса…       Сатиры. Дети Диониса, духи плодородия и неукротимых страстей. Их магия была грубой, прямой, как удар копытом, и работала на подчинении воли. Флейта Кирша не завораживала — она обнажала самое потаенное, низменное желание жертвы и заставляла это желание пожирать разум. Игривость была их маской, за которой скрывалась древняя, почти звериная сущность. И Кирш, несмотря на свои три с половиной столетия, был одним из самых могущественных и необузданных.       Выйдя из-за домов, чужеземец оказался на оживлённой рыночной улице, по которой носились прекрасные нимфы, в основном — омеги. Кирш был готов поклясться, что ни один вакханец не был так же хорош собой, как какой-либо местный омега.       При взгляде на каждого из них сердце его вздрагивало, а дыхание замирало. Возникало невыносимое желание поддаться блуду с каждым из них, а лучше бы со всеми сразу. Грубо пронзать каждого из них, заставляя извиваться, выгибаться и верещать от удовольствия.       Однако, что было очень странно, никто из них не был тем самым огоньком, что так отчаянно призывал Кирша в эти заповедные и запрещённые для него места вот уже как третий день. Он даже успел пожалеть о том, что прогнал наглого Соя, ибо в паху брюки его стали невыносимо тесны, как вдруг он ощутил скорейшее приближение той самой искры.       «Вот-вот! Совсем рядом!» Кирш сорвался с места и побежал навстречу зову, что с каждой секундой становился громче и ближе. «Да что же это?»       Миниатюрная фигура в чёрном плаще влетела в крупный торс чужестранца, и сердце его сжалось. «Это оно».       «Искра» подняла голову, блеснув своими невероятными разноцветными глазами, окаймлёнными белыми ресницами, что ударили Кирша в самое яблочко. Чудесный нимфийский омега стоял прямо перед ним и, улыбаясь, смотрел ему прямо в винные глаза.       И тут его накрыло. Не просто вожделение — хотя и оно било ключом, дикое и признанное. Это было похоже на удар грома в тишине его собственной, вечно шумной души. Весь внутренний гул — похоти, скуки, вечного поиска новых острых ощущений — разом стих, уступив место оглушительной, кристальной ясности. Вот он. Тот, чье присутствие заставило его, нарушив вековой запрет, искать этот проклятый портал. Это была не искра. Это было землетрясение.       Наконец, иностранец понял: перед ним стоял его истинный.       — Ты веришь в судьбу? — раздался приторный голосок, нарушивший его хаотичные мысли.       — Вера — дело жрецов, — прозвучал низкий, чуть хрипловатый голос. В нем не было ни почтительности, ни страха. — А я привык доверять фактам. А факт в том, что ты бежал так, словно за тобой гнались фурии, и смотрел вокруг, будто искал кого-то… И вот теперь спрашиваешь о судьбе. — Он слегка склонил голову. — Это звучит как начало либо очень хорошей, либо очень плохой истории.       Бесцеремонно Кирш резким движением и мёртвой хваткой обвил незнакомца своими мощными ручищами вокруг талии, положив ладони на мягкое место и плотно прижав юношу к своему паху. Он прижался лбом к белому, укрытому такой же белой чёлкой лбу нимфы и похотливо произнёс:       — Но меня одинаково устроит любой из этих вариантов.       Прижавшись лбом к его лбу, Кирш не просто ощутил прохладу кожи. Он ощутил тишину. Хаотичный гул его собственных мыслей, вечный поиск новой забавы, назойливый шепот похоти — всё это разом стихло, растворившись в кристальной, оглушительной ясности. В этой тишине отозвалось что-то древнее и неоспоримое, как закон природы. Его пальцы, всё ещё впившиеся в тонкую талию омеги, на миг ослабли хватку — не от нерешительности, а от шока, от масштаба открытия, перевернувшего всё с ног на голову. Истинный. Слово, которое он считал глупой сказкой, обожгло его изнутри.       — Фу, что за манеры! Отпусти меня! — вырываясь, взвизгнул новоиспечённый истинный, явно не ожидавший такой реакции. Из земли поползли зелёные стебельки, обхватывая и сжимая мощные ноги незнакомца.       — Отпустить? Напротив, я думаю, ты этого нисколько не желаешь, — с усмешкой прошептал Кирш и прижал наследника плотнее к себе. Стебли же совершенно его не беспокоили. — Ты ведь сам спросил меня о судьбе.       Он думал о том, как бы незаметно для окружающих утащить его под звуки своей чудесной флейты прямиком в Дионисию, а там, поддавшись вожделению, извести его хрупкое благоухающее тельце, но никакой идеи выдавить из себя он не смог.       — Срамота! — гаркнул мимо проходящий местный житель.       — Послушай, извращенец, нам необходимо поговорить! — отстраняясь от отвлёкшегося на прохожего альфы, вдруг начал омега. — Давай пойдём в тихое местечко и спокойно всё обсудим.       — Хах, весьма заманчиво, — самодовольно прохрипел Кирш.       — Позволь для начала узнать, как твоё имя?       — Кирш.       — А я Лесли, — блеснув белоснежной улыбкой, представился он. — Следуй за мной, Кирш. И без фокусов, ясно?

***

      Конечно же, Лесли уже успел пожалеть о том, что выбрал такой глупый способ избрания супруга, ибо такого экземпляра он определённо не ожидал заполучить. Однако он был слишком упёрт для того, чтобы признать столь очевидную вещь, хотя бы перед самим собой. Он считал так: жребий брошен, таково его предназначение.       К слову, нимфийское племя было буквально помешано на предназначениях и на сказаниях. Посему все невзгоды, что возникают на жизненном пути нимф, воспринимаются ими, как нечто должное, и они с ответственностью и настоящей гордостью принимают и несут всякое бремя.       Лесли привёл Кирша к тихой лиловой беседке, что стояла спиной к суматошному нимфийскому гулу, а лицевой стороной к тихо шуршащему роднику. После того, как они уселись на кованую скамью, Лесли томно вдохнул и выдохнул, а затем начал:       — Женись на мне.       — Что? — Кирш залился громким смехом. — Ты серьёзно?!       — Более чем!       — Да ну? — Кирш перестал смеяться и удивлённо уставился на омегу. — И почему ты хочешь, чтобы именно я стал твоим мужем? А?       — А… Я…       Лесли совершенно не хотел говорить об истинной причине, о желании захватить трон с целью мести, чтобы не показаться корыстным. Посему он солгал:       — Я влюбился в тебя с первого взгляда и желаю всегда быть рядом с тобой.       Озвученное повисло в воздухе фальшивой, душной нотой. Лесли едва не поморщился от собственной слащавости. «Всегда рядом» — чтобы упрочить право на трон. «С первого взгляда» — потому что этот взгляд был первым, который он вообще поймал в своей отчаянной спешке. Горечь подкатила к горлу. Он торговался за свою будущую власть, используя самые банальные, ворованные из дешёвых баллад слова. И хуже всего было то, что часть его отчаянно хотела, чтобы хоть капля этой лжи оказалась правдой.       — Не верю, — широко улыбаясь, возразил Кирш, после чего в руке его возникла флейта. — Но рядом со мной ты, разумеется, всё равно будешь.       Чудесная мелодия заполнила крохотную беседку, соединяясь с журчанием родника и стрекотанием цикад. Лесли с полнейшим негодованием смотрел на то, как Кирш играл на флейте.       Кирш остановился.       — Не понимаю, — разглядывая свой музыкальный инструмент, ошарашенно произнёс он. — Не понимаю, почему не получается.       Магия сатира, всегда безотказная, наткнулась на невидимый барьер. Она скользнула по поверхности сознания омеги, но не смогла проникнуть внутрь, чтобы подчинить. Будто их души уже были связаны иной, более древней и прочной нитью, которая отвергала любое насилие одной половины над другой. Истинные не могли манипулировать волей друг друга — их связь была областью чистого, неискаженного чувства и выбора, который нельзя было симулировать флейтой.       — Не получается что? Я, конечно, не разбираюсь, но, кажется, ты вполне себе неплохо играешь, так что… всё в порядке.       — Чёрт.       Его чудесная магия по какой-то неведомой причине не сработала на истинном омеге. Возник вопрос: «Как быть?». Ведь желание овладеть им всё ещё царило в душе порочного альфы. Он поднял голову и в упор уставился на Лесли.       — Я согласен. — Пауза. — Но только если мы переспим.       Спокойное лицо Лесли вытянулось в шокированную гримасу, а затем последовало отвращение, а уж потом и смущение. Лесли несколько отставал в половом развитии от своих сверстников. К двумстам годам молодые омеги уже знакомились с первой течкой и были способны чувствовать своих альф, а вот нашему милому другу было уже за двести. Однажды двоюродный старший брат прижал — тогда ещё ста восьмидесятилетнего — Лесли к стене и беспардонно поцеловал его. Это был единственный интимный опыт омеги.       Но сейчас он был заинтересован в браке, пускай и с довольно корыстной целью, но всё же. Лицо его снова вернулось к обычному своему гордому и самодовольному выражению.       — Хорошо, по рукам, — с поддельным безразличием согласился он. — В таком случае, нам необходимо пройти первую часть свадебной церемонии.       Свадебная церемония у нимф состоит из пяти этапов, которые выполняются с интервалом в один день. Первый этап — сплетение уз кровью. Здесь влюблённые обмениваются кровью посредством поцелуя, дабы подтвердить свои намерения. Далее паре необходимо пройти общее испытание, которое избирают жрецы, это второй этап. Третий этап заключается в проявлении своих истинных форм, нечеловеческих, в присутствии родственников обеих сторон. Так молодожёны показывают, что они честны перед собой, своим избранником и всеми присутствующими. Четвёртый этап представляет собой процесс получения омегой метки, и завершается он долгим поцелуем. И последний — свадьба. Лишь после этого всего избранники считаются полноценной супружеской парой.       — Ох уж эти формальности, — закатывая глаза, буркнул Кирш.

***

      Храм жрецов находился несколько поодаль от королевского дворца. Он представлял собой большое округлое здание с крышей в форме купола. Когда Лесли был маленьким, ему чудилось, что это такой волшебный огромный гриб.       Всего жрецов было трое: Амфитрит, Галеней и Метид. Амфитрит в основном занимался делами государственными: следил за королём, переходом трона, за казной. Падок на алкоголь, но думает, что об этом никто не знает. Галеней был судьёй, всякие споры и нарушения разрешались выбранным им способом. Военные дела тоже были подвластны ему. И, кстати, он приходился родным братом Петре. А вот главным в решении дел любовных и семейных был Метид.       Волоча за собой Кирша, Лесли ворвался в храм с воплем:       — Метид, сейчас же жени нас!       Метид — дриада с длинной белой бородой и добрыми глазами, которому было более трёх тысяч лет.       Кирш, почуяв опытную нимфу, стиснул зубы, и глаза его засветились на долю секунды, что ясно давало понять: он воспользовался магией.       Раздались приглушённые шаги, которые становились громче с каждой секундой. Метид появился на возвышенной части храма и, улыбаясь, пригласил Лесли и Кирша подняться.       — О, как это замечательно, что вы, наконец, решили остепениться, — обращаясь к Лесли, произнёс Метид.       — Ха-ха, да-а… — поднимаясь с ладонью Кирша в руке, отозвался Лесли.       В руке Метида красовался прекрасный серебряный клинок, усыпанный всякими самоцветами. Лесли приблизился к жрецу, после чего открыл рот и высунул язык. Клинок шустро скользнул по его язычку, оставляя кровавую полосу. Кирш с некоторой усмешкой повторил проделанную манипуляцию и, дёрнув омегу к себе за запястье, грубо стал целовать его, нарочно касаясь своим языком до его. Глаза их засветились, что говорило о завершении первого этапа.       — Послезавтра перейдём ко второй стадии, принц. Ваша кровь и кровь вашего избранника должна прижиться, нужно время.       Лесли стиснул зубы от озвученной новости. Времени и так было в обрез, но спорить было бесполезно. Он промолчал. Метид довольно кивнул, прощаясь, и поспешил вернуться к своим делам, оставив молодых наедине.       Лесли уже начал вырываться из цепких лап альфы, разрывая поцелуй, но Кирш настырно продолжал прижиматься губами к его губам, из-за чего второй моментально поддался смущению и весь попунцовел.       — Да что с тобой не так?! Отпусти меня! — закричал Лесли и отпихнул Кирша от себя струёй воды. — Прекрати вести себя так похотливо! Впервые слышу, чтобы нимфа была настолько извращённой!       — О, как досадно. Разве я виноват, что люблю тебя чуточку больше, чем ты любишь меня? — язвил Кирш, размахивая мокрыми кудрями. — И вообще. У нас, кажется, был договор.       Кирш вновь приблизился к Лесли, на что тот сделал несколько шагов назад. Киршу показалось это забавным, и он продолжил настигать убегающего омегу, который спустя некоторое время был прижат к стене.       Альфа взял руки омеги в свои, пропуская между пальцев и прижимая их к стене, делая Лесли безоружным пред ним.       — Может, хотя бы не здесь? — жмурясь от поцелуев в шею, предложил Лесли, но его будущий супруг уже вошёл во вкус.       Колено Кирша плавно прижало в упор Лесли в паху, а затем стало тереться об него, из-за чего истинный пыхтел и выгибался.       — В храме нельзя… — не унимался омега.       — Можно, — твёрдо прошептал Кирш и ухватил зубами нимфу за ключицу, из-за чего второй завыл.       — Тогда сделай это скорее и оставь меня, наконец!       Левая рука Кирша отпустила пленённую ладошку и быстрым движением опустилась к подолу уходящей в пол туники прижатого к стене, которую он тут же задрал, оголяя его ноги и пах.       — Держи своё платьице, если хочешь, чтобы я быстрее закончил, — скомандовал Кирш, злобно сверкнув глазами, и Лесли послушно выполнил его поручение.       Обе руки грубо сжали сзади мягкие ягодички, раздвигая их и играя ими. Двумя сухими пальцами правой руки альфа стал проникать внутрь, продолжая сжимать левую подушечку. Лесли съёжился, стиснул зубы, и его плоть стала противиться незваному гостю, не желая его впускать. Подобное вызвало на лице Кирша лишь усмешку, и он с большей грубостью и настырностью стал вдавливать пальцы, ёрзая ими внутри.       Тело Лесли сопротивлялось, но тело самого Кирша предавало его с другой стороны. Прикосновение к истинному омеге, его запах, его стон — всё это будило не просто похоть. Проклятая железа у основания позвоночника отзывалась глухой, тяжёлой пульсацией, набухая и требуя действовать по правилам природы: схватить и прикусить. Она тянула его сознание в тот самый первобытный туман, против которого он всегда боролся своей магией и силой воли. Но сегодня магия не работала. Оставалась только воля.       — Будь добр, подними тунику выше, — неожиданно ласково попросил альфа, и в этой ласковости была тонкая сталь подавления — попытка обмануть собственный инстинкт, превратив грубость в игру. И Лесли, полный недовольства, поднял ткань, оголяя свои бледные соски.       Но он тут же пожалел о том, что покорно выполнил просьбу своего мучителя, ибо неугомонный стал грубо лобзать и кусать его в грудь, параллельно с ещё большей энергичностью впихивая свои длинные широкие пальцы и резво шевеля ими внутри.       Лесли хотел свалиться на землю и уснуть — так бы он описал то, что сейчас чувствовал. Он уложил свою голову на плечо Кирша, которое сейчас было опущено и доступно для него, и жалобно застонал. Внутри всё горело и пульсировало, а неугомонные пальцы продолжали танцевать.       — Я больше не могу… Хватит… Давай потом продолжим, — морщась от резко входящих и выходящих движений, взмолился он.       — Тише-тише. Нас ведь могут услышать, — расстёгивая ремень на своих широких брюках, усмехнулся без четырёх этапов супруг.       Он оголил свой член, что был в два раза больше того, чем обладал Лесли, и, приподняв его, изнывающего, жестоко вонзил в него свой ствол наполовину, широко раздвигая ноги руками и плотнее прижимая его к стене.       Такое положение однозначно пришлось по вкусу Киршу, ибо так он видел всё: и пылающее лицо, и розовые от грубых ласк соски, и набухший его половой орган, и дырочку, что плотно зажала половину инородного тела. Нетрудно догадаться, что для Лесли поза оказалась весьма неприятной, даже болезненной, но он не смел позволить себе пустить слезу или закричать от боли. Он считал, что это будет проявлением слабости…       Кирш нарочно протыкал омегу множество раз, а не двигался в нём, не покидая его тела. Ему нравилось жалобное выражение лица, когда головка его органа покидала горящее отверстие и с грубой силой вновь впивалась в него.       Вздрагивающий член истинного растёкся на животе своего хозяина, что было для него самого впервой. Этот жест омежьего тела завёл Кирша, и тот, уже не выходя, стал резво и жёстко двигать бёдрами, прижимая худые ноги, покрытые тонкими золотистыми волосками, к стене, причиняя их обладателю боль и неудобства.       Лесли трясся, словно осиновый лист. Он вскидывал голову, морщась и стискивая зубы, и тихонечко скулил в потолок, продолжая крепко держать свою тунику так, чтобы она не покрывала его сосков. Рот его приоткрылся и жадно втянул порцию воздуха, как вдруг он ощутил, что член Кирша в один толчок вошёл в него до упора. Раздался неполный стон, который был прерван буквально поглотившим его поцелуем.       Он трясся, но не только от боли или нахлынувшего чувства. Это была дрожь загнанного зверя, пойманного в собственную ловушку. Каждый толчок Кирша был не только физическим вторжением, но и насмешкой над его поспешным, отчаянным планом. Вот цена трона, — стучало в висках. Вот плата за месть. Он сжал веки, пытаясь отстраниться, представить себя где угодно — в саду с Эллиоттом, у постели умирающего отца, — но тело отказывалось ему подчиняться, предательски отзываясь на каждое движение. Гордость, которую он так лелеял, растекалась по стене вместе с его потом, оставляя лишь жгучую, унизительную ярость — и на Кирша, и на себя самого.       Неумолимо Кирш продолжал набирать скорость, из-за чего глаза Лесли закатились, а из поцелуя просочилась его слюна. Казалось, что Кирш двигался не в полную скорость, ибо с каждой секундой он двигался ещё более быстро.       Семя Кирша закапало, вытекая из неуловимого поршня, однако останавливаться он не был намерен и, в очередной раз причинив омеге боль и неудобство, зажал его белые ноги между своими ладонями и стеной, продолжая двигаться с нарастающим темпом.       Лесли, нервно дёрнувшись, снова запачкал живот своим соком. Он выгибался, а мощные руки впечатывали его в стену, что причиняло ему адские муки. Наконец, Кирш отпустил красные и распухшие от долгого поцелуя приоткрытые губы, которые блестели от слюны, и Лесли ощутил что-то странное на шее: Кирш оставлял засосы.       — Н… Не…       Язык Лесли невольно высунулся во всю длину, а зрачки снова закатились, поскольку Кирш стал буквально толкать своими бёдрами член в его щель, издавая мощные шлепки. Где-то глубоко в основании его члена, в самом центре дикой, бушующей ярости плоти, пульсировал и налился свинцовой тяжестью узел. Древняя железа, отвечавшая за власть и обладание, требовала своего — впиться зубами в изящную шею, пометить, навеки привязать к себе эту дрожащую, благоухающую плоть. Инстинкт ревел, заливая разум красным туманом.       Но Кирш не был простым зверем. Он был сатиром, чья воля укрощала леса. Сквозь наслаждение он ощутил этот прилив, этот дикий зов крови — и сознательно, с усилием, словно сжимая в кулаке раскалённый металл, задавил его. Не сейчас… Не в грязном углу храма, не как животное. Узлу было приказано молчать. Его альфийская сущность взвыла от протеста, но подчинилась. Вместо укуса он лишь грубее прижал губы к мокрой коже плеча Лесли, оставляя синяк, но не метку.       Ягодицы Лесли раскраснелись, а с отверстия на пол снова закапало семя. Сделав ещё партию резких движений, Кирш обильно кончил глубоко в него, придавливая к стене. И в последней судороге наслаждения подавленный узел отозвался тупой, разлитой болью — наказанием за неподчинение древнему закону. Не меняясь в искажённом выражении лица, Лесли застонал и следом кончил, но не так обильно.       Кирш вынул из него свой «инструмент», с которого ещё сочилось семя, и, натянув штаны, один раз глубоко вздохнул, в то время, как омега жадно глотал воздух и никак не мог им насытиться.       — Я думал, ты сознание потеряешь, — ставя омегу на ноги, усмехнулся Кирш. — Я бы ещё много раз смог. А ты, кажется, давно сексом не занимался, да?       Сам он стоял, скрывая лёгкую дрожь в коленях. Не от усталости — от сдерживания. Область у основания полового органа горела тупым, ноющим огнём, будто там зажали раскалённый шар. Узел, которому не дали выполнить свою главную функцию, мстил болезненным застоем, сжатым, как пружина. Это чувство было знакомо — цена за отказ следовать зову крови. Но никогда прежде оно не было таким сильным. «Истинный…» — пронеслось в голове с новой, пугающей ясностью. Это была не просто игра. Его собственная биология уже признала в Лесли больше, чем он сам был готов признать.       — Это не твоё дело, ясно?! И вообще… Я тебе не слабак какой-нибудь, — срывающимся голосом возразил Лесли и, отпустив тунику, опёрся рукой о стену, дабы отдышаться.       Он посмотрел на омегу, который жадно глотал воздух. На его шее красовались засосы, но не было Главного Следа — маленькой, чуть припухшей железы под кожей, которая должна была набухнуть от укуса. Она была нетронута. Это была победа воли Кирша. Или его величайшая глупость.       — А это я сразу понял, — широко улыбаясь, ответил альфа и, подхватив протестующего омегу за талию, пошёл прочь из осквернённого ими храма.       Из-за стены вышли Амфитрит и Метид с растерянными выражениями лица. Амфитрит пожал плечами и глухо усмехнулся. Метид упёр кулаки в бока и смущённо вскрикнул:       — Святой Эхо! Эти двое думали, что мы их не слышим?!

***

      — Это должно остаться между нами, — произнёс Лесли тихо, но очень чётко, поправляя прядь белых волос и натягивая на них капюшон чёрного плаща. Его взгляд, только что затуманенный, теперь был собран и суров.       Кирш закатил глаза к небу, и его губы сложились в обиженную гримасу.       — Да, я понял, — отозвался он с преувеличенной, почти театральной тоской. — Но я всё же рассчитываю на продолжение.       Не выдержав, он легонько шлёпнул омегу по тощей заднице. Реакция была мгновенной и болезненной. Лесли даже не повернулся — вокруг Кирша, словно змеи, взметнулись стебли колючего плюща, обвивая его с ног до обнажённого торса.       — Ай! Чёрт! — зашипел сатир, вырываясь из зелёного плена и оставляя на коже свежие царапины. — Ну ты и злюка!       Лесли, наконец обернувшись, скрестил руки на груди, его лицо выражало ледяное презрение.       — Ну, завтра видеться нам не обязательно, поэтому давай договоримся встретиться послезавтра в той же беседке. Нас ожидает второе испытание, договорились? — его голос звучал как приказ, лишённый всяких намёков на интимность.       Кирш, весь в царапинах и разорванных в клочья штанах, стоял и с хрустом разминал шею. Его мускулистое тело, будто высеченное из камня за тысячелетия, напряглось. Взгляд, однако, стал наглым и игривым.       — Вас понял, — козырнул он, поднося руку к воображаемой шляпе. — Как насчёт поцелуя на прощание? Для укрепления нашей связи, разумеется.       Лесли вспыхнул, от ярости по его щекам поползли тонкие розовые прожилки.       — Облезешь, паршивец бородатый! — выпалил он, ткнув пальцем в грудь Кирша. — Это был первый и единственный раз, ясно тебе? Считай, что тебе просто невероятно повезло.       Кирш лишь рассмеялся, глубокий и бархатный смех прокатился по тихой аллее.       — Как скажешь, милый, — протянул он, разворачиваясь к выходу. — Ну, я пошёл. Бывай.       — Эй, — окликнул его Лесли уже чуть спокойнее, с ноткой любопытства. — А сколько тебе лет?       Сатир не остановился, лишь обернулся, идя спиной вперёд.       — Триста пятьдесят семь, — бросил он через плечо.       Лесли фыркнул, и на его губах против воли дрогнула усмешка.       — А тело выглядит на всю тысячу… — пробормотал он себе под нос, глядя на удаляющуюся мощную спину.       — Ваше величество! Мы вас обыскались! — прогремел взволнованный голос со стороны, нарушив уединение.       Лесли вздрогнул и резко обернулся. Двое растрёпанных придворных, тяжело дыша и опираясь на колени, стояли поодаль. Их роскошные одежды были измяты, у одного на рукаве красовалась внушительная дыра. Они смотрели на него с облегчением и укором.       «Ваше величество…» — эхом прокатилось в голове Кирша, который лишь притворился глухим и ускорил шаг, растворяясь в тени деревьев. Слова жгли, но не унижением. Они зажигали внутри дикий, опасный азарт и щекочущий душу страх. Принц. Наследник престола Эха. Его истинный был не просто прекрасной диковинкой, а самой настоящей призовой добычей. Уголок его рта дрогнул в беззвучной ухмылке. Кажется, Кирша ждёт увлекательное приключение…

***

      — Отец! — дверь в покои короля с грохотом распахнулась, влетевший с разбегу Лесли едва не поскользнулся на паркете. — Я почти что замужем!       Петра, мирно посапывавший в ночной сорочке, взвыл и свалился с кровати прямо на пушистый ковёр. Бубон его ночной шапки комично приземлился ему на нос.       — Ар-рх! Что ты так врываешься, словно облитая водой эфестиоида?! — завопил он, потирая ушибленный бок. Мгновение он сидел в полной прострации, а потом слова сына дошли до сознания. Его глаза расширились до предела. — А! Погоди! Ты нашёл себе супруга?! О-о-о! — Он вскочил на ноги, забыв про боль, и принялся скакать вокруг Лесли. — А какой он стихии? А с какой части Эха? Когда мы познакомимся? Покажи! Приведи! Немедленно!       — Папа, папа, остановись! — Лесли отбивался от прыгающего короля, как от назойливой осы. — Ты увидишься с ним на третьем этапе. А пока оставь нас в покое! Я лишь хотел сообщить тебе о том, что процесс запущен. Всё!       Петра замер, его дыхание постепенно выравнивалось. Он положил руки на плечи сына, и его лицо стало серьёзным и тёплым.       — Хорошо. Ты меня немного успокоил, — он вздохнул, и в его глазах заблестели слёзы умиления. — Надеюсь, у вас будет много-много очаровательных детей!       Лесли покраснел до корней волос и отпрянул, как от огня.       — Э?! Я… я в баню! — выпалил он и рванул к двери, но было поздно.       — Лесли! — радостно завизжал вбежавший в комнату рыжий комочек и вцепился в старшего брата, обняв его за ноги мёртвой хваткой. — Где ты был? Я тебя ждал в саду целую вечность!       — О, боже, Эллиотт, пожалуйста, прости, я… — Лесли попытался отлепить от себя малыша, но тот держался цепко.       — Лесли выходит замуж! — с гордостью и торжеством возвестил Петра, сияя как новогодняя ель.       Эллиотт замер. Он медленно поднял голову, и его огромные глаза наполнились сначала недоумением, а затем настоящим ужасом.       — Замуж?! — вскричал он тоненьким голоском. — Но он же совсем маленький! — Затем до него дошла вторая часть трагедии. Его нижняя губа жалобно задрожала. — И… с кем я тогда буду играть?       Лесли почувствовал, как в груди что-то сжалось. Всё вокруг рушилось — отец угасал, война не кончалась, а ему самому приходилось принимать решения взрослого, — но этот маленький человек по-прежнему жил в мире, где самая большая беда — это скучать в одиночестве.       — Дурачок, — его голос прозвучал нежнее, чем он планировал. Он опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне с братом, и потрепал его мягкие каштановые волосы. — Я ведь никуда не исчезаю. Я всё ещё буду твоим братом! Даже когда у меня появится супруг, моё сердце всё равно будет знать, где живёт мой самый младший и самый шумный Эллиотт.       Мальчик немного успокоился, но нижняя губа всё ещё была выпячена.       — А сейчас, — продолжил Лесли, беря его за руку, — давай дадим папочке отдохнуть. И тебе тоже пора в царство снов. Хочешь, я расскажу тебе сказку? Новую, которую сам придумал.       — Правда? — лицо Эллиотта мгновенно просияло. Он доверчиво вложил свою маленькую ладонь в руку брата и позволил увести себя в свою спальню, увешанную картинками с пегасами и светлячками.       Лесли уложил его в пушистую постель, поправил одеяло и уселся на краю, глядя, как в темноте горят два любопытных янтаря.       — Так слушай же, — начал он тихим, напевным голосом. — Жили-были два брата. Старший брат был похож на могучий, древний дуб — сильный, строгий, и корни его уходили глубоко в землю. А младший… младший был как весенний ручей — быстрый, звонкий, и всё время куда-то бежал, чтобы напоить цветы и спеть песню камешкам.       Эллиотт удовлетворённо ахнул, узнавая в персонажах себя и Лесли.       — И был у них чудесный, общий сад. В нём цвели самые яркие цветы, пели самые сладкоголосые птицы, а в пруду жили золотые рыбки. Братья очень любили свой сад и ухаживали за ним вместе. Но однажды… в саду появился Козёл.       Лесли сделал драматическую паузу. Эллиотт притих.       — Не простой козёл, а волшебный. Он был так силён, что копытом выбивал из земли целые тропы, и так горяч, что от его дыхания вяла трава. И ему так понравился сад, так понравилась его красота, что он захотел сделать его своим. Не чтобы ухаживать, а… чтобы всё потрогать, всё попробовать, со всем поиграть. Он носился по клумбам, ломал ветви деревьев, и его громкое блеяние пугало птиц.       — Плохой козёл! — возмущённо прошептал Эллиотт.       — Да, плохой, — согласился Лесли. — Но ему казалось, что он так проявляет свою любовь. Он не знал, как любить по-другому. Его любовь была шумной и грубой. А братья любили свой сад тихо и бережно. Ручей пытался остудить пыл Козла своими прохладными струями, а Дуб — удержать его мощными корнями. Но Козёл был сильнее. И тогда братья решили… построить стену.       Эллиотт затаил дыхание.       — Не злую и колючую, а… прозрачную, как утренняя роса. Стену из света и тишины. Она не мешала солнцу светить и дождю идти, но она говорила Козлу: «Стой. Твоя любовь для нашего сада слишком жаркая. У тебя есть своя, большая и шумная долина. Люби её». И Козёл, посмотрев на сломанные цветы и напуганных птиц, понял… И ушёл. С тех пор братья живут в своём саду за прозрачной стеной, оберегая его покой. А Козёл правит в своей долине, где всё создано выдерживать его горячий нрав и громкий смех.       Лесли замолчал. В комнате была тишина, нарушаемая только ровным дыханием Эллиотта. Его глаза уже слипались.       — Лесли… — сонно пробормотал мальчик. — А… а если Козёл научится любить тихо? Он сможет тогда войти в сад?       Лесли замер. Вопрос, заданный детской непосредственностью, ударил его прямо в сердце. Он посмотрел на тёмное окно, за которым дремал их собственный сад, и на мгновение ему показалось, что вдали мелькнула тень с рогами.       — Не знаю, малыш, — честно прошептал он, сглаживая непослушную прядь с лба брата. — Наверное, для этого должна разрушиться стена. А это очень страшно. Спи теперь.       Через минуту Эллиотт уже спал. Лесли ещё немного посидел рядом, слушая его дыхание, а потом тихо вышел, оставив дверь приоткрытой. Он шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался эхом в пустоте, которая всё глубже проглатывала его прежнюю, понятную жизнь.       Он шагал прямиком в ванную комнату. Лесли был намерен отмыть себя от следов великанских конечностей своего будущего мужа. Он тихонечко ступал по коридорам ночного замка.       Он вошёл в пустую баню и, закрыв за собой дверь, скинул с себя одеяния. На ногах им были обнаружены синяки, а таз, вымазанный липким и снаружи, и внутри, всё ещё горел. На торсе осталось море следов: укусов, покраснений, синяков.       Тяжело вздохнув, Лесли присел на корточки, чтобы поднять мочалку, и из него полились остатки семени Кирша прямо на пол. Он оторопел и, когда вся белая жидкость его покинула, почувствовал лёгкое недомогание.       Лесли шлёпнулся задом на холодный пол и, раздвинув ноги, прижал ладонь к своей промежности; она пульсировала, а несколько позже из неё снова стало что-то вытекать, уже прозрачное. Его соски набухли, а член перешёл в вертикальное положение.       — Что за? Мне это совсем не…       Принюхавшись, он ощутил незнакомый сладкий запах, который исходил от его тела, словно оно побывало на целой поляне пахучих цветов. Лицо его вытянулось в ещё большем удивлении. Дыхание участилось, он почувствовал, что жар поднимается вверх по его телу.       — Это всё из-за него!       Он был прав. Течка у нимф-омег — явление редкое, раз в несколько столетий, и почти всегда связано со встречей истинного. Это был не просто гормональный всплеск, а глубокий, магический отклик тела на найденную половину. Организм готовился к слиянию на всех уровнях, требуя близости с источником этого зова. Но смешанная кровь Лесли реагировала иначе: его тело, разрываемое двумя стихиями, отвечало на призыв Кирша болезненно остро, почти как на аллергию, смешивая вожделение с недомоганием. Это была не просто похоть, а физическая тоска.       Он лёг на пол и, издав тихий стон, выгнулся. Лесли не понимал, что происходит и как это контролировать. Неуверенно подняв руку, он подвинул её к своей щели и медленно вошёл туда средним пальцем. Зажмурив глаза, он стал едва-едва двигать им внутри.       — А-а, нет! Я так не могу! — схватившись за голову обеими руками, закричал он.       — Лесли, всё в порядке? — раздался внезапный голос отца из-за двери.       Лесли вздрогнул, ошарашенно уставился на дверь. Раздался стук, который заставил его прийти в себя.       — Д-да… Всё… Всё в порядке, отец.       — А почему ты так громко ругаешься? — не унимался родитель.       — Да так… Случайно вырвалось, когда мыло уронил!       — А-а, вот как. Ясно. Я же забыл тебе сказать. Завтра приедет твой кузен Виастис, он писал, что очень соскучился по тебе. Ему пришлось несладко на передовой… Так что… удели ему немного твоего внимания. Как в детстве, помнишь?       — Да, отец, — выдваил сквозь стиснутые зубы Лесли, а в голове у него крутилось: «Только не он… Только не сейчас!»       — Ну, раз всё в порядке, я пойду.       Понимая свою безнадёжность и безнадёжность всего происходящего, Лесли поднял свой скудный зад, живо расправился с купанием и, игнорируя своё ноющее тело, отправился в кровать.

***

      Сквозь усопшее виноградное дерево Кирш пробрался в лес. Рога, хвост и мохнатые копыта его вернулись на законные места. Он, словно лев, потряс своими пушистыми кудрями и молниеносно поскакал куда-то прочь. Лишь утром следующего дня он прибыл.       Великая Дионисия! Она стала разворачивать пред ним свои просторы. Невероятные высокие постройки заполняли город. Козлоногие рогатые существа, подобные Киршу в нынешнем его обличии, и простые смертные люди, именуемые вакханцами, ступали по его улицам. На каждом шагу продавали виноград и вина самых разных сортов. Пахло алкоголем.       При виде Кирша все жители кланялись, а вакханцы таяли на глазах, сгорая от желания стать его подстилкой, хотя бы на одну ночь.       Сутулый старик выбежал из самого высокого здания и, грозно ворча и размахивая тростью, стал подзывать Кирша. Кирш покорно последовал к нему и получил тростью по голове.       — Ты не сатир! Ты баран! Самый настоящий баран!!! — продолжая дубасить Кирша, ворчал дед.       — Да, жрец, я баран, — пробубнил он, корчась от ударов.       — Живо заходи во дворец!       Едва Кирш переступил порог своего дворца, затворив за собой массивную дубовую дверь, как из полумрака широких коридоров на него обрушилась волна цветных тканей, благоухания и восторженных криков. Семеро вакханцев-наложников, их гибкие тела лишь прикрытые лёгкими туниками, кинулись к нему. Чёрные, похожие на завитки дыма, метки на их шеях выделялись на фоне бледной кожи. Они окружали его, тянулись к нему руками, цеплялись за него, их голоса сливались в жадный, нетерпеливый хор.       — О, мой король! Вы вернулись! Как долго вас не было!       — Возьмите меня сегодня! Я всё приготовил! — верещал самый юный, с вплетёнными в волосы колокольчиками.       — Нет, меня! Вы же обещали! — настаивал другой, пытаясь обвить руками его мускулистую руку.       — Ты был в прошлый раз! Отойди! — резко оттолкнул соперника вакханец с пышными волосами цвета меди.       — Сегодня моя очередь! — голос третьего звучал томно и уверенно.       И только один стоял в стороне, прислонившись к колонне и скрестив руки на груди. Это был Сой. Его метка, в отличие от других, лежала не на шее, а чуть ниже — на ключицах, будто печать более высокого статуса или, наоборот, более глубокого рабства. В его тёмных глазах не было и тени восторга — лишь усталая усмешка и накопленное за долгие годы раздражение.       Кирш, оглушённый этим натиском, лишь фыркнул и попытался отмахнуться, как от надоедливых пчёл, но толпа наложников уже висела на нём гроздьями. И тогда грянул гром.       — ПОШЛИ-И-И ПРО-О-ОЧЬ! — заревел старик так, что задрожали стеклянные подвески в люстрах. Его голос, хриплый от ярости и возраста, прорезал вакхический гул как нож.       Эффект был мгновенным. Как стая напуганных воробьёв, вакханцы разлетелись в разные стороны, исчезнув в боковых галереях и дверях. В опустевшем холле воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием старика-распорядителя и довольным хмыканьем Кирша, который наконец смог распрямить плечи.       — Вот спасибо, деда, — проворчал молодой сатир, смахивая с плеча лепесток розы. — А то зацелуют до смерти.       Дионисия — это государство сатиров, козлоногих рогатых существ, чья сила коренится в земле, вине и необузданных инстинктах. Эхо некогда тоже было его частью, пока не откололось, пытаясь построить более утончённый и строгий мир. Ирония судьбы в том, что все сатиры без исключения — альфы, а вакханцы, обезумевшие от страсти и посвящения смертные, проживающие на их территории — все без исключения омеги. Такое вот вынужденное, веками устоявшееся и весьма однобокое содружество. Сила против одержимости. Контроль против полного подчинения инстинкту.       В этой самой Дионисии, в каменном дворце, увешанном свитками и сушёными травами, жрец, забавно подпрыгивая на ходу из-за своего посоха, зашагал к старому креслу-качалке и бухнулся в него, как мешок с картошкой, вызывая скрип протестующих пружин.       — Ну, выкладывай, дубина стоеросовая. Какого Аида ты натворил? — проскрипел он, устало закрывая глаза.       Кирш, стоявший посреди комнаты и потиравший шишку на голове, оживился.       — А… видишь ли, деда. Я что-то почувствовал и… не удержался.       — А, — старик приоткрыл один глаз, и в нём вспыхнула искра сарказма. — То есть ты нарушил слово, которому в десять раз больше лет, чем тебе, только потому, что твоя необузданная пятая точка что-то там «почувствовала»? — Кирш кивнул. — А, тогда всё в полном порядке. Прости за то, что настучал по твоей пустой башке посохом. Мелкое недоразумение.       Кирш на мгновение повёлся, лицо его просияло наивной надеждой.       — Правда? Ты прощаешь меня?       — Ты что, идиот?! — жрец взревел так, что с полки слетела небольшая склянка с какими-то корешками. Он вскочил, и его длинная седая борода затрепетала от ярости. — Ты хоть одним козьим копытцем понимаешь, что они теперь имеют полное право на твоё законное убийство?! Это не детские шалости!       — Нет, ты ничего не знаешь! — не сдавался Кирш, его собственный голос набрал силу и энтузиазм. — Я почувствовал кое-кого. Я почувствовал что-то странное от одного омеги. Он будто… звал меня. Магия звала. Я попытался забрать его с помощью флейты, но…       — Ничего не вышло. — Старик томно вздохнул, снова плюхнувшись в кресло, и закончил мысль с видом провидца, уставшего от очевидного. — Истинный.       Кирш застыл с открытым ртом.       — Да! Именно! Стой… как ты догадался?       — Потому что я не тратил последние три века на то, чтобы гоняться за каждой омежьей задницей в радиусе пятидесяти лиг! — прошипел жрец. — Ты не знал, что истинные не могут подчинять друг друга в корыстных целях? Основной закон взаимной неприкосновенности!       — Но… ведь он смог! Он отбился! — Кирш ткнул пальцем в воздух, как будто указывая на невидимого Лесли.       Старик посмотрел на него с бездонной жалостью.       — Стало быть, он ещё не почувствовал в тебе истинного. Его сила сработала инстинктивно, как иммунитет против яда.       — Ого! — лицо Кирша вновь озарилось восхищённой улыбкой. — Ты такой умный, деда. Прямо всё знаешь!       — О, великий Дионис! — взмолился жрец, воздевая руки к потолку. — Ну почему в этот раз мне, грешному, достался в подопечные такой пень, наделённый властью?!       — Так что же мне делать? — спросил Кирш, снова переходя к практическим вопросам, как будто предыдущая буря уже миновала.       — Как что? — старик смотрел на него, будто на существо с другой планеты. — Больше не совать свой любопытный нос и свои пока ещё целые рога за границу! Никогда!       — Нет, я так не хочу! — упёрся Кирш, скрестив могучие руки на груди. — И не могу… Я нуждаюсь в нём. Это сильнее меня. И ещё…       Жрец прищурился, почуяв неладное.       — Что. Ещё.       — И ещё… — Кирш потупился, вдруг смущённо переминаясь с копыта на копыто. — Мы, можно сказать… обвенчались. Ну, прошли первый обряд.       В помещении воцарилась такая тишина, что было слышно, как где-то капает вода. Потом старик медленно, с ледяным спокойствием поднялся.       — Так. Подайте мне мой церемониальный меч. Я его прямо здесь, на месте, прикончу. Избавлю наш народ от позора и будущей войны одним ударом.       Кирш, не поняв сарказма, радостно оживился.       — Деда, но это же очень хорошо! У нас появился весомый повод на заключение мира. И да. Не волнуйся, этот омега достоин меня!       — Конечно, достоин! И ты тоже достоин… — проревел жрец, уже шагая к стене, где висело старое оружие. — Достоин быстрой смерти, чтобы не мучился!       — Да погоди ты! — наконец спохватился Кирш, блокируя ему путь. — Разве это плохо? Разве плохо, если наши племена снова станут одним целым?       Старик остановился и посмотрел на него с неподдельной, древней усталостью.       — Чтобы сатиры, как в былые тёмные времена, снова безбожно насиловали и подчиняли нимф? Серьёзно? Этого ты хочешь? Возродить старую рану и нажить новую, в десять раз кровопролитней?       — Нет! — горячо воскликнул Кирш. — Всё можно контролировать! Договориться! Просто представь! Идеальная, великая Дионисия! Эхо снова станет её цветущей частью, а не соседом-врагом…       — Да ну тебя! — махнув сухой, как пергамент, рукой, гаркнул дед. Вся ярость из него, казалось, вытекла, оставив лишь глухое раздражение. Он, тяжело дыша, вернулся к своему креслу, немного поёрзал, устроившись поудобнее, и бросил, отворачиваясь к стене: — Я спать. А ты иди и готовься. Готовься к войне, дурак. Или к свадьбе. В нашем случае это одно и то же.       Кирш, тяжело вздохнув от накопившегося раздражения и странной, давящей тоски, схватил со стола в углу полупустую бутыль креплёного вина и грубо толкнул дверь в свои покои. Помещение, как и всё у сатиров, было чрезмерным: огромное, с высокими потолками, практически пустое, если не считать гигантской, поистине королевских размеров кровати по центру и большого, не зашторенного окна, в которое лился лунный свет. Такие габариты ложа объяснялись просто: Кирш был ярым любителем шумных, многочисленных оргий, в которых он всегда оставался неоспоримым центром и доминантом. Эта кровать была его ареной, троном и алтарём одновременно.       — Сой! — усевшись на край кровати и сделав пару долгих, обжигающих глотков прямо из горлышка, завыл он, и его голос гулко отозвался в пустом пространстве.       В дверном проёме, словно призрак, возникла маленькая, изящная фигура. Сой. Он был одет в длинный, лёгкий балахон из тонкого льна, который скорее подчёркивал, чем скрывал линии его тела. Молча, он сделал несколько шагов в центр комнаты, остановившись на почтительном расстоянии.       — Чего изволите? — его голос был ровным, почти бесстрастным, но в глубине тёмных глаз читалось напряжение.       — Ты… — Кирш указал на него пальцем. — …ведёшь себя отвратительно в последнее время. Стал каким-то… умным. Серьёзным. Надменным. Мне это категорически не нравится. Ты портишь всю атмосферу.       — Ах, что вы говорите, господин. — Сой слегка склонил голову, но в его тоне не было ни капли подобострастия, только лёгкая, ядовитая ирония. — Должен же хоть кто-то выполнять функцию мозгов. Раз уж вы так упорно отказываетесь пользоваться своими.       Кирш медленно опустил бутыль. На его лице расплылась медленная, хищная улыбка, не сулящая ничего хорошего.       — Ты играешь с огнём, малыш. Говоришь слишком много. Слишком умно. — Он прищурился. — Или… ты в меня влюбился? Это было бы объяснением для такой наглости.       Сой резко поднял голову. Он покраснел не от смущения, а от ярости и… страха. Он знал негласное, но железное правило: влюбиться в Кирша — значит перестать быть для него наложником. Значит стать обузой, проблемой, «слишком человечным». Это был самый верный путь быть выброшенным прочь.       — Нет! — резко вырвалось у него. — Что за… что за дикие выводы? Я просто выполняю свои обязанности.       — Иди ко мне, — приказал Кирш, и в его голосе не осталось ни шутки, ни игры.       — Сегодня… сегодня не моя очередь, господин. График… — попытался было Сой, но его голос задрожал.       — Ты не услышал меня с первого раза? — грозовая туча в голосе Кирша не оставляла места для пререканий.       Покорно, с опущенной головой, Сой подошёл. Кирш не тронул его. Он просто подал короткий, отчётливый жест — кивок вниз. Приказ был ясен: обнажиться. Сой замер на миг, его пальцы сжались, а затем медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, развязали тонкий поясок. Широкая накидка бесшумно соскользнула с его плеч и упала к ногам, обнажив стройное, гибкое тело, усыпанное тёмными родинками, словно россыпью звёзд по бледной коже.       Кирш смотрел на него, и в его взгляде не было ни желания, ни восхищения — только холодная, оценивающая власть. Он снова сделал глоток вина.       — Давай, — произнёс он глухо. — Обслужи сам себя. Хочу посмотреть. Ложись на пол. Так, чтобы я всё видел. Быстро и глубоко.       Сой опустил глаза, и по его лицу пробежала судорога отвращения — не к действию, а к унижению, к этой демонстративной объективации. Он тихо, но ясно зашипел, сжимая кулаки. Но через секунду он опустился на колени, а затем лёг на холодный каменный пол, раздвинув ноги и расположившись так, чтобы его зад находился в полном поле зрения господина. Он закрыл глаза на мгновение, затем, с отрешённым выражением, языком скользнул по среднему пальцу правой руки, смочив его, и резким, почти грубым движением ввёл его в себя. Он не искал удовольствия. Он выполнял приказ. Его движения были быстрыми, механическими, глубокими, как и требовалось, а лицо оставалось каменной маской, лишь мышцы на щеках слегка подрагивали от напряжения и стыда, который жёг его изнутри ярче любого желания.       Сам Кирш в этот момент чувствовал лишь лёгкое, почти деловое возбуждение. Узел — та самая железа, что с Лесли бушевала, как прикованный к цепи зверь, — здесь оставался спокойным и податливым. Он не набухал от неистовой потребности, не требовал метки. Зачем? Метка на Сое уже была. Это был решённый вопрос, отработанная схема. Возбуждение было поверхностным, управляемым, как поворот крана. Он мог включить его для игры и выключить, едва потеряв интерес. Сейчас он наблюдал за унижением Соя с холодным, аналитическим любопытством, прихлёбывая вино. Узел лишь слабо пульсировал в такт движению пальцев вакханца — отклик на демонстрацию подчинения, не более того.       — Три пальца, — прозвучало сверху, ровно и бесстрастно, как команда.       — Я не могу так сразу! Это больно! — выдохнул Сой, его голос сорвался на хрип.       — Три. Пальца.       Стиснув зубы так, что челюсть свело судорогой, Сой протиснул в себя указательный палец к уже находящемуся внутри среднему. Потом, с подавленным стоном, протиснул и безымянный. Его кисть неестественно изогнулась, суставы хрустели. Он снова начал двигать ими — быстро и глубоко, как и было приказано, — корчась от острой, разрывающей боли. Тело сопротивлялось, но подчинялось. Смазка, вырабатываемая против воли, обильно текла по его бёдрам, оставляя блестящие следы на коже и капая с тихим звуком на холодный камень пола.       Кирш наблюдал, сделав ещё несколько долгих глотков вина. Затем он широко, беспечно зевнул, как человек, которому наскучило зрелище, и произнёс спокойно, почти буднично:       — Всю руку.       Сой замер. Его расширенные от боли глаза метнулись на Кирша.       — Т-ты… Вы серьёзно? — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучал настоящий, животный ужас, а не просто обида.       Кирш лишь пожал плечами и тихо засмеялся — сухим, безрадостным звуком. Он снова поднёс бутыль ко рту.       Скорчив страдальческую гримасу, Сой понял, что отступать некуда. Медленно, с тихими всхлипами, он по одному пальцу, преодолевая сопротивление собственного тела, стал вводить в себя оставшиеся — мизинец и большой. Каждое движение заставляло его выгибаться дугой, издавая сдавленные, хриплые звуки. Вскоре вся его ладонь, сжатая в своеобразный кулак, уже находилась внутри, и он, захлёбываясь слезами и слюной, заставил её двигаться — резво, как требовалось, имитируя проникновение. Он закусил нижнюю губу до крови, тело напряглось в мучительном спазме, и из его члена просочилась тонкая струйка семени, но команды «прекратить» так и не прозвучало.       Кирш наконец отставил пустую бутыль. Он поднялся с кровати, его движения были немного неуверенными от выпитого, но взгляд оставался холодным и сосредоточенным.       — Быстрее, — скомандовал он всё тем же спокойным, методичным тоном, расстёгивая на ходу ремень своих брюк.       Сой, уже почти не соображая от боли и унижения, ускорился так, как только мог. Его тело тряслось в конвульсиях, тяжёлые, надрывные всхлипы и непроизвольные стоны раздавались в пустом помещении, отражаясь от каменных стен. Он не сдержался — по его щекам потекли слёзы, чего с ним, опытным и давно очерствевшим вакханцем, не случалось, кажется, никогда. Рука жалобно ныла, немея и теряя чувствительность, но он продолжал механически двигать ею, выполняя последний приказ, пока перед глазами не поплыли тёмные круги.       Резко схватив Соя за запястье, альфа вынул руку из него. Затем в его изнывающее тело резко вошёл половой орган Кирша. В этот раз Кирш разрешил своему узлу активироваться. Сознательно, как включают допинг перед избиением. Волна грубой, животной силы хлынула от раскалённого центра внизу спины, затапливая сознание знакомым, удобным огнём. Но это был не тот слепой ураган, что накрывал его с Лесли. Это был управляемый выброс. Он направлял эту силу не для связи, а для разрушения; не для обладания, а для подтверждения власти. Узел, вместо того чтобы тянуть его к укусу, лишь усиливал хватку, делал толчки жёстче, а боль — острее.       — Позвольте… мне… перевести дух, прошу! — закричал Сой, вскинув голову назад.       Кирш настырно продолжал входить в пульсирующее отверстие, грубо его разрывая. Он был намерен проникнуть туда целиком.       Кирш бегло и жестоко стал драть нутро Соя. Сой же конвульсивно вздрагивал и вскрикивал от всякого движения. Он закатил глаза, а вскоре и вовсе потерял сознание. Моментально кончив, Кирш прекратил это жалкое шоу и, подняв Соя с пола, уложил на кровать.       С последней судорогой оргазма дикая энергия узла схлынула, оставив после себя не боль сдерживания, как с Лесли, а гнетущую, липкую пустоту. Железа, только что бывшая источником грубой силы, теперь ощущалась как холодный, безжизненный комок. Физическое удовлетворение было мимолётным и плоским, как после удачно выполненной грязной работы. Но сомнений в необходимости произошедшего в нём не было.       Он считал, что это было правильно. Стать отвратительным существом в глазах того, кто, очевидно, увидел в нём нечто противоположное. Он смотрел на бесчувственное тело и чувствовал знакомую пустоту, следующую за вспышкой насилия. Это был проверенный способ заглушить любую надвигающуюся мягкость, любую опасную мысль. Сой слишком много видел, слишком много понимал. Он рисковал увидеть в Кирше не только тирана, но и растерянное существо, которое только что столкнулось с чем-то, чего не могло контролировать. А Кирш не терпел потери контроля. Ни над другими, ни, тем более, над собой. Жестокость к Сою была превентивным ударом — по вакханцу, по своей собственной зарождающейся слабости, по самому факту того, что где-то там есть омега, на которого его обычные методы не работают.