Козлиная песнь

      Необратимо шли дни, пролетали месяцы, «тот самый день» приближался с неумолимой скоростью. Живот Фэя увеличивался. Казалось, что в один прекрасный день он лопнет и разорвёт своего носителя на множество частей…       Что касается самого Фэя, то он, как это часто случалось с беременными омегами, поддавался силе материнского инстинкта. Он разговаривал со своим ребёнком и пребывал в состоянии эйфории и лёгкого недомогания, которое сменялось на резко агрессивное поведение, если феникс чувствовал нечто потенциально враждебное. Но это была опасная, опьяняющая эйфория. Она была его единственным убежищем от правды. Пока он сосредотачивался на ребёнке, он мог не думать о том, чья это кровь на самом деле течёт в его жилах. Он мог притворяться, что это дитя любви, а не плод насилия и политической сделки. Материнский инстинкт стал для него не просто биологией, а формой психической самозащиты. Если он достаточно сильно полюбит этого малыша, то, возможно, сам поверит в красивую ложь и забудет о том, как он был зачат.       Моментами он вновь приходил в себя и бился в тревоге, беспокоясь о жизни своего любимого. Что же с ним случилось? Почему он не стремится, как и раньше, непременно увидеть его? Быть может, то было лишь мимолётное увлечение молодого альфы? Интерес?       Помимо этих навязчивых мыслей беспокоили Фэя и размышления о том, кто же приходится отцом ещё не вылупившемуся птенчику… О как же мучительно оставаться наедине с самим собой!       Слейпнир же, подавленный тем, что не сумел сдержать данное слово, забился в себя и смиренно сидел в своей темнице, отбывая срок за страшное преступление — любовь. Все чувства его притупились, а жизнь приобрела пресный вкус. Он продолжал дышать, но уже не понимал для чего.       Его предала не только внешняя сила. Его предало его собственное тело. В момент кризиса, когда требовалось ярость и сила келпи, его природа дала сбой. Вместо того чтобы превратиться в жеребца и снести стены, он сжался, приняв свою уязвимую, почти человеческую форму — ту самую, которую так любил Фэй. Любовь, которую он считал своей силой, в решающий миг оказалась клеткой. И теперь он сидел в другой клетке, физической, ненавидя и отца, и себя, и эту слабость, которая оказалась сильнее всей его воли.

***

      Когда крошка-феникс появился на свет, Свадильфари, полный важности, явился для того, чтобы увидеть свой будущий, как он считал, козырь.       Явившись, он задумчиво уставился на маленькое голое существо с оливковым цветом глаз, точно таким же, как у Фэя. Ребёнок лежал на легонько качающихся руках измученного омеги, взгляд которого был ласково опущен на ребёнка.       — Самый обычный ребёнок, — пожав плечами, прошептал Свадильфари. — Эй, феникс, а где огонь? Где его крылья?       Разочарование было горьким, как желчь. Он ожидал увидеть искру, угольё, хоть малейший признак будущего пламени. Вместо этого перед ним был просто младенец — хрупкий, беспомощный, человечный. Его великий план внезапно показался ему смешным и наивным. «Кусок мяса», — подумал он с отвращением. Но именно в этом отвращении родилась новая, более жестокая мысль. Если это всего лишь глина, то её можно вылепить во что угодно. Недостаток врождённой мощи можно компенсировать правильно выкованным характером. Ненавистью. Болью. Именно это и станет его истинным «огнём».       Фэй брезгливо отвел взгляд от внезапно появившейся тени, упавшей на него и ребёнка. Он прижал новорождённого чуть ближе к груди, инстинктивно прикрывая его согнутым локтем. Когда он заговорил, голос его прозвучал хрипло от усталости, но в нём звенела сталь — последний оплот достоинства, который у него остался.       — Их не бывает при рождении, урод. — Он выплюнул слово «урод» с таким холодным презрением, словно это был яд. — Или детишки келпи с рождения превращаются в жеребцов?       Свадильфари не оскорбился. Напротив, широко, медленно усмехнулся, обнажив ряд слишком белых, слишком острых зубов.       — Собственно говоря, да, — промурлыкал он, разводя руками в театральном жесте. — Рождаемся маленькими, слабыми… и почти сразу учимся быть сильными. А это… — Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по свёртку в руках Фэя. — Так, значит, сейчас он абсолютно бесполезный кусок мяса… Скучные вы существа, фениксы. Жаль, что такая великая мощь досталась именно вам.       Он сделал паузу, наслаждаясь молчаливой яростью, которая зажглась в потухших глазах пленника. Затем, словно вспомнив анекдот, склонил голову набок.       — А где… — голос Фэя дрогнул, предательски выдавая тревогу. Он закусил губу, заставив себя продолжать. — Где Слейпнир? С ним… с ним всё хорошо?       — А что? — Свадильфари притворно-невинно поднял бровь. Он придвинулся ближе, его тяжёлые сапоги с глухим стуком шаркали по каменному полу. Потом неспешно присел на корточки, приведя свои глаза на один уровень с глазами Фэя. Расстояние между ними стало невыносимо малым, интимно-угрожающим.       — У вас любовь-морковь, да? — прошипел он, и его дыхание, пахнущее болотной тиной и холодным железом, обдало лицо Фэя.       Фэй инстинктивно рванулся назад, прижимая ребёнка так крепко, что тот — словно эхо родительского ужаса — громко и пронзительно заплакал.       — Слейпнир всегда был нытиком, — продолжал Свадильфари, не повышая голоса, заглушая детский плач. — Сломить его — проще простого. Не надо бить. Достаточно надавить одним пальцем на то, что ему дорого… — Он многозначительно посмотрел на Фэя, — …и он, вместо того чтобы бороться, складывает копытца и забивается в угол. Вероятно, — вождь разочарованно вздохнул, — это сработало и сейчас. Какая досада! — Он внезапно громко, неестественно рассмеялся прямо в лицо омеге. — А ты, малявка, — он ткнул пальцем в сторону младенца, — веди себя тихо! Ты мешаешь взрослым разговаривать.       И случилось нечто странное. Крошка, словно действительно понимая каждое слово, затих. Его плач оборвался на полуслове, и он, всхлипывая, уткнулся мокрым личиком в грудь Фэя, стараясь стать как можно меньше.       — Так-то лучше, — спокойно констатировал Свадильфари. Он медленно поднялся, кости его коленей хрустнули. Уже разворачиваясь к двери, он бросил через плечо: — Ах да. Не смей придумывай ему имён. Не привязывайся. Его всё равно у тебя заберут. Скоро.       Дверь начала закрываться. И в этот момент, словно из самой глубины отчаяния, рванулся наружу крик. Не мольба, а вызов.       — Матиас! — проревел Фэй, и голос его сорвался, но имя прозвучало чётко, как набат. — Его имя — Матиас!       Дверь с грохотом захлопнулась, отрезая его от мира, но имя уже повисло в спёртом воздухе камеры — вызов, молитва, клятва.       Это был не просто бунт. Это был акт творения и защиты. «Матиас» — «дар Божий». Он знал планы Свадильфари. Знал, что из этого ребёнка хотят выковать оружие, режающий козырь. И поэтому дал ему имя-оберег, имя-благословение, пытаясь вложить в эти три слога иную судьбу. Пусть это будет его последний, самый важный подарок. Пусть даже этот дар останется лишь шепотом в каменном мешке.

***

      Свадильфари шёл по мрачному коридору, и его шаги отдавались глухими, размеренными ударами. Он бормотал себе под нос, словто обсуждал дела с невидимым советником.       — Пф, Матиас… Тоже мне, — фыркнул он. — Как корабль назовёшь, так он и поплывёт… А мне нужен не корабль. Мне нужен шторм. Беспощадный и безжалостный… Мне нужен палач. Мне нужен… Хм… Ви-ас-тис… — Он растянул имя, пробуя его на вкус, и оно показалось ему подходящим — коротким, резким, как удар клинка.       — Отец…       Голос из-за двери был глухим, разбитым, но Свадильфари узнал его мгновенно. Он резко остановился и медленно повернул голову. Его взгляд упёрся в маленькое решётчатое оконце в двери соседней камеры. В темноте слабо мерцали два глаза — усталые, измученные, полые.       — Чего тебе? — отрезал Свадильфари, не скрывая раздражения.       — Дай мне повидаться с Фэем. Прошу.       — Чтобы ты снова попытался с ним сбежать? — вождь язвительно скривил губы. — Урок не пошёл впрок?       — Нет… — голос за дверью дрогнул. — Я просто хочу увидеть его. Прошу, папа… Если в тот раз он забеременел… Должно быть, он уже родил…       Свадильфари замер. Все мышцы на его спине напряглись, как у хищника, уловившего опасный запах. Он медленно, почти бесшумно, подошёл к самой двери, сокращая расстояние до ничтожного.       — Что? — прошептал он. Шёпот прозвучал опаснее крика. — Повтори-ка.       — Что-то не так? — в голосе Слейпнира послышалась искренняя, глупая растерянность.       — Откуда ты знаешь про ребёнка?! — Свадильфари впился пальцами в холодное железо решётки. Его лицо, освещённое тусклым светом факела, исказила внезапная, тихая ярость.       За дверью послышалась неловкая пауза.       — Отец… это мой ребёнок. Как я могу не знать о нём?       — Это не твой ребёнок. — Фраза вылетела, как плевок.       — Фэй бы ни за что… — начал Слейпнир, и в его голосе заплескалась первая волна настоящего ужаса.       — Это не твой ребёнок, — твёрдо, как гвоздь, вбил Свадильфари, перебивая. — Не смей. Никогда. Слышишь? Никому. Ни слова. ТЕБЕ ЯСНО?       Молчание за дверью стало густым, тягучим. Потом, тихо, сдавленно:       — Не мой ребёнок? А чей? И вообще… откуда… тебе знать?       Свадильфари тихо засмеялся. Звук был скользким, как движение змеи в траве.       — Слушай сюда, жеребёнок, — он припал губами к самой решётке, чтобы каждое слово дошло без искажений. — Если ты хочешь, чтобы твой драгоценный цыплёночек Фэй дожил до завтрашнего рассвета… то засунь свою сентиментальную морду поглубже в солому и не рыпайся. Я слов на ветер не бросаю. Никогда.       На этот раз тишина за дверью стала абсолютной, леденящей. А потом её разорвал голос Слейпнира. Но это был уже не голос сына. Это был голос врага, низкий, звериный, налитый такой чёрной, беспросветной ненавистью, что даже Свадильфари на миг почувствовал холодок вдоль позвоночника.       — Если хоть волосок… — зашипело из темноты, — …хоть один волосок упадёт с его головы… Отец, клянусь мраком, что породил нас… я сотру в пыль всех, кто будет к этому причастен. Начиная с тебя.       Свадильфари отшатнулся от двери. Не от страха — от брезгливого изумления. Он осмотрел дверь с ног до головы, как будто видел её впервые.       — Какая страшная лошадка, — произнёс он с фальшивым восхищением, покачивая головой. — Ох, и зачем я, дурак, увязался за этим вертлявым Локи? Породил на свою голову… этакую мерзость. Твои братья — верные, крепкие воины. А ты что? — Его голос стал ледяным, аналитическим, как у учёного, комментирующего неудачный эксперимент. — Даже меч в руки брать не хочешь. Играешь в любовь с пленником. Прячешься от тренировок. Носишь какие-то побрякушки… — Он фыркнул. — Тоже мне, альфа… Ты даже омеги-келпи не стоишь. Мусор. Ты — ничто.       С этими словами он резко развернулся и зашагал прочь, оставив за спиной гнетущую тишину камеры и ненависть, которая теперь, как он наконец-то понял, могла быть куда опаснее простого неповиновения.

***

      Дверь в подземелье с грохотом отлетела в сторону, не выдержав удара. В проёме, заливаемом тусклым светом факелов, стояла высокая, тёмная фигура Свадильфари. Его дыхание было тяжёлым, свистящим, а в глазах горел холодный, смертоносный огонь. Он не вошёл — ворвался, и его взгляд мгновенно выхватил из полумрака три фигуры: Галенея, отступающего к стене, огромного волка с окровавленной мордой и… распростёртое на камнях тело Фэя.       Свадильфари даже не взглянул на труп. Он ринулся вперёд. Мощная рука впилась в воротник плаща Галенея, подняла нимфу и с размаху пригвоздила к сырой стене. Кирпичи задрожали от удара.       — Зачем ты натравил на него Фенрира?! — проревел он, и его голос, низкий и хриплый, наполнил камеру, заглушив даже эхо. Слюна брызнула с его губ, попадая на лицо Галенея.       Тот, захлёбываясь, пытаясь освободиться от железной хватки, выдохнул:       — Я хотел забрать ребёнка… А феникс чуть было не сбежал… Я… Я подумал…       — А ты, тупая псина, — Свадильфари резко повернул голову к волку, не отпуская нимфу, — почему ты послушал его?!       Фенрир замер. Он сидел на задних лапах, его могучая грудь тяжело вздымалась. Вся его морда, грудь и когти были залиты липкой, тёмной кровью. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал пустоту — огромную, зияющую, как пропасть в собственной груди. Запах крови и едкого, опалённого пушка смешивался с привкусом собственной, непробиваемой глупости на языке. Галеней сказал «приказ», и Фенрир, вечно голодный не только плотью, но и каплей одобрения, ухватился за это слово как утопающий за соломинку. Он хотел доказать свою полезность. Свою преданность. А в итоге убил… кого? Красивую птицу? Единственный источник странного, необжигающего тепла в этих вечно сырых, пропахших страхом подземельях? Фэй никогда не причинял ему зла. Он просто был. Яркий. Недоступный. Как солнце за решёткой. И теперь это солнце погасло. И виной тому — его, Фенрира, собственные клыки. Клыки, способные убить любое существо, будь то Феникс или бог. И самое страшное — внутри не шевельнулось ничего, кроме привычного, тупого, всепоглощающего голода.       — Он сказал, — голос волка прозвучал непривычно тихо, почти по-человечески растерянно, — что это ваш приказ…       — Послушайте, — Галеней, воспользовавшись мигом невнимательности, с силой оттолкнул от себя Свадильфари и выпрямился, отряхивая плащ. Его лицо было бледным, но голос приобрёл привычные, расчётливые нотки. — Он бесполезен. Он лишь создаёт помехи, вечные сантименты… Не даёт нам спокойно действовать. Я устранил переменную.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, идиот, — Свадильфари произнёс это тихо, но каждое слово било, как молот. — Эта «переменная» была нужна мне, чтобы держать моего сына, Слейпнира в узде. В его жилах течёт божественная кровь. Он силён, но у него не было причин пользоваться своей силой. Фэй был ключом к его покорности. А теперь… — Он бросил короткий взгляд на тело, и в его глазах мелькнула не скорбь, а чистая, яростная досада от сорванных планов. — Не дай бог он узнает, что случилось с его цыплёнком…       Он медленно повернулся к Фенриру. Его взгляд презрительно скользнул по окровавленной шкуре, по жалкой позе животного.       — А ты… — прошипел Свадильфари. — Я так и знал. Никакой настоящей пользы. Я великодушно пригрел тебя, дал кров, обучал, кормил, а ты… Бестолковая, тупая скотина. Так и не понял, что должен был слушать только мои слова? Только то, что слетает с МОИХ уст?       Фенрир вздрогнул. Слова впились в него глубже любых ран. Сначала он жалобно, по-собачьи заскулил, непроизвольно попятился, прижимая уши. Но потом что-то щёлкнуло. Унижение, гнев, осознание собственной силы вскипели в нём лавой. Он ведь больше и, как ему казалось, сильнее! Ужасающий оскал обнажил ряды кинжалообразных зубов. Из его глотки вырвался рёв, от которого задрожали стены, и он рванул вперёд, огромное тело собралось для смертельного прыжка.       Свадильфари даже не сдвинулся с места. Лишь пренебрежительно взмахнул рукой, пальцы сложились в странный, древний жест.       — Бесполезно, — пробормотал он, и в воздухе зашипело.       Из самой тени под ногами вождя взметнулись чёрные, жилистые сети. Они были не из верёвок, а из сгущённой тьмы, холодные и липкие, как смола. В мгновение ока они окутали Фенрира с головы до лап, стянули в тугой кокон. Монстр беспомощно рухнул на каменный пол, издав глухой, захлебывающийся вой.       — Я избавлюсь от тебя, — Свадильфари наклонился над ним, и его шёпот был страшнее любого крика, — при первой же возможности.       В этот момент раздался новый звук — тонкий, пронзительный, живой. Дитя, оставленное в углу на окровавленных тряпках, заливалось громким, безутешным плачем, будто чувствуя гибель того, кто его родил.       Свадильфари замер. Он медленно выпрямился, отведя взгляд от Фенрира. Его глаза скользнули по Галенею, потом по трупу, и наконец остановились на плачущем свёртке.       — Что касается тебя, — он кивнул в сторону Галенея, и его голос внезапно стал деловитым, холодным, как скальпель. — Забери его. И позаботься о нём. — Он сделал шаг к ребёнку, но не для того, чтобы взять, а будто рассматривая странный, но потенциально полезный инструмент. — Назови его… Виастисом.       Галеней, всё ещё приходя в себя от ярости вождя, кивнул. Его взгляд на младенца был лишён тепла — лишь расчётливая оценка.       — Так его зовут Виастис…       Он осторожно, почти с опаской, протянул руки, взял окровавленный, плачущий комочек И, едва маленькое тельце оказалось в его неловких объятиях, плач сразу же прекратился. Младенец затих, лишь всхлипывая, и уткнулся крошечным личиком в складки его плаща, словно инстинктивно ища не защиты, а той самой пустоты, что была в душе его отца.       Свадильфари, бросив последний, ледяной взгляд на связанного Фенрира и на тело Фэя, развернулся и вышел, оставив за собой камеру, полную смерти, предательства и тишины, которая была теперь ещё страшнее, чем прежде.

***

      Война между нимфами и келпи была не битвой, а экзекуцией. Она бушевала годами, выжигая края карты. Келпи гибли десятками в прямых стычках, их чёрная кровь впитывалась в иссохшую землю. Но нимфы гибли сотнями, тихо и безымянно, далеко от поля боя. Ибо война велась на двух фронтах: против воинов — и против самой сути их жизни. Шла методичная, кощунственная зачистка: топоры глухо стучали по древним дубравам, речушки и озёра выпивались до дна чёрными, бездонными ртами, горные хребты взрывались изнутри. Особенно усердствовали они с вулканами — очагами самой неукротимой стихии. Им удалось обнаружить и растормошить, словно гнойники на теле мира, почти все огненные сердца. Но одно — самое древнее и яростное — всё ещё тлело в самом сердце Дионисии, на священной земле сатиров. Туда келпи пока не решались сунуться. Сила сатиров была иной. Не изящной, как у нимф, а грубой, первобытной, сокрушительной. Она не подчинялась логике, а рвалась наружу, как землетрясение или пьяная ярость. Против такой мощи их тактика духовного убийства была бессильна.       Вся эта мясорубка, этот великий пир страдания, не могла остаться незамеченной. Она привлекла внимание существа, для которого война была не трагедией, а средой обитания. Морриган. Он явился не с громом и молнией, а как тень, как запах крови на ветру — ещё в момент зачатия Виастиса, почуяв в клубящейся тьме будущего семя невиданного страдания. Он прибыл на зов этого семени и остался.       Морриган питался не просто смертями. Он пил смысл, который вкладывали в насилие. Отчаяние защитника, цепляющегося за последний родник; холодная, выверенная ярость мстителя, считающего удары; расчётливая жестокость завоевателя, стирающего с лица земли целые рощи — вот что было его истинным нектаром. Война нимф и келпи была для него изысканным, многогранным блюдом. Здесь было всё: священный гнев за осквернённую мать-природу, первобытный инстинкт захвата, личная, выстраданная месть и грязные нити политических интриг.       А Виастис… Виастис был его любимым деликатесом, редким вином. Вечный воин, чья душа была выжжена дотла ещё в колыбели, чья ненависть к отцу давно переплелась с ненавистью к самому себе, а любовь извратилась в токсичную, всепоглощающую одержимость. Он был ходячим, неиссякаемым родником самого изощрённого страдания — саморазрушения. И Морриган пил его медленно, смакуя каждую каплю.       Тем временем, в другом уголке этой шахматной доски страданий… Голодный Фенрир томился. Не в темнице, а в ссылке — на голом, продуваемом всеми ветрами острове, где не было ни души, ни добычи. Он был обречён на полное одиночество и жуткий, сводящий с ума голод — не только физический, но и голод по звуку другого голоса, по признанию. Его могучее тело истощалось, шерсть тускнела.       Но каждый вечер, когда солнце садилось в холодные воды, на скалу опускалась тень. Огромный ворон, чьи перья поглощали свет, словно дыра в реальности. Он не боялся волка. Он присаживался рядом и начинал болтать — о войне, об интригах, о слабостях сильных мира сего. Его хриплый голос был единственным звуком, кроме воя ветра и рёва собственного желудка. Птица, сама того не желая, стала его единственным другом, якорем в море безумия.       И вот чаша весов качнулась. Свадильфари пал. Но не от клинка и не от заклинания в привычном смысле. Он столкнулся с силой, против которой его врождённая устойчивость к магии оказалась бессильна — с неумолимой физикой самой планеты, призванной и сфокусированной яростью нимфийского короля.       Сражение произошло на скалистом побережье, где море билось о чёрные базальтовые зубы. Петра, загнанный в угол, потерявший уже руку и половину своего отряда, казался обречённым. Свадильфари, приняв облик чёрного жеребца с глазами как смоляные колодцы, топтал прибрежные камни, уверенный в победе. Он был невосприимчив к водяным клинкам и сокрушительным волнам — они просто растекались по его форме, не причиняя вреда.       И тогда Петра совершил не атаку. Он совершил жертвоприношение и призыв.       Отступив в прибой, он не стал вызывать очередной потоп. Вместо этого он обнажил рану на своей культе, и его королевская кровь, густая и солёная, как сама пучина, хлынула в воду. Он не произносил заклинаний на языке нимф. Он заговорил на древнем языке приливов и трещин земной коры, языке давления и вечной тьмы под толщей воды.       Море ответило. Вода вокруг Свадильфари не закипела и не замёрзла — она сгустилась. Она потеряла текучесть, превратившись в жидкий, невероятно плотный саркофаг. Это была не магия, направленная на него, — это было изменение состояния самой среды. Петра, ценой чудовищного расхода собственной жизненной силы, локально воссоздал условия абиссальных глубин — там, где давление исчисляется тоннами на квадратный сантиметр.       Свадильфари попытался трансформироваться, вырваться, но его сжало гидравлическим прессом океана. Кости, защищённые тьмой, захрустели. Тело могучего жеребца, невредимое после множества битв, начала сплющивать невидимая, всесокрушающая длань. Его раздавила сама масса мира, которую Петра на мгновение призвал в одну точку.       Последним, что увидел вождь келпи, был не триумф в глазах нимфа, а леденящее, безличное равнодушие водяной могилы. А Петра, державший этот сфокусированный гнев глубин, чувствовал, как вместе с жизнью противника утекает и часть его собственной связи с морем. Плата за призыв такой силы была велика — вечная рана не только на теле, но и на духе.       Свадильфари пал. Не от заклинания, а от того, что море по зову короля просто перестало быть средой, в которой можно существовать. Пали и его сыновья, один за другим.       Для келпи, потерявших своего вожака, стратега и самую страшную силу, это была катастрофа. Их ряды погрузились в хаос и панику.       Для нимф, увидевших, что даже неукротимого врага можно одолеть мудростью и жертвой, — луч надежды, пробившийся сквозь кровавые тучи войны.       А для Морригана, наблюдавшего с высоты своего вечного полёта, — тревожный звонок. Он увидел не просто смерть воина. Он увидел, что дела нимф пошли в гору, что в них ещё теплится та самая ярость отчаяния, которая может переломить ход войны. Его пиршественный стол, такой обильный все эти годы, грозил опустеть. Война, его источник жизни и невероятной силы, подходила к концу.       А с её окончанием мог иссякнуть и он сам. Это было неприемлемо. Поэтому тень решила вмешаться. Не ради келпи, не ради нимф. Ради продолжения банкета.       Однажды ночью чары, сковывавшие остров, развеялись, как дым. Фенрир, оглохший от тишины и изголодавшийся до звериного безумия, почуял свободу. А на его вздыбленной холке воссела чёрная птица, указывающая путь.       Они ворвались не как армия, а как природное бедствие. Оборотень, от которого веяло смертью и безумием, с гигантским вороном, кричащим пророчества, на плече, обрушился на владения «обезвоженных», лишённых вожака келпи. Морриган не атаковал. Он сеял страх. Его магия вползала в умы, рисуя картины самого мрачного будущего, шептала о предательстве и неминуемой расправе. Этого оказалось достаточно. Дрожащие от ужаса келпи сами распахнули двери самой глубокой темницы и выпустили единственного законного наследника — Слейпнира.       Узнав правду — всю правду, от начала и до конца, — что-то в Слейпнире сломалось окончательно. Не печаль, а тихая, абсолютная ярость, холоднее льда Дионисии. Он озверел, превратившись не в воина, а в идеальную, бездушную машину для мести. Стоило малейшей искре вспыхнуть — и он рвал и метал, стирая с лица земли всё, что ассоциировалось с прошлым. Но Фенрира… Фенрира, убийцу своего возлюбленного, он не трогал. Тот, пусть и по указке тени, вытащил его из ямы. И в новом, выжженном мире Слейпнира этот окровавленный, глупый волк оказался… пожалуй, единственным, кого он мог считать «своим». Ведь их объединяло нечто большее, чем кровь Локи — их объединила тень ворона и горечь утраты, в которой они оба были виноваты.

***

      — Это не твой отпрыск, — сказал Морриган, и в его хриплом голосе не было ни капли сомнения или жалости, только холодная констатация факта. — Я вижу это. Твоя кровь не совместима с кровью феникса. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд. — Это дитя Фэя и Галенея. Поверь мне, Слейпнир. В крови ребёнка нет и частицы тебя. Только пепел одного и горечь другого.       Слова ударили Слейпнира с физической силой. Он отшатнулся, будто от пощёчины. До самого последнего, в самой глубине своего израненного сердца, он цеплялся за призрачную надежду — что часть Фэя, часть их любви, живёт в том младенце. Теперь и эту соломинку у него вырвали.       — Даже если это и так… — его голос сорвался, стал тихим и хриплым. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли. — …в нём есть Фэй. Для меня этого более чем достаточно. Сын Фэя — мой сын. — Он поднял голову, и в его глазах, ещё недавно полных отчаяния, вспыхнул новый, жутковатый огонь — не любви, а фанатичной решимости. — Мозгов, сил и амбиций у меня больше, чем у моего папаши. Я разорву всех, кого только посчитаю нужным, а своего… ребёнка Фэя перетащу на свою сторону. Он должен быть рядом со мной. Я сделаю его своим.       — Фэй хотел, чтобы его звали Матиасом, — тихо вставил Морриган, словно подбрасывая дров в только что разгоревшийся костер ярости. — Но Свадильфари… разумеется, был против.       — Матиас… — Слейпнир прохрипел. Имя горело на языке, как воспоминание. Дар Божий. Ирония была горькой и совершенной. — Морриган. — Он повернулся к ворону, и в его позе была уже не просьба пленника, а требование лидера. — Мне нужна твоя помощь. Помоги мне…       Морриган медленно повернул к нему свою птичью голову. Жёлтые глаза сверкнули.       — Тогда… — прошипел он, и в его голосе зазвучала нескрываемая, алчная радость, — устрой в мою честь бесконечную войну! Пусть она никогда не кончается. Пусть реки крови текут вечно.       Слейпнир замер на миг. Он смотрел не на Морригана, а сквозь него — в прошлое, полное цепей и потерь, и в будущее, которое он собирался выжечь дотла.       — Что ж, — проговорил он на выдохе, и это было похоже на клятву, данную самому мраку. — Да будет так. — Он выпрямился во весь свой рост, и тень от него стала длиннее и страшнее. — И начну я, пожалуй, с мести за никчёмную голову моего отца. — Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла. — Мне нужно взбодрить воинов. Показать им, что я настроен серьёзно. Что с моим приходом кончилось время тайных сделок и полумер. Пришло время страха.       Морриган удовлетворился этим. Он громко, раскатисто засмеялся, и смех его был похож на предсмертное карканье стаи ворон над полем битвы.       — Мне явилось видение… — произнёс он, понизив голос до интимного, зловещего шёпота. — Дерево. На берегу реки, что течёт через самое сердце дионисийских земель… Плакучая ива. Её ветви склоняются к воде, как отчаявшееся существо. Найди её. Уничтожь. И посмотри, что будет… Первая капля в море горя, которое ты обещал.       Слейпнир резко повернулся к нему. Его взгляд, острый как лезвие, впился в не моргающие жёлтые глаза ворона. Он искал ложь, игру, но нашёл лишь голодное, бездонное любопытство.       Морриган не дрогнул. Он лишь растянул свой чёрный рот в ещё более широкой, неестественной улыбке, полной обещаний и погибели.       Решение было принято. Слейпнир не сказал больше ни слова. Он резким движением руки дал сигнал. В ту же минуту из мрака выступил отряд его самых верных и безжалостных воинов, чьи глаза уже горели жаждой лёгкой, но звучной мести. С Морриганом, воссевшим на его плече как живой геральдический знак, Слейпнир повёл их в ночь.       Они нашли дерево без труда. Оно стояло одиноко на тихом берегу, окутанное печальным шёпотом листьев. Это была не просто ива. Это был источник жизни Себастьяна. Мужа короля Петры.       И в ту самую ночь, под каркающий хор ворона и молчаливое одобрение новой тени, пала первая жертва новой, беспощадной эры — эры Слейпнира. И с падением этого дерева начался обратный отсчёт до конца для самого Петры.

***

      Лесли сорвался с места и подскочил к Киршу, который, будучи явно не в самом лучшем расположении духа, еле-еле поднимался с пола. Один его рог надломился и походил теперь на косой пенёк мёртвого дерева.       — Чёрт бы его побрал… Я их так берёг… — удручённо прошептал сатир.       — Кирш, ты идиот, — протягивая руку помощи, заявил Лесли. — Какого чёрта ты… ты сатир?! Ты понимаешь, что… нарушил порядок бракосочетания своей меткой? Святой Эхо! Что теперь будет?!       — Получается, — начал альфа, хватаясь за протянутую ладонь, — этот тип — феникс? Это что, значит, что я его не убью?       — Ты вообще меня слушаешь, козёл однорогий?!       Жрецы и король стояли и переговаривались. Гости шептались, а кто-то уже уходил.       — Если Галеней и вправду мёртв… — угасающим голосом заговорил Петра и тяжело свалился на пол. — Мой брат… Геленей… за что?       — Король!       — Папочка! — Эллиот вцепился в Петру, тело которого полностью почернело, оставив здоровой лишь голову.       Оставив Кирша, Лесли подбежал к отцу, сжал его руку и прошептал:       — Отец… прошу, постарайся не переживать. Я со всем разберусь.       Петра беспомощно смотрел то на сына, то на внезапно появившегося сатира. В его глазах застыл не страх смерти, а глубокая печаль перед осознанием того, что его народу предстоит пройти через тяжёлое испытание. Без него. И тяжесть этого испытания рухнет на плечи его старшего сына. На плечи, ещё не успевшие окрепнуть.       — Эй! — Лесли встрепенулся и скомандовал: — Срочно отнесите короля на кровать! И позовите лекарей. А вы, жрецы, отправляйтесь на поиски Галенея. Стража, будьте внимательны: если увидите Виастиса, дайте мне знать.       Не мешкая, стражники засуетились. Им не нужно было повторять дважды. Лесли подошёл к Киршу, посмотрел на него и твёрдо заявил:       — Кирш, нам надо поговорить. С глазу на глаз. Сейчас.       Ухватившись за широкое запястье удивлённого альфы, Лесли потянул того за собой.       — Но… принц Лесли, — заговорил Метид, тяжело дыша от волнения. — Вы не должны так доверять сатиру! Даже если он ваш истинный!       — Метид. — Лесли решительно посмотрел на жреца. — Не держи меня за дурака. И не беспокойся. Я ручаюсь за то, что этот сатир не принесёт нам зла! Слышите? Я готов отвечать головой, если он окажется предателем!       Метид вздрогнул, озадаченно хлопая глазами. Амфитрит одобряюще кивнул, глядя на Лесли. Он опустил руку на плечо Метиду, и тот растерянно посмотрел на своего коллегу.       — Думаю, он знает, что делает, Метид. Пойдём к Галенею.       Дальше Лесли не слушал. Он решительно двинулся к выходу, волоча за собой однорогого альфу. Сатир недоумевающе цокал копытами, не поспевая за шустрым омегой. Они вышли в сад, и принц, остановившись, круто повернулся лицом к своему истинному и заговорил:

      — Послушай… Когда мой отец умрёт, я собираюсь без промедления начать боевые действия. Поэтому у меня есть к тебе несколько вопросов… Понимаешь, я не знаю, какими силами обладают сатиры… То есть… Я хочу знать, что будет, когда король сатиров узнает о том, что ты спелся со мной?       Кирш тепло улыбнулся, а затем тихонько засмеялся.       — Мой милый Лесли… Какая прелесть. Ты же совсем ничего не знаешь.       — Вот именно.       Ловко уложив Лесли на траву, Кирш навис над ним и, облизнувшись, прошептал:       — Я и есть король сатиров.       Повисла неловкая пауза. Лесли уставился на Кирша круглыми, как два арбуза, глазами. Затем он ошеломлёно открыл свой маленький рот и, заикаясь, затараторил:       — Ты?! Такой никчёмный и бестолковый король? Тупой и неотёсанный?! Я вообще удивлён, что ты при первой нашей встрече не стукнул меня дубинкой по голове и за волосы не потащил в пещеру.       — Ну, знаешь. Поначалу я… Я пытался. Но я не знал, что на истинного не действуют чары… хотя ты мог…       — Просто я не сразу… Стоп, что?! Ты пытался меня… Что?! Когда?! Как?!       Сатир щёлкнул пальцами, и в руке нарисовалась флейта.       — Это королевская сила. Только король сатиров обладает ею. Я могу заставить всякое существо «плясать под мою дудку». Ну, кроме тех, в чьих жилах течёт высшая божественная кровь… И, как выяснилось, на истинного это тоже не работает…       — Ты такой… низкий…       — Я намного выше тебя, малыш. Знаешь, говорят, что секс на свежем воздухе — это очень полезно.       — Даже не начинай.       — А ещё, ты больше не сможешь от меня отмахиваться своими цветочками… Ты ведь меня почувствовал.       — Да знаю я! Бесишь! Слезь с меня, дурак!       Лесли это чувствовал. Это было не просто физическое влечение. Это был магнетизм, тянущий его к Киршу, как реку к морю. Разум мог протестовать, но тело и глубинные слои магии уже признали связь. Метка была не просто знаком собственности. Она была каналом, по которому их энергии начали сообщаться. Лесли чувствовал приглушённое эхо чужой, грубой, земляной силы где-то на периферии своего сознания. И что хуже всего — его собственная, смешанная стихия, казалось, отвечала ей, становясь устойчивее, как будто земля Кирша давала корни его воде и питала его растения. Это было предательством его собственной природы, признанием, что он неполон без этой чужеродной, враждебной силы.       Кирш насильно прижал к губам Лесли свои губы, но омега упорно продолжал сопротивление.       — А тебе не надо… Хватит! Не надо… Перестань!       Лесли повернул лицо в сторону и прикрыл покрасневшие щёки тылом ладони. Однако для Кирша открылась новая возможность, которой он шустро воспользовался. Он игриво прильнул носом к розовому ушку омежки и ласково провёл по нему влажным языком. Лесли вздрогнул, но сатир быстро среагировал и зубами прикусил его за ухо.       — Д-дурак… Тупица! — и прочие оскорбления в сопровождении с ударами по спине полетели в адрес наглого сатира. — Прекрати слюнявить моё ухо! Дай мне нормально сказать!       — Ох, Лесли, я не могу. Когда я поставил на тебя метку, я стал хотеть тебя ещё сильнее. У меня встаёт лишь при одном взгляде на тебя. Даже от голоса твоего встаёт. Ты с ума меня сводишь. Я боюсь, что однажды затрахаю тебя до смерти… Но какая чудная смерть…       — Тебе что, совсем плевать на то, что я в тебе не заинтересован?       — Не заинтересован? Это вопрос времени. Мы предначертаны друг другу. Ты ведь всё это отлично понимаешь, Лесли.       Лесли недовольно нахмурился. Конечно, он всё понимает. Но в этом вопросе он живёт настоящим.       — Слушай, давай мы к этому как-нибудь потом вернёмся. Если ты меня любишь, дай мне встать.       Фыркнув, Кирш скорчил грустную мордашку и освободил омегу от плена.       — Отлично. Я хотел сказать, тебе не нужно рассказать своим обо всём, что случилось?       — Ох, точно! Как это я запамятовал. Сой же приходил. Я ведь должен был сегодня сгонять к себе. Перетереть со стариком.       — Стариком?       — Ну да, это типа ваших жрецов, но он у нас один.       — А Сой — это…       — Э… Ну, это… — Кирш покраснел. — Как бы это…       — Что?       — Ну… Он мой… Мой личный сексуальный раб… бывший… И ещё немного старику помогает по делам…       — Боже, чем больше о тебе узнаю, тем всё больше отвращения питаю к тебе…       — Любовь зла, полюбишь и козла, да, Лесли? — он подмигнул.       — Кх… Иди уже отсюда. Только в своей истинной форме не шныряй по городу.       После этих слов словами Кирш, всё ещё улыбаясь своей кривоватой, полупьяной улыбкой, развернулся и зашагал прочь. Копыта его глухо цокали по каменным плитам садовой дорожки, потом стук стал тише — он вышел на траву. Через несколько мгновений высокая фигура сатира растворилась в вечерних сумерках, слилась с тенями старых деревьев.       Лесли стоял, глядя ему вслед, пока последний отсвет не погас. А потом его ноги подкосились. Он опустился на траву — сначала на колени, потом бессильно завалился на бок и остался сидеть, обхватив голову руками. Пальцы впились в белые волосы, сжались в кулаки у самых корней. Дыхание стало рваным, прерывистым — он пытался удержать его ровным, но воздух вырывался наружу с тихим, свистящим всхлипом.       — Чёрт… — прошептал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт…       Зубы заскрежетали. Он закусил нижнюю губу так сильно, что почувствовал солёный привкус крови. Слёзы не приходили. Глаза жгло, горло сдавило спазмом, но — ни одной капли. Как будто внутри него всё пересохло, выгорело дотла. Он сидел на холодной траве, сжимая голову руками, и чувствовал только пульсирующую, глухую боль где-то в груди.       — Почему всё так… — выдохнул он, не закончив.       Ответа не было. Только ветер шевелил листву, да где-то далеко, в замке, слышались приглушённые голоса и шаги.

***

      Кирш шёл по длинному, слабо освещённому коридору, ведущему из садового крыла в центральную часть дворца. Его копыта глухо стучали по каменному полу — ритмично, тяжело, как шаги существа, которое никуда не спешит, но и не задерживается. Один рог был сломан, другой изогнут тугой спиралью, короткий хвост лениво покачивался в такт шагам. Он уже успел отвыкнуть от этого тела — после долгих часов маскировки оно стало казаться чужим.       Он думал о Лесли. О том, как тот сжимал его запястье — крепко, почти до боли. О том, как его разноцветные глаза метали молнии, когда он кричал на жрецов. О том, какой у него был голос, когда он сказал: «Я ручаюсь за него головой».       — Дурак, — тихо усмехнулся Кирш себе под нос. — И я дурак. Мы оба дураки.       Он уже почти дошёл до поворота, когда из боковых проходов бесшумно выступили фигуры. Много фигур.       Кирш остановился. Медленно огляделся. Спереди — семеро. Сзади — ещё пятеро. Все в лёгких доспехах, с короткими мечами на поясах. Не парадная стража в блестящих латах — боевая, та, что обычно стоит на стенах и воротах. Их лица были напряжёнными, руки — на эфесах клинков.       — Ваше… — капитан запнулся, не зная, как обращаться к существу, которое ещё утром было женихом принца, а теперь оказалось врагом по крови. — Сатир. Вы должны с нами пройти.       Кирш посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на остальных.       — Без глупостей, — добавил капитан, и в его голосе послышалась неуверенность. — Не сопротивляйтесь. Нам не нужны жертвы.       Тишина повисла в коридоре, густая, как смола. А потом Кирш медленно, очень медленно поднял руки. Ладони развернул вверх.       — Хорошо, — сказал он ровно. — Я не сопротивляюсь. Видите?       Капитан выдохнул — кажется, с облегчением. Двое стражников шагнули вперёд, заломили Киршу руки за спину и стянули их грубой верёвкой. Сатир не дёрнулся. Только чуть склонил голову, когда один из них потянулся к его сломанному рогу.       — Он… он настоящий! — буркнул стражник, отдёргивая руку.       — Я знаю, — ответил Кирш, и в его голосе прозвучала лёгкая усталая усмешка. — Без них я как без рук.       Его повели. Не толкали, не били — просто взяли под руки и повели, словно арестанта, которого боятся даже трогать. Копыта больше не цокали свободно — он шаркал, стараясь идти в ногу со стражами, чтобы не споткнуться.       Они привели его в небольшую комнату без окон, с единственным массивным столом посередине и двумя стульями по разные стороны. Факелы на стенах горели тускло, бросая пляшущие тени на каменные плиты. Пахло сыростью и старой бумагой — где-то рядом, видимо, был архив.       — Садитесь, — капитан кивнул на стул, стоящий спиной к стене.       Кирш послушно опустился. Верёвки на запястьях впились в кожу, но он не подал виду. Только чуть склонил голову набок, рассматривая обстановку.       — Ну и местечко, — заметил он. — Темно, сыро… А где мягкое кресло с подушечками? Я думал, у вас допрашивают с комфортом.       Капитан не ответил. Двое стражников остались стоять у двери, остальные вышли. В комнате стало тихо.       — Как вас зовут? — спросил капитан, усаживаясь напротив.       — Кирш. Вы же знаете.       — Это ваше настоящее имя?       — Само собой! Другого своего имени я не знаю. — Сатир пожал плечами, насколько позволяли связанные руки.       Капитан что-то записал в блокноте.       — Что вас связывает с принцем Лесли?       — Да вроде я его жених. — Кирш улыбнулся. — По крайней мере, был им. Надеюсь, что всё ещё им являюсь.       — Я знаю это!       — Зачем же тогда спрашиваете?!       Капитан запнулся, словно подавился собственными словами. Лицо его выглядело растерянно. Он просто делал свою работу, но почему-то чувствовал себя дураком. Тяжело вздохнув, он медленно произнёс:       — Вы сатир…       — О, так вы заметили? — Кирш притворно изумился. — А я-то не заметил. Копыта, рога — ну чисто нимфа, правда?       Капитан поджал губы. Глаза его оставались холодными, но в уголках рта дрогнула тень раздражения — или, может быть, растерянности перед таким напором.       — Зачем вы проникли в Эхо? — спросил он, переходя к главному.       Кирш перестал улыбаться. Помолчал секунду, глядя куда-то сквозь капитана, в стену за его спиной.       — Я услышал зов, — сказал он наконец. — Не знаю, как это объяснить. Просто… проснулся однажды и понял, что там, за границей, есть кто-то, кто меня ждёт. Кому я нужен. Не как король сатиров, не как воин — а просто… как Кирш. — Он опустил голову, посмотрел на свои связанные руки. — Я не хотел войны, не хотел ваших земель. Я хотел только его. Лесли.       — Вы знали, что истинность связывает вас с нимфийским принцем?       — Знал, — тихо ответил Кирш. — Не сразу. Но когда понял… было уже поздно отступать. Я и не хотел отступать. — Он поднял голову, и в его винных глазах блеснула почти обречённая честность. — Можете пытать меня, если хотите. Можете казнить. — Он дёрнулся. — Хотя, погодите, казнить не надо! Лесли же пострадает… Тут я погорячился… В общем. Я не стану врать! Я сатир, и я полюбил наследника вашего престола. Если это преступление — значит, я виновен.       Капитан молчал. Пальцы его, сжимавшие перо, чуть дрожали — не от страха, а от напряжения. Он не знал, что делать с этим существом, которое не оправдывалось, не угрожало, не умоляло о пощаде — а просто говорило правду.       — Расскажите о своём королевстве, — сказал он наконец, меняя тему. — О сатирах. Об устройстве вашей власти. Всё, что сочтёте нужным.       Кирш вздохнул — с облегчением, как человек, которого перестали бить по больному месту.       — Что ж, — сказал он, устраиваясь на стуле удобнее. — Начну издалека. Сатиры… мы не такие, как нимфы. У нас нет жрецов, нет писаных законов, нет этих ваших многоступенчатых церемоний. У нас есть Пан — старик, который помнит ещё времена, когда сатиры и нимфы были одним народом. Он мой советник. Мой… — Кирш запнулся, подбирая слово, — наверное, «дед» подойдёт. Не по крови, а по духу.       Он говорил спокойно, почти лениво, иногда вставляя шутки, когда рассказывал о пьяных традициях. Но за этой внешней лёгкостью чувствовалось напряжение — он тщательно выбирал слова, не касаясь политических секретов, но и не уходя от ответа.       — Дионисия больше, чем вы думаете, — сказал он под конец. — Не только города и леса, но и подземелья, и горные тропы, и пещеры, где никто не был сотни лет. Мы не строим дворцов — мы вырезаем их в скалах. Не растим садов — мы договариваемся с лесами, чтобы они нас пустили.       Он помолчал, потом добавил тише:       — Нас мало. Нас гораздо меньше, чем вам кажется. У нас… есть некоторые трудности с размножением. Вы же знаете, что у нас нет омег. Только вакханцы. Но не всякий вакханец способен понести дитя от сатира. Это большая редкость…       Капитан слушал внимательно, но в его глазах по-прежнему стояло недоверие. Он отложил перо, сложил руки на груди.       — Всё это, конечно, интересно, — сказал он медленно. — Но вы не сказали главного. Кто вы в своей иерархии? Просто воин? Посланник? Или, может быть, стали за женихом принца по чьему-то приказу?       — Я уже сказал, — Кирш пожал плечами, — я действовал по собственной воле.       — Этого недостаточно, — отрезал капитан. — Назовите своё положение. Или вы боитесь, что правда сделает вас ещё более опасным в наших глазах?       Кирш усмехнулся. В его взгляде смешались усталость, раздражение и одновременно затаённое веселье того, кто давно знал, что этот момент настанет, и теперь просто ждал подходящей секунды.       — Ладно, — сказал он. — Будь по-вашему. — Он выпрямился на стуле и посмотрел капитану прямо в глаза. — Я — король сатиров.       В комнате повисла тишина. Такая густая, что стало слышно, как потрескивает факел. Потом один из стражников у двери хмыкнул — нервно, недоверчиво.       — Король? — переспросил капитан, и его брови поползли вверх. — Вы? Бродяга с колокольчиком на шее? Тот, кто вчера напился с Амфитритом до положения риз и пытался щекотать принца?       — Тот самый, — невозмутимо подтвердил Кирш. — Знаю, звучит неправдоподобно. Короли должны быть важными, надменными, в золотых мантиях и с короной набекрень. А я… — он обвёл себя взглядом, — я просто Кирш. С дырявыми штанами и сломанным рогом.       — Нам нужны доказательства, — капитан подался вперёд, его голос стал жёстче. — Словами вы ничего не докажете.       — Доказательства? — Кирш склонил голову набок, и в его глазах вспыхнул лукавый огонёк. — Хорошо. Дайте мне руки.       Стражники замерли, переглянулись. Капитан колебался секунду, потом кивнул одному из них.       — Развяжите.       Верёвки упали на пол. Кирш потёр запястья, разминая затёкшие кисти, и поднял правую руку.       — Смотрите внимательно, — сказал он.       Он щёлкнул пальцами. Бесшумно, негромко — и в воздухе над его ладонью, прямо из ниоткуда, начала материализоваться флейта. Сначала прозрачный контур, похожий на призрак, потом он уплотнился, заискрился серебром — и вот уже в руке сатира лежал изящный, покрытый тонкой резьбой инструмент. Он светился изнутри мягким, лунным светом, и от него исходило странное, давящее чувство — будто предмет был живым и сейчас смотрел на них со спокойным, оценивающим любопытством.       Тишина стала ещё тяжелее. Кирш молча протянул флейту вперёд, ладонью вверх, не двигаясь с места.       — Проверьте, — сказал он просто.       Капитан не пошевелился. Он смотрел на флейту, и лицо его медленно бледнело.       — Возьми, — прошептал он одному из стражников.       Тот сделал шаг вперёд, потом другой. Рука его дрожала, когда он протянул её к инструменту. Пальцы сомкнулись на серебристом теле — и флейта покорно перекочевала в его ладонь. Она перестала светиться, но странное, гипнотическое ощущение осталось.       — Это… — стражник поднял глаза на капитана, и в его голосе прозвучало благоговение пополам со страхом. — Это то, о чём я думаю?       — Флейта короля сатиров, — кивнул Кирш, наблюдая за их реакцией с ленивым спокойствием. — Единственная. Неповторимая. Способная подчинить волю всякого смертного существа, в котором нет крови высшего божества. Ах да! — он усмехнулся. — На моего истинного она тоже не действует.       Стражник поспешно, будто обжёгшись, сунул флейту обратно Киршу. Тот принял её небрежно, покрутил в пальцах и — щелчок — инструмент растворился в воздухе, словно его и не было.       Стражники переглянулись. И в этот миг в их головах, кажется, родилась одна и та же мысль. Они не произнесли её вслух, но она висела в воздухе, читаемая по лицам: «Если у него всё это время была такая сила… почему он до сих пор ею не воспользовался?»       Капитан первым нарушил молчание. Его голос звучал хрипло, с трудом:       — Вы могли… вы могли заставить нас делать всё, что угодно. С первого дня.       — Мог, — согласился Кирш.       — И что же вас остановило?       Сатир долго молчал. Потом посмотрел на свои руки — пустые, свободные от верёвок, от флейты — и тихо сказал:       — Вы бы поверили мне после этого? По-настоящему? Или просто боялись бы и ненавидели ещё сильнее?       Он поднял голову, и в его глазах не было ни вызова, ни гордости. Одна только голая честность.       — Лесли сказал, что ручается за меня головой. Я не хочу, чтобы его голова упала из-за того, что я пошёл лёгким путём. Я хочу, чтобы вы поверили мне. Добровольно. Не потому, что флейта заставила, а потому что… потому что я говорю правду.       Повисла долгая, тяжёлая тишина. Капитан смотрел на сатира так, будто видел его впервые. Стражники у двери замерли, боясь пошевелиться. А Кирш просто сидел на неудобном стуле, смотрел на них своими винного цвета глазами и ждал.       Капитан перестал писать.       — Почему вы нарушили закон? Вы понимаете, что мы имеем полное право на то, чтобы начать с вами войну? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Если вы дорожите своим народом, зачем рисковать им ради… ради одного омеги?       Кирш долго молчал, глядя на тлеющий факел на стене.       — Потому что теперь, — сказал он наконец, — без него мой народ — просто стадо. Корона — просто кусок металла. Дионисия — просто кусок земли. А с ним… — он перевёл взгляд на капитана, и в его глазах что-то дрогнуло, — с ним я могу построить нечто такое, чего не было никогда. Мир. Настоящий. Не перемирие, не затишье перед новой войной — а мир, в котором сатиры и нимфы снова станут одним народом.       — Это невозможно, — выдохнул капитан. — Вековая вражда…       — Вековая вражда закончится там, где кто-то решит её закончить, — перебил Кирш. — Почему не я? Почему не сейчас?       Капитан молчал долго. Слишком долго. Пальцы его барабанили по столешнице — нервно, отрывисто. Потом он резко подался вперёд, и его голос, прежде сдержанный, зазвучал с новой, более острой интонацией:       — Хорошо. Допустим, вы тот, за кого себя выдаёте. Допустим, ваши намерения… честны. — Он сделал паузу, словно само это слово обжигало ему язык. — Но есть кое-что, чего я до сих пор не понимаю.       — Я весь во внимании, — Кирш склонил голову, и в его тоне не было насмешки — только спокойная готовность отвечать.       — Границы Эха, — капитан произнёс это так, будто называл имя древнего, опасного врага. — После Великого Раскола, после того как сатиры и нимфы разошлись, был утверждён закон. Нерушимый. Заклятие, скрывающее наши земли от ваших глаз. — Он прищурился, впиваясь взглядом в лицо сатира. — Вы не должны были нас найти. Ни один сатир не должен был нас найти. Границы были запечатаны магией, которую ваша грубая, земляная сила не способна разрушить. И тем не менее… вы здесь.       Кирш не отвел взгляда. Он сидел неподвижно, и только пальцы его, лежащие на коленях, чуть дрогнули.       — Вы правы, — сказал он тихо. — Заклятие сильное. Я чувствовал его ещё на той стороне — как стену, как давящую тяжесть, которая говорила: «Стой. Дальше нельзя».       — Тогда как? — капитан подался ещё ближе, почти нависая над столом. — Как вы пробрались в Эхо?       Сатир выдержал паузу. Долгую, тягучую. Потом его губы тронула лёгкая, почти грустная усмешка.       — Я готовился, — сказал он.       — Готовился? — переспросил один из стражников у двери, и в его голосе прозвучало искреннее изумление.       Кирш кивнул, не оборачиваясь.       — У нас в Дионисии, в самом старом, заброшенном крыле дворца, хранятся рукописи. Древние. Старше самого Эха. Они пылились веками — никто не хотел их читать, потому что язык был мёртвым, а буквы — как паутина. — Он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнула тень гордости. — Я выучил этот язык. Потратил на него… не вспомню сколько. Время для сатиров течёт иначе. Но я выучил.       — И что вы нашли в этих рукописях? — голос капитана сел, стал хриплым.       — Дыру, — просто ответил Кирш. — Заклятие, наложенное после Раскола, было сильным. Но оно не было совершенным. Его создатели — с обеих сторон — словно нарочно оставили лазейку. Портал, замаскированный под могучий дуб. Но странное дело: с этой стороны это не дуб, а виноградное дерево… очень большое, но сухое.       Он замолчал, давая словам осесть. Тишина в комнате стала почти осязаемой.       — Вы один? — переспросил капитан. — Без армии, без подкрепления?       — Один.       — Зачем? Ради омеги? Ради принца? Ради…       — Ради того, чего у меня не было никогда, — перебил Кирш, и в его голосе впервые за весь допрос прозвучала не защита, не насмешка — а открытая, неприкрытая искренность. — Я король сатиров. У меня есть трон, есть власть, есть земли. Но всё это пусто, когда у тебя нет… нет любви.       Он опустил голову, посмотрел на свои руки — широкие ладони, грубые пальцы, шрамы на костяшках.       — Я не искал Эхо. Я искал… его. Того, кто почувствует меня. Того, кого почувствую я. И если бы оказалось, что он живёт на другом конце мира, за семью морями и девятью горами — я бы и туда пошёл.       Он поднял голову, встретился взглядом с капитаном. Капитан откинулся на спинку стула. Лицо его было бледным, но в глазах уже не было прежнего холода — только усталое, тяжелое понимание.       — Вы весьма опасны, Кирш, — сказал он наконец. — Не потому, что вы сатир. И не потому, что у вас есть флейта. А потому, что вы… искренний. А искренние существа самые непредсказуемые.       Кирш усмехнулся — устало, безрадостно.       — Я могу считать это комплиментом?       — Можете считать это предупреждением, — ответил капитан и поднялся.       Он направился к двери, но на пороге остановился.       — Я передам совету всё, что вы сказали. И про флейту, и про рукописи, и про… — он запнулся, — про вашу искренность. Дальше решать не мне.       — Передайте им ещё кое-что, — окликнул его Кирш.       — Что именно?       — Если они решат меня… «обезвредить»… пусть скажут Лесли, что я не жалею. Ни о чём. Ни об одном дне.       Капитан посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Кивнул. И вышел, плотно закрыв за собой дверь.       Дверь захлопнулась, раздался щелчок закрывающегося замка. Кирш остался один в полутьме, со сломанным рогом и тихой, усталой усмешкой на губах.       — Дурак, — повторил он уже для себя. — Какой же я дурак.

***

      Ночь опустилась на Эхо. Бедный Эллиотт на фоне всей этой беготни чувствовал себя совсем одиноко. Даже Кирш куда-то сбежал. Эллиотт зайцем пробрался на крышу замка, но, увидев там незваного гостя, оторопел и даже немного испугался, но, не потеряв лица, как истинный принц, он гордо встал позади него.       — Эллиотт… — прошептал голос Виастиса. — Почему ты тут один?       — Потому что никто со мной не играет.       — Хочешь, я с тобой поиграю?       — Нет, ты плохой.       — Почему ты думаешь, что я плохой?       — Ты убил дядю!       — Дядя очень плохо со мной обходился. Дядя это заслужил.       — Этого… никто не заслуживает! — вскрикнул мальчик, и его сжатые кулачки вспыхнули пламенем.       — Так ты… — Виастис замолчал. Его взгляд не был испуганным. Он был… оценивающим. Холодные искорки в глубине его глаз скользнули по живым язычкам огня на детских руках. — Последний огонь Эха. Они были правы. Он в тебе.       Эллиотт на мгновение замер, почувствовав незнакомый, чужой холод в тоне кузена.       — Ну… А ты? Ты ведь тоже… огонь Эха.       — Я — полуфеникс. Это другое.       Эллиотт растерянно пожал губу, его детские пальцы взволнованно переплелись. Он смотрел на Виастиса с немым вопросом. И когда кузен тяжело вздохнул, ребёнок решительно обратился к нему:       — Виас.       — М?       — Почему ты решил стать злодеем?       Виастис горько усмехнулся, и в этой усмешке была не только горечь, но и странная, усталая отстранённость.       — Разве я стал злодеем, Эллиотт? Или зло… просто наконец-то добралось до меня и показало, кто я есть на самом деле? Они знают о тебе, малыш. Большая чёрная птица и тот, кто ею командует. Они говорят, что ты — лакомый кусочек. Главный приз.       Эллиотт отступил на шаг, но огонь в его ладонях не погас, а запылал ярче — инстинктивная реакция на угрозу.       — Я… я их зажарю! — выпалил он, но в голосе послышалась неуверенность.       — Один из них был бы не прочь зажарить тебя. Съесть, чтобы твой огонь никогда больше его не обжёг. — Виастис говорил ровно, без эмоций, как бы констатируя погоду. — Другой… Другой хочет запереть тебя в клетку. Сделать ключом, которым можно открыть любую дверь в этом королевстве. Или сломать любой замок.       Он пристально смотрел на Эллиотта, словно наблюдая, как эти страшные слова прорастают в детском сознании.       — И ты спрашиваешь, почему я «злодей»? Я стою посередине. Между тем, кто хочет тебя уничтожить, и тем, кто хочет тебя использовать. А что могу сделать я? Я уже ничего не могу. — Его рука непроизвольно потянулась к груди, к тому месту, где под тканью пульсировала чёрная дыра. — Это не рана, Эллиотт. Это… договор. Я пустой внутри. А эта… большая чёрная птица… заполнила пустоту. Теперь у меня есть сила. Но нет больше выбора.       Эллиотт испуганно посмотрел на чернеющую пробоину в одежде кузена. Она выглядела так, словно её вспороли и залатали чем-то инородным, живым и чужим.       — Большая птица? Морриган? Это… он там?       — Он везде. И здесь тоже, — Виастис тихо постучал пальцем по своему виску. — Он шепчет, что боль — это сила. Что пустота — это свобода. Что ты, маленький огонёк, — всего лишь дрова для нашего общего костра. И иногда… — голос Виастиса на мгновение дрогнул, в нём прорвалась знакомая, человеческая усталость, — иногда я почти готов ему поверить. Но когда он говорит, что нужно причинить боль тебе или Лесли… вот тогда я слышу себя. И этот голос становится всё тише.       Он прижал ладонь к лицу и стиснул зубы, сдерживая рвущиеся нарушу слёзы — не от жалости к себе, а от ясного, невыносимого понимания всей картины.       — Не хочу я быть плохим, Эллиотт. Но «хотеть» уже ничего не значит. Я стал дорогой, по которой идёт война. И я не знаю, как свернуть.       Это был не крик души. Это было признание поражения, произнесённое с ледяной, страшной ясностью. Он не оправдывался. Он объяснял механизм катастрофы, частью которой стал.       Эллиотт долго смотрел на него, его янтарные глаза были широко раскрыты. Детский ум боролся со страшными образами. Потом он тихо сказал:       — Папа говорил… что огонь может быть разным. Он может жечь, а может… согревать. Может разрушать дома, а может… освещать путь. — Мальчик сделал шаг вперёд, его собственный, маленький огонёк в ладони мягко колыхался. — Может быть, и в тебе ещё есть огонь, который может согревать? Тот, что от твоего папы-феникса? Ты же не можешь быть совсем пустым. Ты же помнишь Лесли. И… и меня помнишь.       В груди Виастиса, прямо рядом с ледяным присутствием Морригана, что-то ёкнуло — слабо, как далёкая искра. Словно на миг в чёрной дыре мелькнул отблеск того самого, настоящего имени — Матиас. Данного с любовью. Забытого в ненависти.       Он смотрел на этого ребёнка, который, сам того не ведая, только что предложил ему не спасение — спасаться было уже поздно, — а последнюю, крошечную точку опоры в падении в бездну. Не «будь хорошим», а «ты не совсем плохой».       — Возможно, — его голос стал совсем тихим, почти шёпотом. — Но его уже слишком мало, чтобы осветить что-либо. Хватит разве что… чтобы увидеть, во что я превратился. Спускайся вниз, Эллиотт. И не выходи один. Твоё пламя теперь нужно беречь. Даже от меня.