Козлиная песнь

      — Фэй!       Рыжеволосый омега, прикованный за запястья, лодыжки и шею тяжёлыми, ледяными магическими цепями к сырой каменной стене, медленно поднял голову. Его палящий, усталый взгляд встретился с горящими глазами в темноте, и на его измученных губах дрогнула шутливая, горькая улыбка.       — Снова пришёл? Отец тебя сильно поругает, Слейпнир. Или и вовсе утроит порку…       — Да плевать мне на его порку, — отмахнулся келпи, опускаясь на корточки рядом с ним так близко, как позволяли цепи. Камни на полу были холодными, но он, казалось, не замечал. — Я не могу. Не могу долго не видеть тебя. Без встреч с тобой время просто останавливается.       — Дурачок несчастный, — Фэй тихо засмеялся, и в этом смехе звучала нежность, которую он уже не пытался скрывать. — Ты же знаешь, чем это для тебя закончится.       — Фэй, — Слейпнир произнёс его имя так тихо, что это было почти движение губ без звука. Его рука, сильная и покрытая старыми шрамами, медленно потянулась вперёд. Он боялся, что Фэй отпрянет, но тот лишь наклонил голову, позволяя пальцам коснуться своей щеки. Кожа под ними была горячей, как всегда, но теперь ещё и исхудавшей, почти прозрачной. Слейпнир нежно провёл по ней большим пальцем. — Давай убежим. Сегодня. Сейчас.       — Ты же отлично понимаешь, — голос Фэя дрогнул, и цепи слабо загремели, когда он повернул голову, — что это невозможно. Они найдут нас. Тебя убьют, а меня… меня снова вернут сюда. И цепи будут тяжелее. А я… я не хочу прожить остаток своей жизни с мыслью о том, что ты умер из-за меня. Из-за моей слабости. — Его рука, скованная у запястья, с трудом двинулась, и он накрыл ладонью руку Слейпнира, прижимая её к своей щеке. — Ты совсем другой… Не такой, как все остальные келпи. В тебе нет этой… слепой жестокости. Ты просто… потерялся.       — Фэй, — Слейпнир снова повторил, как заклинание, и придвинулся ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание смешалось с дыханием феникса, тёплым и прерывистым. — Могу ли я… Могу ли я тебя поцеловать? Хоть раз. По-настоящему.       — А если кто-то зайдёт? — прошептал Фэй, но в его глазах не было страха, только тоска и смирение. — Часовой…       — Да плевать я на них всех хотел! — вырвалось у Слейпнира с такой внезапной, дикой страстью, что Фэй вздрогнул. — Пусть видят! Пусть мой отец видит!       И он прижался губами к его губам. Поцелуй не был нежным или робким. Он был отчаянным, голодным, диким. Слейпнир лобызал его, впиваясь в мягкость, вкус слегка обветренных губ, как утопающий в воздух. Фэй зажмурился, и по его щекам, мимо сцепившихся губ, покатились две горячие слезы. Он ответил на поцелуй — сначала неуверенно, а потом с такой же яростной нежностью, на какую только был способен, забыв на миг о цепях, о стенах, о неизбежном конце.       Слейпнир разорвал поцелуй, чтобы перевести дух, и его губы, влажные и горячие, прильнули к уху Фэя.       — Я хочу тебя, — прошептал он, и в его голосе звучала не просто похоть, а мучительная, годами копившаяся потребность в соединении, в доказательстве, что это не сон. — Всего. Сейчас.       Опустившись ниже, он провёл языком по его шее, чувствуя, как под кожей бьётся учащённый пульс.       — Н-нет, Слейпнир, — Фэй слабо попытался вывернуться, но цепи позволили лишь жалкое движение. — Не сейчас… Это не самое лучшее время…       — Я больше не могу терпеть! — голос Слейпнира сорвался на низкий, хриплый шёпот. — Я не хочу прикасаться к другим омегам, смотреть на них! Только ты. Все эти годы… только ты в моих мыслях.       Его руки, дрожащие от нетерпения и ярости на собственную беспомощность, потянулись к лохмотьям рубахи Фэя. Ткань, истлевшая от времени и сырости, легко поддалась, обнажив исхудавшую, но всё ещё прекрасную медовую кожу. Фэй замер, затем его тело обмякло. Он прекратил сопротивление. Какое в нём было, это сопротивление, когда всё его существо кричало о том же? С обречённой покорностью, смешанной с такой же дикой жаждой, он стал принимать его ласки.       Слейпнир опускался ниже, его губы и руки изучали каждую косточку рёбер, впадину живота. Он скользнул по ногам Фэя, покрытым редким, почти невидимым золотистым пушком, который светился в полумраке камеры, словно рассыпанная пыльца. Медленно, словно боясь спугнуть миг, он поднимался обратно, и его рука наконец достигла цели — обхватила горячий, напряжённый пах феникса, сжала его ласково, но уверенно.       Фэй вздрогнул всем телом, жалобно, по-звериному завыл и невольно, бессознательно, попятился назад, к холодной стене, как будто пытаясь убежать от самого наслаждения, которое было слишком сильным, слишком опасным.       — Слейпнир… давай сделаем это… потом… — его голос был слабым, лишённым всякой убедительности. Старая, избитая отговорка.       — Да в чём проблема?! — Слейпнир прижал его к стене сильнее, но его движение было не грубым, а скорее отчаянным, защитным. Он сам будто искал опору в этом холодном камне. — Что тебя останавливает? Скажи!       — Ты… — Фэй отвел взгляд в сторону, в темноту, где ничего не было. Голос его стал тише, полным стыда и страха. — Ты разве не чувствуешь? Сейчас… сейчас я легко могу…       — Забеременеть? — Слейпнир закончил за него, и на его губах появилась странная, печальная улыбка. Он поднял руку, коснулся щеки Фэя, заставив того посмотреть на себя. — Я готов. Я готов взять эту ответственность. На себя. Я буду защищать вас. Я найду способ.       — Слейпнир… — Фэй отчаянно закрыл глаза, как будто не в силах вынести прямой взгляд. — Неужели ты не понимаешь? Не в этом дело… не только в этом…       — Да-да, мой отец, — перебил его Слейпнир, и в его глазах вспыхнула знакомая, беспомощная злоба. — Вечно он! Но почему ты просто не хочешь поверить мне? Хоть раз! Я смогу! Я найду силу! Я хочу жить с тобой. Не здесь. Где-нибудь, где светит солнце. Я хочу, чтобы у нас были дети, Фэй.       Фэй медленно открыл глаза. В них стояли слёзы, но теперь это были слёзы не отчаяния, а какой-то бесконечной, горькой нежности.       — Я… я здесь уже так долго, Слейпнир. С тех самых пор, когда тебя ещё не было на свете. Ты думаешь, я не пытался? — Он горько усмехнулся, и цепи снова слабо звякнули. — Пытался. Много раз. И каждый раз… это заканчивалось болью. Если ты… я не смогу нести на себе этот груз. Не могу рисковать тобой. Ты… ты последнее, что у меня есть. Даже в этих цепях.       Он не просто пытался. Он горел, буквально и метафорически. Каждая попытка заканчивалась новыми цепями, новыми пытками холодной водой и насмешками Свадильфари. Но с появлением Слейпнира, этого нежного, странного келпи, который больше походил на заблудшую душу, чем на порождение тьмы, в его тюрьме появилась щель. Не окно на свободу, а крошечная трещина, через которую пробивался лучик чего-то настоящего. И этот лучик был страшнее любой пытки, потому что давал надежду. А надежда в его положении была самым мучительным оружием.       — Но у тебя не было меня, — Слейпнир сжал его руку в своей, и его пальцы, сильные и тёплые, казалось, передавали всю его решимость сквозь холод металла. — Все те попытки… ты был один. Сегодня всё иначе. У тебя есть я. Давай сбежим. Сегодня же! С наступлением ночи. Я всё продумал. Прошу… — его голос сорвался на шёпот, полный мольбы, — верь в меня. Хоть раз. Верь в нас.       Фэй смотрел на него. В эти горящие глаза, в лицо, искажённое отчаянием и надеждой. Он видел не просто юного, импульсивного келпи. Он видел того, ради чьей улыбки готов был снова и снова гореть в своём собственном пламени. Он видел свой последний, отчаянный шанс на что-то, кроме этой вечной тьмы.       Он тяжело, сдавленно вздохнул, и в этом вздохе будто выпустил из себя всю накопленную годами тяжесть, весь страх, всю осторожность.       — Хорошо, Слейпнир, — прошептал он так тихо, что это было почти движение губ. Но Слейпнир услышал. — Я верю. Верю в нас.       И, улыбнувшись той самой улыбкой, которая когда-то освещала самые мрачные уголки Дионисии, он сам потянулся вперёд, насколько позволяли цепи, чтобы встретить его поцелуй. Это был поцелуй согласия, обещания и прощания со старой жизнью.       Слейпнир ответил на него с такой благодарной нежностью, что у Фэя снова выступили слёзы. Затем, не отпуская его губ, он начал торопливо, но с необычайной осторожностью освобождаться от собственной одежды. Он приспустил простые холщовые брюки и, всё ещё целуя Фэя, вошёл в него медленно, трепетно, словно впервые касаясь самого святого. Фэй, почувствовав это проникновение, резко покраснел до корней волос, всё его тело напряглось, а затем обмякло в полной, доверчивой отдаче. Он обвил руками плечи Слейпнира, цепкие пальцы впились в ткань его рубахи, и он уткнулся горячим лицом в его шею, вдыхая знакомый, дикий запах моря и кожи.       — Назови моё имя, — попросил Слейпнир, начав двигаться с той же бережной, почти робкой медлительностью. — Хочу слышать.       — Слейпнир, — выдохнул Фэй прямо ему в кожу, и его голос дрожал. — Слейпнир… мой Слейпнир…       Заслышав своё имя на его устах, произнесённое так, Слейпнир словно сорвался с цепи. Его движения стали увереннее, активнее, но в них по-прежнему не было грубости, только яростная, захлёстывающая нежность. Он прижимал Фэя к себе так крепко, будто пытался вобрать его в себя, слиться воедино, чтобы уже никакие цепи не могли их разлучить. Феникс, захлёбываясь от нахлынувших чувств — боли, наслаждения, любви, страха, — тихо постанывал, его тело стало влажным и податливым, он буквально таял в руках Слейпнира, но его руки, скованные у запястий, отчаянно цеплялись за плечи альфы, как за единственную опору в бушующем море.       — Я сейчас… — Слейпнир предупредил его хриплым, смущённым шёпотом, сделал последний, глубокий толчок и замер, вжав Фэя в холодный камень стены. Его тело напряглось в судороге тихого, сокрушительного экстаза.       Фэй выгнулся, словно тетива лука, и застыл в этой неестественной, прекрасной дуге. Он почувствовал, как внутрь него вливается тёплая, густая волна, и его собственное тело отозвалось короткой, яркой вспышкой наслаждения, заставившей его вздрогнуть и зажмуриться ещё сильнее. Это было не просто физическое завершение. Это была печать. Обещание, выжженное самой плотью.       Не покидая его, Слейпнир прильнул губами к его шее, покрывая её прерывистыми, влажными поцелуями, словно пытаясь запечатлеть каждую её частичку, каждый вздрагивающий мускул.       — Сегодня ночью, — прошептал он прямо в его кожу, его голос был низким и твёрдым, как сталь. — Я приду за тобой. Ровно в полночь, когда сменится караул. Не спи. Я стащу ключи от твоих цепей. А там… — он оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза, — там нас уже никто не остановит. Я знаю потайной ход к морю. Обещаешь ждать? Хорошо?       Фэй, всё ещё дыша прерывисто, медленно открыл глаза. В них не было страха. Была усталая, но непоколебимая решимость и та самая, тёплая, как первый луч солнца после долгой зимы, улыбка.       — Я буду ждать тебя, — тихо сказал он. — До самого утра, если понадобится.       Слейпнир сжал его в последнем, отчаянном объятии, затем медленно, нехотя, вышел из него. Он привёл себя в порядок с той же поспешной нежностью, с какой раздевался.       — Мне пора, — он снова поцеловал его — быстро, сжато, но в этом поцелуе было всё: и клятва, и страх, и безумная надежда. — Я люблю тебя, Фэй. Больше жизни.       Фэй, всё ещё прикованный к стене, но сейчас чувствующий себя свободнее, чем когда-либо, улыбнулся сквозь слёзы.       — Я тоже люблю тебя, мой безумный келпи. Иди. И… будь осторожен.       Слейпнир кивнул, ещё раз провёл рукой по его щеке, а затем растворился в темноте коридора так же бесшумно, как и появился. Фэй остался один в тишине камеры, но теперь эта тишина была наполнена не отчаянием, а тихим, упрямым ожиданием. Он прижал ладонь к ещё тёплому, липкому животу и закрыл глаза, готовясь ждать. Полночи. Всего лишь несколько часов.

***

      — Здравствуй, обиженная душа, — прозвучал из темноты гладкий, убедительный голос, будто мёд, стекающий по лезвию ножа. — Я — Свадильфари, вождь келпи. Не желаешь ли стать моим союзником в обмен на жизнь? У меня есть план. Грандиозный. И для его исполнения мне как раз необходима… нимфа вроде тебя. Та, что знает цену предательству и жаждет своего. Ты сможешь отомстить всем, кто тебя недооценил, если будешь делать так, как я тебе велю.       Галеней, всё ещё лежавший на мокрой от речной воды земле, сжимая раненую руку, медленно поднял голову. Глаза его, полные ярости и боли, встретились с холодными, пронзительными глазами существа перед ним. Слова «отомстить всем» отозвались в нём глухим, ядовитым эхом.       — Смогу отомстить? — переспросил он, и его голос, обычно такой твёрдый, звучал хрипло от недавнего страха и злости.       — Да, — Свадильфари оскалился, и его улыбка не обещала ничего хорошего. Это была улыбка хищника, нашедшего идеальную приманку. — И не просто кому-то. А тем, кто отнял у тебя то, что по праву должно было принадлежать тебе. Как тебя зовут, нимфа с глазами полными гнева?       — Моё имя Галеней, — выпалил он, поднимаясь на колени. Гордость, даже в таком положении, не позволяла ему лежать. — Я старший сын предыдущего короля нимф. Наследник, которого обошли.       — Приятно познакомиться, Галеней, наследник, — кивнул Свадильфари, и в его тоне скользнула лёгкая, насмешливая почтительность. — Так как тебе моё предложение? Весьма заманчиво, не находишь? Жизнь — в обмен на службу. А служба — в обмен на исполнение твоих самых тёмных желаний.       — Объяснись, — Галеней откашлялся, пытаясь взять себя в руки. Его ум, острый и подозрительный, уже работал. — Зачем тебе нужен именно я? Простая нимфа в твоих глазах? У вас, келпи, свои дела, свои войны с нами.       — Надо же, какой ты любопытный и недоверчивый, — протянул Свадильфари, скрестив руки на груди. — Что ж, учитывая, что ты мне не помешаешь, а, напротив, можешь стать ценным инструментом… я могу приоткрыть завесу. Ты ведь знаешь, какая стихия самая сильная, самая всепожирающая и всеразрушающая? Та, что не оставляет шансов даже нашей, водной природе?       Галеней нахмурился. Ответ был очевиден любому ребёнку в Эхо.       — Огонь.       — Да, верно, — Свадильфари сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Галенея. — Огонь. Но представь… что если келпи, дети воды и тьмы, будут обладать своим, особым огнём? Не просто заимствованным, а рождённым в самой глубине нашей новой, объединённой сущности? Сперва Дионисия падёт к нашим ногам, не оставив камня на камне от ваших садов. А затем… — он широко развёл руки, — и весь мир загорится в пламени нашего возрождения. И для этого у меня уже есть ключ. Крайне строптивый, прекрасный и могущественный омега-феникс. Он сейчас… гость в моих владениях. И в моих интересах, чтобы он стал вынашивать не просто ребёнка, а оружие. И вынашивать его должен от тебя.       Галеней отпрянул, будто его ошпарили.       — Что?! От меня?! — его голос взвизгнул от непонимания и отвращения. — Это… это абсурдно! Нелепо! Если тебе нужен личный убийца с кровью феникса, почему бы тебе самому не зачать его? Или любому из твоих воинов? Зачем тянуть в это меня?       Свадильфари рассмеялся — низко, беззвучно, лишь плечи его тряслись.       — О, милый наивный наследник. По двум причинам. Первая — чисто практическая. Феникс… он не примет келпи. Его природа восстанет. Его пламя сожжёт нас изнутри ещё при зачатии. Ему нужна хоть капля родственной магии, чтобы выносить дитя. Магия нимфы идеально подойдёт. А вторая причина… — его глаза сверкнули холодным интеллектом, — стратегическая. Ребёнок, зачатый от нимфы-предателя и пленного феникса… кто он? Он не будет ни своим для нимф, ни своим для келпи полностью. Он будет изгоем с рождения. И единственное, что у него будет… это я. Его создатель, его покровитель, единственный, кто даст ему силу и цель. Его ненависть будет чистой, направляемой. А твоя кровь, Галеней, кровь обиженного наследника, добавит в эту смесь ту самую жажду власти и признания, которая сделает его идеальным орудием. Ты не просто дашь ему жизнь. Ты дашь ему причину ненавидеть весь мир, который оттёр и тебя, и его. Разве не прекрасный симбиоз?       Галеней застыл, будто врастая в холодную землю берега. Слова, только что произнесённые из пасти чёрного жеребца, висели в морозном воздухе, как ядовитый туман. Они казались бредом, наваждением, плодом его собственного воспалённого от обид ума. Но звучали слишком чётко, слишком продуманно, с леденящей логикой, от которой кровь стыла в жилах. Свадильфари оказался не просто зверем. Он был злобным, расчётливым гением, который видел слабости насквозь и играл на них, как на струнах.       — Когда придёт время, я смогу перетащить дитя на свою сторону. А до тех пор, он должен играть в убийцу келпи, в верного нимфийского воина… Воспитай из него кровожадное существо, дисциплинированное смертоносное оружие. А взамен… мы убьём твоего брата. Он будет страдать.       Искушение было не просто велико. Оно было совершенным. Это был не шанс. Это был ответ на все его молитвы, выкристаллизовавшийся в самой гнусной и самой эффективной форме. Месть Петре? Да. Но это было лишь вершиной айсберга. Глубинной жаждой было доказательство. Доказательство отцу-королю, посмотревшему на него с сожалением, доказательство всему Эху, всем этим слащавым сторонникам «истинных» связей, что он, Галеней, был прав. Что его холодный расчёт, его готовность идти по головам, его презрение к сантиментам — вот истинные качества правителя. Любовь, чувства, верность — это слабость, которая привела Петру к трону и которая же его погубит.       Он создаст оружие. Не из стали, а из плоти и крови. Из плода той самой ненавистной «истинности», которую он презирал, но теперь увидел в ней новый, извращённый потенциал. Он выкует из этого ребёнка идеального солдата, лишённого жалости, преданного только силе и порядку, который он, Галеней, в него вложит. А потом направит это оружие сначала на врагов, а затем… на самого создателя этого мира слабости. Трон, отнятый у него из-за слепой любви брата к омеге, будет завоёван с помощью существа, рождённого от насилия, лжи и презрения ко всей этой «любви». В этом была чудовищная, циничная поэзия. Он посвящал себя не старому богу нимф, а новому, более жестокому и прагматичному божеству — божеству Власти. Власти любой ценой.       В груди что-то надломилось с тихим, ледяным щелчком. Не совесть — та умерла давно. Это лопнула последняя тонкая перегородка, отделявшая его от пропасти. Голос, который всегда шептал о чести, долге, крови, умолк навсегда.       Он поднял голову. Его глаза, обычно такие холодные и надменные, теперь были пусты, как зимнее небо перед бурей.       — Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без дрожи, словно он читал приговор. — Будь по-твоему. Я скажу.       Он глубоко, насколько позволял сжатый грудной клеткой ужас и азарт, вздохнул. Воздух пах тиной и предательством.       — Жизни нимф… их истинная сущность… заключена не в них самих. Они привязаны к природным источникам силы. К конкретным деревьям-прародителям, к сердцевинам гор, к подземным ключам морей, к жерлам спящих вулканов. Уничтожь источник — и нимфа, связанная с ним, ослабеет. Сильное, целенаправленное разрушение… может убить.       Слова, такие простые и такие страшные, повисли в тишине. Он только что вынес смертный приговор не просто врагам, а фундаментальному закону своего собственного народа. Он продал не секрет. Он продал душу Эха.       — Поразительно… — прошипел Свадильфари, и в его голосе послышалось ликование охотника, нашедшего след. — Как всё просто и гениально. Значит, чтобы убить дракона, не нужно драться с драконом. Нужно сжечь его логово. Прекрасно.       — Верно… — Галеней кивнул, и это движение было механическим. — Я согласен. Я сделаю это.       — Мудрое решение, друг мой, — голос вождя келпи стал почти ласковым, отчего стало ещё страшнее. — Сегодня ночью. Приходи сюда, на это самое место. И мы… пойдём к нашему прекрасному, пленённому фениксу. На свидание. — Он сделал паузу, и в ней слышался непристойный намёк. — И не забудь привести себя в порядок. Близости у тебя, судя по всему, давно не было. Пора освежить воспоминания.       И, громогласно, победно заржав, чёрный жеребец развернулся, его мощные бока блеснули в последних лучах солнца, и он одним плавным прыжком нырнул в тёмные, быстрые воды реки, оставив Галенея одного на берегу с его новым, ужасающим предназначением и с запахом предательства, который уже навсегда впитался в его кожу.

***

      — Господин Свадильфари, — слуга, стараясь не дышать слишком громко, робко склонился в дверном проёме. — Такое дело… Извините, но слуги Господина Локи… они притащили к нам… нечто.       Вождь келпи, разбирающий карты на столе, даже не поднял головы.       — Нимфы? Так и докладывай. Не забивай мне голову ерундой.       — Н-нет, господин. Не нимфы. Они… Они приволокли какого-то жуткого пса. Весь в шрамах, глаза горят, будто угли. Приказали сковать в самые прочные цепи, какие есть, и отправить куда подальше, на необитаемый остров…       Свадильфари наконец оторвался от карт, прищурившись.       — Пса? Локи возится с собаками? Это странно. Что ещё сказали?       Слуга проглотил комок в горле.       — Они… назвали его «богоубийцей». Сказали, что он порождение самого Локи и Ангрбоды, и что с ним шутки плохи…       Тень заинтересованной усмешки скользнула по лицу Свадильфари.       — А-а-а… Так это Фенрир. Ну конечно. Мой хитрый Локи не знает, что делать со своим щенком-чудовищем. Покажите-ка его сюда. Хочу взглянуть.       Вскоре в зал, скрипя колёсами по каменному полу, вкатили массивную железную клетку. Внутри мелькала серая, лохматая тень. Это был не щенок, даже не волк обычных размеров. Это было нечто большее, первобытное, но сейчас сжатое в тесном пространстве. Существо дико металось по клетке, его когти цокали по железу, а низкое, непрерывное рычание наполняло помещение вибрацией чистой, необработанной ярости. Глаза, светящиеся жёлтым, как две луны в аду, мелькали в полумраке.       — Эй, — Свадильфари свистнул, коротко и резко. Звук, неожиданный и пронзительный, заставил тварь на мгновение замереть. Оба светящихся глаза уставились на него. — Привет, малыш. Не хочешь ли показать нам свою истинную мордочку? Ту, что скрыта под шерстью и клыками?       В клетке воздух задрожал. Тело стало сжиматься, кости хрустели, шерсть втягивалась, как бы растворяясь. Через несколько секунд в клетке стоял не волк, а тощий, бледный молодой человек с растрёпанными пепельными волосами, в рваной шкуре на бёдрах. Но глаза остались прежними — жёлтыми, голодными и полными ненависти. Он вцепился руками в прутья, его суставы побелели.       — Я, — проскрежетал он голосом, который был больше похож на скрип камней, — хочу есть. Сейчас же.       Свадильфари рассмеялся — мягко, почти отечески.       — Бедное, заброшенное дитя. Естественно, ты голоден. Я буду тебя кормить. Обещаю. Но, как и во всём, здесь есть условие.       Фенрир прижался лбом к холодному железу, не сводя с него глаз.       — Какое?       — Ты будешь послушным мальчиком. Будешь слушаться меня. Взамен — полная миска. Каждый день. Хорошо?       Жёлтые глаза сузились. Расчётливый, животный ум работал за ними.       — Моё послушание, — прошипел Фенрир, обнажив всё ещё слишком острые для человека зубы, — будет напрямую зависеть от содержимого моей миски. От его качества… и количества.       — Конечно, конечно, — Свадильфари широко развёл руки, как торговец на рынке. — Всё должно быть по справедливости. Ты работаешь — ты ешь. — Он повернулся к перепуганным слугам, и его голос сменился на деловой, отдающий приказы. — Эй, запомните. Начиная с завтрашнего дня, отправляйте к нему в камеру двоих. Каждые сутки. Бестолковых воинов, которых не жалко. Или нимф, которых поймаете на границе. Вакханцев, если подвернутся. Ясно? Чтобы у нашего нового питомца всегда был… свежий корм.       Слуги побледнели, но кивнули, не смея переспросить.       — Д-да, господин…       Свадильфари снова подошёл к клетке, наклонился, и его лицо почти касалось прутьев, отделявших его от жёлтых глаз.       — Скоро увидимся, хороший мальчик. Отдохни. Скоро начнётся твоё… обучение.       Фенрир не ответил. Он лишь продолжал смотреть на него этим голодным, ничего не обещающим взглядом, в котором уже читалась не просто злоба, а холодное понимание сделки с дьяволом. Он был чудовищем, движимым одним только голодом. И Свадильфари это нравилось. Такой инструмент мог быть куда опаснее и полезнее, чем простая, безумная сила.

***

      — А ты хоть сказал этому фениксу, что с ним сегодня сотворят? — поинтересовался Галеней, его голос звучал непривычно тихо, почти робко, пока они шагали по длинному, сырому коридору в самое сердце подземелья. Он следовал за уверенной, широкой спиной Свадильфари, и каждый его шаг отдавался эхом, как удар молота по наковальне совести.       — Зачем? — Свадильфари даже не обернулся. Его ответ был коротким, как щелчок капкана. — Чтобы он начал выть и метаться заранее? Создавать лишние проблемы? Он и так знает своё место. Инструмент не нужно предупреждать, когда его собираются использовать.       — Ну… — Галеней помялся, глотая комок в горле. — Как хоть его зовут-то? У него же есть имя? Я же должен знать, как зовут того, кто будет вынашивать моё дитя…       Свадильфари на секунду замедлил шаг и бросил через плечо взгляд, полный холодного презрения.       — Фэй. Его зовут Фэй. — Он фыркнул. — И именно из-за таких сантиментов, как у тебя, нимфа, твой брат и сидит на троне, а не ты. Слишком много думаешь о том, что чувствуют инструменты. А они чувствовать не должны. Вот эта камера, — он остановился перед массивной, покрытой ржавчиной дверью с крошечным глазком.       Он стал шарить по карманам своего длинного плаща, лицо его постепенно омрачалось. Глубокие карманы были пусты.       — Чёрт… — прошипел он. — Где ключи? Я же точно… — Он замолчал, и в его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с яростью. — А-а-а, чёртов Слейпнир! Опять его шныряющая тень здесь была! Неужели умудрился стащить их у меня прямо из-под носа?!       Он сердито, с силой топнул ногой, отчего по коридору разнёсся гул. Затем, не раздумывая, сжал кулак и со всего размаха ударил им по одному из старых, потрескавшихся кирпичей рядом с дверной рамой. Камень с сухим треском рассыпался в пыль и осколки. Среди обломков что-то блеснуло. Свадильфари нагнулся и вытащил маленькую, замысловатой формы связку из двух ключей — запасную, спрятанную на случай именно такой ситуации. Его губы растянулись в безрадостной ухмылке.       — Старая лиса, — пробормотал он, скорее о самом себе, чем о сыне. И шустро, с ловкостью опытного тюремщика, вставил ключ в скрипящий замок. Засовы с грохотом отъехали.       Дверь с противным скрипом отворилась, впуская в камеру тусклый свет факелов из коридора.       — Слейпнир? — послышался из темноты тихий, полный надежды шёпот. Голос был хриплым от недавних слёз.       Свадильфари замер на пороге, его силуэт заполнил собой весь проём.       — Не угадал, птенчик, — прозвучал его низкий, ледяной бас.       Он рванул вперёд быстрым, неожиданным для его габаритов движением. В тусклом свете мелькнула рука, схватившая Фэя за остатки одежды на груди. Прежде чем феникс успел вскрикнуть или понять что происходит, его с силой швырнули в стену. Он ударился с глухим, костоломным стуком и беззвучно сполз по ней на пол, бездыханный кусок рыжих волос и бледной кожи.       — Нам нужно перенести его, — Свадильфари произнёс это спокойно, будто констатировал факт, а не только что совершил акт жестокости. — В другую камеру. Подальше и понадёжнее. Эта компрометирована.       Он наклонился, с лёгкостью отомкнул и отсоединил тяжёлые цепи от стенных колец и, как мешок с зерном, взвалил бесчувственное тело Фэя себе на мощное плечо. Рыжие волосы феникса свисали вниз, как кровавый флаг.       — Пойдём, нимфа, — бросил он через плечо Галенею, который стоял в дверях, бледный, с широко раскрытыми глазами. — Не задерживайся. И перестань смотреть на него, как на живое существо. Он — сырьё. Не более того.

***

      Всё плыло, расплывалось и двоилось перед его воспалёнными глазами. Он почувствовал неприятный, противоестественный холод. В нос ударил тяжёлый, едкий запах сырости, плесени.       — Давай, не нужно с ним церемониться, — прозвучал где-то сверху ровный, бесстрастный голос. Это был Свадильфари. — Делай своё дело. Чем быстрее, тем лучше.       — Да дай ты ему хотя бы в себя прийти! — это был другой голос, хриплый, незнакомый. — Он же в отключке… Выглядит плохо.       Сознание медленно, мучительно возвращалось, вытягивая его из липкой трясины беспамятства. Фэй застонал, пытаясь пошевелиться, но его тело не слушалось, было тяжёлым и ватным. Веки дрогнули, открылись.       — Что… происходит? — его собственный голос прозвучал тихо, хрипло, чужим. Он заставил глаза сфокусироваться. Над ним, между его широко раздвинутых и чем-то зафиксированных ног, склонилось незнакомое лицо. Это был Галеней. Его лицо было напряжённым, сосредоточенным, как у хирурга перед сложной операцией. В глазах не было ни злобы, ни наслаждения — только ледяная, расчётливая решимость. — Кто вы?! Что вы делаете?!       — Мне… очень жаль, — произнёс Галеней, но его голос звучал как заученная фраза, лишённая всякого смысла. И прежде чем Фэй успел что-то понять, что-то воспротивиться, Галеней резко, с жестокой, механической точностью, вошёл в него.       Острая, разрывающая боль пронзила всё его существо. Крик, дикий, полный абсолютного ужаса, вырвался из его горла, прежде чем он успел его сдержать. Слёзы, горячие и обильные, хлынули из глаз сами собой, заливая лицо.       — Что вы делаете?! Нет! Не нужно! Остановитесь! — он забился, насколько позволяли слабость и фиксация, но его движения были жалкими, беспомощными. — С-Слейпнир!!!       Галеней молчал. Он даже не смотрел ему в лицо. Его взгляд был прикован куда-то в сторону, будто он выполнял техническую процедуру. Он двигался ритмично, без эмоций, глухо повторяя про себя, как мантру: «Прости, я не хочу этого, Фэй. Просто… тебе не повезло…»       Но это была ложь. В этот момент он не чувствовал ни вины, ни сожаления. Он позволил этим чувствам утонуть где-то глубоко, под толстым слоем льда, как и требовал его новый покровитель. Было лишь леденящее, почти клиническое отстранение. Фэй для него перестал быть живым существом — страдающим, чувствующим, любимым кем-то. Он стал сосудом. Инкубатором. Деталью сложного, отвратительного механизма под названием «месть» и «власть». Его крики были лишь фоновым шумом, помехой, которую нужно игнорировать. Его боль и унижение — неизбежным, досадным побочным эффектом, вроде грязи после земляных работ. Галеней сознательно отгородился от реальности происходящего высокой, глухой стеной из собственных обид, амбиций и ненависти к брату. Если бы он позволил хоть капле сострадания, хоть тени осознания прорваться сквозь эту стену, всё его хлипкое, годами выстраиваемое сооружение из самооправданий рухнуло бы, похоронив его под обломками собственной человечности. Поэтому он просто делал то, что должно было быть сделано. Механически, методично, заглушая внутренний голос, который начинал настойчиво звучать подозрительно похоже на голос его отца, осуждающий бессмысленную жестокость.       — Пожалуйста! — Фэй снова вскрикнул, его голос сорвался на надрывный, детский плач. Он больше не мог сдерживаться. Его поглотили боль, страх и осознание того, что это не его возлюбленный, а кто-то совершенно другой, чужой и незнакомый. — Прекратите! Я всё сделаю! Что угодно! Только не делайте этого!       — Придуши его немного, чтоб заткнулся, — равнодушно, с легким раздражением скомандовал Свадильфари, наблюдавший за процессом из тени. — Надоели эти вопли. Потом ещё кучу стражников тут разбросать надо будет. Чтобы мой бестолковый сынок, что вечно тут шныряет, не влез, куда не следует, и не испортил всё в самый неподходящий момент.       Галеней кивнул, не переставая двигаться. Одной рукой он прижал ладонь ко рту Фэя, грубо, без лишних усилий, заглушая его крики в приглушённые, ужасающие всхлипы. Его другое движение не изменило ни ритма, ни силы. Это был конвейер. Производство боли и нового, нежеланного существа, которое должно было стать орудием в ещё более грязной игре. А Фэй, под рукой Галенея, задыхаясь от слёз, боли и невыразимого унижения, чувствовал, как внутри него гаснет последняя искра надежды, которую всего несколько часов назад зажёг тихий шёпот о побеге.

***

      — Фэй! Фэй, где ты?!       Слейпнир метался по лабиринту сырых коридоров, его сердце колотилось в груди, заглушая все остальные звуки. Его план, такой хрупкий и отчаянный, рушился на глазах. Он слышал крик — не просто крик боли, а крик его имени, полный ужаса и последней надежды. Он нёсся на этот звук, сбиваясь с ног на скользких камнях, не чувствуя ничего, кроме леденящего страха в животе.       Крики внезапно оборвались. Не стихли, не перешли в стон — просто исчезли. Как будто кто-то перерезал голосовые связки самой тишине.       Слейпнир замер на месте, споткнувшись. Его собственное дыхание оглушало в наступившей гробовой тишине. И тогда он услышал другое. Медленные, размеренные шаги. И низкие, спокойные голоса, доносящиеся из темноты впереди. Они приближались. Не спеша. Уверенно.       Он попытался отступить, развернуться, но было поздно. Из тени перед ним материализовалась фигура. Высокая, внушительная, с холодными глазами, в которых отражался бледный свет далёкого факела.       — О, сынок, — голос Свадильфари прозвучал почти ласково, но эта ласковость была страшнее любого крика. — Какая… неожиданная встреча. И в такой час.       Слейпнир не успел ни вскрикнуть, ни броситься в атаку. Отец лишь лениво взмахнул рукой. И из теней, клубящихся у его ног и на стенах, вырвались десятки чёрных, жилистых щупалец. Они не были материальными — они были сгустками самой тьмы, холода и отчаяния. Они впились в Слейпнира со свистом рассекаемого воздуха, обвили его руки, ноги, шею, впиваясь в кожу. Синяки, тёмные, почти чёрные, как его собственная кровь, проступали мгновенно, будто ушибы от невидимых ударов. Он попытался вырваться, превратиться, но тени сжимались, парализуя не только тело, но и саму волю к изменению формы.       — Непослушные детишки, — продолжил Свадильфари, подходя ближе, — должны усвоить урок.       Он повёл пальцем в сторону, и тени, обвившие Слейпнира, понесли его, беспомощного и корчащегося от беззвучной боли, к зияющему проёму ближайшей камеры. Дверь была уже открыта — будто ждала их. Свадильфари ещё одним повелительным жестом заставил тени превратиться в подобие массивных, ледяных цепей, которые намертво сковали Слейпнира, а затем без усилия швырнули его внутрь на грязный каменный пол.       Прежде чем Слейпнир успел подняться или хотя бы вдохнуть, дверь с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась. В темноте блеснул металл — ключ повернулся в скважине с мягким, зловещим щелчком.       За дверью воцарилась тишина. Ни шагов, ни голосов. Только тяжёлое, прерывистое дыхание Слейпнира в кромешной тьме и стук его собственного сердца, отдававшийся в ушах похоронным звоном по всем его надеждам. И по Фэю, крик которого так внезапно оборвался.

***

      — Это просто до безумия мило! Вы только посмотрите на них! — вполголоса, но с неподдельным умилением воскликнул Амфитрит, заглядывая в приоткрытую дверь спальни.       — Сдаётся мне, — философски заметил Метид, — что к самой свадьбе наш принц Лесли будет щеголять уже не только с меткой, но и с изящно округлившимся животиком.       — И не говори! — Амфитрит хмыкнул.       Лесли, до этого проваливавшийся в тяжёлый, беспокойный сон, распахнул глаза. Сознание вернулось к нему рывком, и первое, что он увидел, — две знакомые фигуры в дверном проёме. Жрецов, Метида и Амфитрита. Они стояли и смотрели. На него. На Кирша, который, как огромный, тёплый и невероятно тяжёлый медведь, всё ещё сладко сопел, развалившись на его половине голого тела, прикрывая его собой, как одеялом.       Лесли оторопело перевёл взгляд с жрецов на спящего сатира и обратно. Мозг, отказывавшийся верить в реальность происходящего, наконец щёлкнул.       — Вы-вы-выходите отсюда… сию секунду! — его голос сорвался на визгливый, панический шёпот. — Вас что, в детстве не учили стучаться перед тем, как вломиться в чужую спальню?!       — А мы стучались, — невозмутимо ответил Метид. — Довольно настойчиво. Минут десять.       — Просто вы, видимо, были слишком увлечены процессом восстановления сил или же просто не слышали, — добавил Амфитрит с лёгкой, понимающей ухмылкой. — Дверь была неплотно прикрыта.       — Что вы вообще делаете в моих покоях?! В это время! — Лесли попытался приподняться, но Кирш только хрюкнул во сне и прижал его сильнее.       — Ну, мы, как почётные гости и ответственные за церемонию лица, остались ночевать во дворце, — пояснил Амфитрит, разглядывая узор на потолке с видом знатока. — После вчерашних… возлияний.       — И в любом случае мы бы всё равно явились сюда сегодня, — мягко, но неумолимо добавил Метид, и его улыбка была безобидной, как у кота, сторожащего мышиную нору. — Напомню вам, принц, что сегодня — третий этап вашего бракосочетания. И место его проведения, согласно древнему протоколу, значения не имеет. Важно лишь наличие самих… участников и свидетелей.       — Ну что за полный, абсолютный, беспросветный дурдом?! — Лесли закатил глаза к потолку, чувствуя, как по его щекам разливается знакомая, ненавистная краска стыда.       В этот момент в диалог тяжёлым, сонным баритоном ворвался Кирш.       — М-м-м… Который час, кстати? — он сладко зевнул, не открывая глаз, и потянулся, отчего его мускулистая рука легла Лесли поперёк груди ещё весомей.       — Половина второго пополудни, уважаемый избранник, — почтительно, но с едва уловимой насмешкой доложил Амфитрит.       — Чего-о-о?! — в абсолютной синхронности выдохнули и Лесли, и Кирш. Сон как рукой сняло с сатира. Он приоткрыл один глаз.       — Раз ты наконец-то проснулся, то немедленно свали с меня, бородатый бегемот! — зашипел Лесли, отчаянно пытаясь вывернуться из-под его тяжести.       — Ты уверен, моё солнышко? — Кирш приоткрыл уже оба глаза, и в них заплясали проказливые огоньки. Он наклонился и, игнорируя присутствие жрецов, звучно чмокнул Лесли в шею. — Ты же там, подо мной, совсем голенький… а у нас гости. Не стесняешься?       — Перестань это делать сейчас же! — взвыл Лесли, краснея уже до кончиков ушей. — А вы двое! Брысь отсюда!!! Дайте нам… одеться! Хотя бы!       — Конечно, конечно, ваше высочество, как пожелаете, — Амфитрит сделал преувеличенно почтительный жест рукой. — Мы подождём в коридоре.       — Но недолго, — добавил Метид, уже отступая за дверь. — Подготовьтесь и выходите. Церемония должна состояться до захода солнца. Это важно.       Дверь наконец закрылась. В коридоре, за толстым деревом, Метид понизил голос до почти неслышного шёпотка:       — Без Галенея проводим? Он ведь верховный жрец.       — Думаю, — так же тихо, с лёгкой усмешкой, отозвался Амфитрит, — он всё равно не собирался удостаивать своим присутствием этап, где благословляется союз сына Петры. Все знают, какие он… питает чувства к королю. Я вообще удивлён, что он вчера на пир пожаловал…       — Мне это всё же не нравится, — покачал головой Метид, и в его глазах мелькнула тень беспокойства. — Его отсутствие… оно словно дурное предзнаменование…       — Да ладно тебе, приятель, — Амфитрит хлопнул его по плечу. — Может, просто с похмелья валяется. Или наконец осознал тщетность своей вечной злобы. Будем надеяться на лучшее. А сейчас у нас есть своя работа.

***

      — Давай быстренько один разок, Лесли. Тебе же вчера понравилось, а? — Кирш, уже полностью протрезвевший и сияющий, как утреннее солнце, навис над омегой, загораживая свет от окна. Его рука легла на бок Лесли, ладонь была горячей и уверенной.       — Угх, противный! — Лесли, не открывая глаз, отчаянно заёрзал под одеялом, пытаясь вывернуться. — Слезь с меня, кому говорят?! Я одеться хочу!       — Но я не хочу, чтобы ты одевался, — ухмыльнулся Кирш и попытался притянуть его к себе.       Больше Лесли это терпеть не стал. Он даже не открыл глаза. Просто резко выдохнул, и по краям кровати, из складок простыни, из самой деревянной резьбы изголовья — моментально выросли десятки тонких, но невероятно прочных зелёных стебельков. Они обвили Кирша с головы до ног, как живые канаты, подхватили его и подняли в воздух, оставив висеть в нескольких сантиметрах от кровати в смешной, беспомощной позе.       — Эй! — возмутился Кирш, бесполезно дёргаясь в зелёных путах. — Так нечестно!       Наконец-то открыв глаза, Лесли медленно приподнялся на локте. Его взгляд был холодным и полным торжествующего раздражения.       — Что честно, а что нет — здесь, в моей спальне, решаю я, — заявил он, и уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Ты, кажется, забываешь, с кем связался.       Неспешно поднявшись с кровати, он щёлкнул пальцами. Стебельки послушно разомкнулись, и Кирш с глухим «бух!» шлёпнулся обратно на матрас. Лесли принялся одеваться и приводить себя в порядок.       — А теперь, — Лесли потянулся, демонстративно игнорируя его, — я пойду и скажу, чтобы тебе, наконец, дали нормальную, приличную одежду. Ходить в одном и том же целую вечность — это уже не смешно.       — Моя одежда нормальная! — Кирш тут же вскочил на ноги, оправляя свои потрёпанные, безнадёжно мятые штаны и поправляя висящий на шнурке на груди маленький, позвякивающий колокольчик. — Она удобная! И практичная!       Лесли, уже стоявший у двери, обернулся и бросил на него долгий, оценивающий взгляд с ног до головы.       — Штаны, — он ткнул пальцем в воздух, — которые больше похожи на обмотки. И колокольчик. На шее. Для чего, интересно? Чтобы не потерялся в лесу?       — Ну да, — Кирш развёл руки, как будто это было самым очевидным объяснением в мире. — А что с ними не так?       Лесли закатил глаза с таким выражением, будто перед ним было самое безнадёжное существо во всём Эхе.       — Ты просто неисправим, — констатировал он и, сам не понимая зачем, сделал шаг назад к нему. Возможно, чтобы лучше рассмотреть это «произведение искусства». Его рука непроизвольно поднялась и… прижалась ладонью к щеке Кирша. Кожа под пальцами была тёплой, немного шершавой от щетины. Лесли моргнул, осознав свой жест, и отпрянул, как от огня. — Это… Это случайно вышло. Не обращай внимания.       В холодном, безжалостном свете дня всё выглядело иначе. Совершенно иначе. Ночью Кирш был тёплым, пьяным, навязчивым, но… укрытием. Его тяжесть защищала от мыслей, его запах — хмеля, кожи и чего-то дикого — заглушал запах страха. Сейчас же его близость казалась посягательством на личное пространство, а тот же самый запах был слишком густым, слишком чужим в этой пропитанной ароматами цветов и старых книг комнате. Лесли чувствовал странную, тягостную смесь: остатки ночного, чисто физического удовлетворения, глухое раздражение от этого вторжения, жгучий стыд за свою слабость и… подспудную, зудящую где-то под ложечкой тревогу.       Что-то было не так. И дело было не в Кирше, а в нём самом. Его тело помнило ласки, откликалось на них даже сейчас лёгким внутренним жаром. Но разум отчаянно цеплялся за образ Кирша как за инструмент, за временное, хоть и неприятное, неудобство на пути к цели. А между этими двумя полюсами — телом, которое уже начало предательски привыкать, и разумом, который яростно отрицал эту связь, — росла трещина. И Лесли инстинктивно боялся заглянуть в неё. Потому что там, в глубине, могла оказаться не просто досадная физическая привязанность или необходимость терпеть. Там могла скрываться куда более опасная штука — потребность. Потребность в этом тепле, в этой бесхитростной, грубой силе, в том, чтобы его кто-то видел не принцем, а просто Лесли. И это было страшнее любой угрозы келпи.       Кирш стоял, абсолютно шокированный. Его обычно оживлённое лицо застыло в немом изумлении. Он поднял руку и прикоснулся к тому месту на щеке, где секунду назад была ладонь Лесли, будто проверяя, не померещилось ли.       Лесли, увидев эту реакцию, почувствовал, как по его лицу снова разливается предательский румянец. Он резко развернулся, и, не сказав больше ни слова, почти выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью, словно пытаясь запереть за собой не только Кирша, но и свои собственные смутные чувства.       Кирш остался стоять посреди комнаты, медленно опуская руку. На его лице постепенно проступила медленная, ошеломлённая, а затем всё более и более широкая улыбка. Он посмотрел на захлопнутую дверь, потом снова на то место, где только что стоял Лесли.       — Вау, — наконец выдохнул он, и в этом одном слове звучало столько изумления, торжества и зарождающейся, новой надежды, что, казалось, оно одно могло осветить всю комнату.

***

      Приняв ванну и одевшись в просторную тунику цвета морской волны, Лесли с неохотой направился в главный зал. С каждой секундой его уверенность таяла, как утренний туман. Он медленно провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна и нарастающее беспокойство. Он выходил не на праздник, а на поле боя, где ему предстояло сыграть свою роль.       В зале, залитом мягким светом, уже собрались все. И в самом его центре, как мишень на стрельбище, стоял Кирш. Он нервно переминался с ноги на ногу, словно беглый зверь в слишком тесной клетке. Белая шёлковая туника, навязанная Лесли, сидела на его мощном теле неестественно и неловко, подчёркивая, насколько он чужой в этих изящных стенах. Он что-то взволнованно обсуждал с Амфитритом, но, почувствовав знакомое присутствие, резко обернулся. Его винный взгляд нашёл Лесли, и по лицу сатира разлилась тёплая, обезоруживающая улыбка.       Лесли, ощутив внезапный укол в груди, подавил его и выпрямил спину. Он чётким, церемонным шагом приблизился к ним, игнорируя учащённое биение собственного сердца.       — Когда начнём? — спросил он, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.       Кирш вздрогнул, словно от удара током, и его улыбка на миг дрогнула. Амфитрит перевёл задумчивый взгляд с одного на другого, щёлкая языком.       — Э-э, даже не знаю… — протянул жрец, потирая бороду. — Мы разве никого больше не ждём? — Он вопросительно, почти с сочувствием, глянул на Кирша.       Сатир скривился, будто отведал чего-то кислого. Его рука непроизвольно потянулась к затылку, запуталась в чёрных кудрях. Он отчаянно пытался вспомнить детали обряда. Кто-то должен быть с его стороны… но кого? Пана? Мысль заставила его внутренне содрогнуться. Это было равносильно саморазоблачению.       — Нет, дядька, — выдавил он наконец, опуская глаза. — Мне некого было звать…       Амфитрит вздохнул — вздох, полный древней мудрости и лёгкой грусти, — и лишь развел руками, не став давить дальше.       — Что ж… тогда начнём… прямо сейчас? — Неуверенно бросив взгляд на кивающего в ответ Метида, Амфитрит сделал шаг назад. — Возьмитесь за руки.       — Внимание, просим тишины! — завопил Метид, разрывая напряжённую паузу. Его голос, обычно такой мягкий, прогремел под сводами зала, заставляя даже самых рассеянных гостей замереть. — Мы начинаем!       — За руки? — Лесли непроизвольно отступил на полшага, его брови поползли вверх.       Кирш фыркнул, и в его глазах вспыхнула знакомая, дерзкая искра.       — Да ладно тебе, — прохрипел он, и его голос приобрёл низкие, бархатистые нотки. — Мы уже несколько раз трахались. За руки, что ли, взяться стыдно? — Быстрым, уверенным движением он накрыл обе ладони Лесли своими, сжимая их с такой силой, в которой читалось и желание, и отчаяние. — Ты первый?       Метид и Амфитрит обменялись многозначительными взглядами и поспешили отступить к полукругу зрителей, где уже нарастал гул недоумённых шёпотов.       Лесли лишь резко кивнул, сжав губы в тонкую белую ниточку. Он закрыл глаза, вбирая в себя тишину зала, гулы и собственный страх.       И тогда началось. Сначала его глаза. Они вспыхнули, словно два захваченных в ловушку светлячка — один нефритово-зелёный, другой глубокий, как ночное море, синий. По коже пробежала волна мурашек, волосы вздыбились у корней, будто от статического заряда, и в их белоснежной гуще, словно из ничего, начали распускаться крошечные розовые бутоны, наполняя воздух тонким, едва уловимым ароматом. Вены на его руках и шее набухли и посинели, превратившись в причудливую сеть ручьёв, по которым пульсировала видимая глазу сила. Кончики ушей вытянулись и заострились. И наконец, над его головой замерцали, подобно туманным гало, два обруча: один — колючая корона из терновника, другой — сверкающий водоворот из капель и пены.       — Это просто… Это просто нечто, Лесли, — выдохнул Кирш, и в его голосе прозвучал неподдельный, почти благоговейный восторг. — Ты прекрасен…       Лесли медленно открыл глаза. В них уже не было ни страха, ни сомнений — лишь холодная, царственная решимость.       — Кирш, — проговорил он, и каждый звук падал, как капля в тишине. — Теперь твой черёд.       Сатир замер. Он глубоко, с шумом вдохнул, будто готовился нырнуть в пучину. Его взгляд скользнул по лицам жрецов, по бледному лицу Петры, и на мгновение задержался на Амфитрите. В глазах старика он прочёл понимание. Жрец решительно кивнул.       — Что ж, — произнёс Кирш, и его голос внезапно стал твёрдым, как скала. — Я всё равно больше не смог бы скрывать это.       Замок содрогнулся. Не просто задрожал — загудел, как раненый зверь. С потолка посыпалась лёгкая пыль, а хрустальные подвески люстры зазвенели жалобным хором. Присутствующие вскрикнули, замерли, схватились друг за друга. Кирш же лишь улыбнулся — улыбкой обречённого, сбросившего маску.       Преображение было стремительным и пугающим. Его фигура пошла вширь и ввысь, кости хрустнули с тихим скрежетом. Ноги выгнулись, кожа на них почернела и покрылась грубой шерстью, превратившись в мощные копыта, которые глухо стукнули по мрамору. Сзади, из-под туники, вырвался и забился пушистый козлиный хвост. Из густых чёрных кудрей стали расти, изгибаясь смертоносными дугами, огромные чёрные рога. Уши вытянулись и отвисли, став длинными и заострёнными.       — Это же… — Метид побледнел, словно увидел призрак, и бессильно облокотился на посох.       — Сатир?! — Петра вскочил с трона, и его крик, полный ужаса и ярости, разорвал воздух. — Стража!       Десятки стражников, до этого замерших в нерешительности, ринулись вперёд, обнажая клинки. Лесли, который стоял, ошеломлённый, смотря на чудовище, держащего его за руку, наконец очнулся. Он рванул, вырывая одну ладонь из железной хватки Кирша. В воздухе с шипением взметнулась сверкающая стена из воды, отсекая их от наступающих солдат и ревущей толпы.       — Ты… — Лесли повернулся к Киршу, и его лицо исказила гримаса такого чистого, леденящего отвращения, что даже сатир на миг отпрянул. — Какого чёрта?! Серьёзно?! — его голос сорвался на визгливую ноту. — Почему ты не сказал об этом раньше? Почему ты не сказал, что ты… грёбаный сатир? — Вторая рука была вырвана с такой силой, что в суставах хрустнуло. — Я же убью тебя, чёртова козла!       Кирш не стал защищаться. Он стоял, принимая этот шквал ненависти, и в его глазах читалась не злоба, а странная, усталая решимость.       — Вот именно, Лесли, — тихо сказал он, и его голос, теперь более низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал жутковато в этой водяной клетке. — Ты бы убил меня, так и не узнав кое-чего важного. Позволь мне показать тебе. — Он сделал шаг вперёд, тяжело ступая копытами.       Лесли отпрыгнул назад, как от ядовитой змеи, спина его упёрлась в дрожащую водяную стену.       — Покажи, не приближаясь ко мне! — выкрикнул он, и в голосе впервые прозвучал страх.       — Ну и ну, — Кирш усмехнулся, и в этой усмешке была вся его сущность — дикая, непокорная, не знающая правил. — Не хотел я этого насильно делать. Ладно, была не была.       Он двинулся. Не побежал — исчез и появился, как сгустившаяся тень. Мощные руки обхватили Лесли, не оставляя шанса вырваться. И прежде чем омега успел вскрикнуть, острые зубы впились ему в плечо, прямо у ключицы.       — Что ты… Больно! — Лесли закричал, и от шока и боли водяная стена вздрогнула, по её поверхности поползли трещины.       Но боль была не единственным, что хлынуло в него. С места укуса, будто чернила по мокрому пергаменту, поползли алые, причудливые узоры. Они переплетались, ветвились, спускались по руке, по груди, животу, бежали вниз по ногам, оставляя на коже горячий, пульсирующий след.       В щите из воды образовались бреши. Стражники, воспользовавшись моментом, ворвались внутрь и набросились на Кирша толпой, скручивая ему руки за спину. Сатир не сопротивлялся. Он лишь поднял голову и уставился в глаза Лесли — глаза, полные немого вопроса и той самой невыносимой правды.       — Стойте, — раздался голос Лесли. Тихий, но отточенный, как лезвие. Все замерли. — Отпустите его.       — Что? Но, ваше высочество… — замялся капитан стражи.       — Я сказал… отпустите! — Лесли резко повернулся к ним, и в его разноцветных глазах вспыхнул такой ледяной огонь, что воины невольно разжали хватку и отступили. Принц шагнул к Киршу, сокращая дистанцию до ничтожной. Он протянул руку к его лицу, и Кирш, словно прочитав его мысли, послушно согнулся, позволяя омеге до него коснуться. — Ты… ты совсем идиот?!       Рука Лесли взметнулась и обрушилась на щеку сатира с такой силой, что звук шлепка отозвался эхом по залу. Кирш лишь прикрыл глаза, потом медленно открыл их. По его скуле расползалось алое пятно.       — Больно же, — прохрипел он, и губы его растянулись в странной, кривой улыбке.       — Почему ты не рассказал мне обо всём с самого начала?! — Вторая пощёчина прозвучала ещё звонче, и голос Лесли дрогнул от ярости. — Зачем эти интрижки и секреты?! — Третий удар. Лесли бил, отдаваясь волне гнева, чувствуя, как ладонь горит, а в груди разрывается что-то огромное и чёрное. — Почему ты просто не сказал мне, что ты… что ты мой истинный?!       Слова вырвались сами, обогнав мысль. И, повиснув в воздухе, обрушили на него всю их чудовищную тяжесть. Внезапная ярость, отвращение, шок — всё это было не к сатиру. Это было к обману. К тому, что его вели за нос, играли им. Но эта фраза — «мой истинный» — вывернула наизнанку его собственную душу. Инстинкт уже знал. Знало его тело, его самая глубинная, предательская природа, которая молчала, пока он строил планы мести. Его собственное естество предало его первым. И от этого осознания внутри образовалась такая пустая, холодная бездна, что даже ярость на миг отхлынула, оставив после себя лишь леденящее, оглушающее недоумение.       Толпа ахнула, как один организм. Шёпот перерос в гул.       Кирш не стал вытирать кровь с уголка рта. Его взгляд смягчился, стал почти нежным.       — Ты бы мне не поверил, дурачок, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злобы. Он двинулся вперёд, и на этот раз Лесли не отпрянул. Мощная рука обвила его талию, прижала к груди, пахнущей кожей, землёй и чем-то диким, неизведанным. — Лесли, я люблю тебя. Как ты там сказал… Если буду спрашивать, то ты будешь против? — Он наклонился, и его губы уже почти коснулись губ Лесли, ища ответа, которого не было в словах.       Но ответ пришёл другим образом. Ещё одна пощёчина, уже скорее рефлекторная, от бессилия, оглушила тишину.       — Дебил бородатый! — выдохнул Лесли, и голос его сорвался. — Я тебя не простил!       С оглушительным треском, похожим на удар грома, одно из высоких витражных окон разлетелось вдребезги. Дождь из разноцветных осколков, сверкающих, как слезы, осыпал пол и ближайших гостей, заставив тех с визгом отскакивать.       — Клянусь Эхом! Это что, Виастис?! — Петра вскинул голову, его иссохшее лицо исказилось от шока и гнева.       — Ты что, забыл, где у нас двери? — прокричал Эллиотт, цепляясь за руку отца, но в его детском голосе слышалась скорее растерянность, чем дерзость.       Виастис проигнорировал всех. Он тяжело приземлился на согнутые ноги в центре зала, подняв облако пыли с мрамора. Пламя на его плечах догорало хмурыми угольками, а взгляд, горячий и пустой одновременно, был прикован только к одной точке — к паре, застывшей в самом центре помещения.       Он был пустотой, одетой в пепел и пламя. В груди по-прежнему зияла чёрная пробоина. Она пульсировала мерзковатым, неживым ритмом, словно инородное тело пыталось прорасти сквозь его плоть. Убийство отца не принесло облегчения, лишь оставило после себя звенящую, давящую тишину, в которой эхом отдавался хруст костей и предсмертный хрип. Он прилетел сюда не за победой. Он прилетел за точкой опоры. За Лесли. В рухнувшем мире кузен оставался последним маяком, к которому можно было привязать своё тонущее безумие. Увидев его в объятиях сатира, видя эту связь — ту самую, что он вечно рвал и пачкал, — в нём вспыхнула последняя, отчаянная искра. Не любви. Собственничества.       — Эй, Лесли, — голос Виаса прозвучал хрипло, но на удивление тихо, почти интимно в наступившей мертвой тишине. Он пренебрежительно ткнул пальцем в сторону Кирша. — Ты же в курсе, что это вонючий сатир? Ты в самом деле собираешься выйти за него замуж?       — Виас, ты что, совсем из ума выжил? — Лесли вырвался из оцепенения первым. Он сделал шаг вперёд, заслоняя Кирша собой, хотя тот и так был вдвое шире. Голос его дрожал от смеси ярости и унижения. — Ты на кой чёрт окна ломаешь?! У нас тут церемония, или ты ослеп?       — Виастис, — голос Петры прорвался сквозь гул, хриплый, как ветер в пустой раковине. Он приподнялся с трона, опираясь на подлокотники дрожащими руками. — Разве твой отряд сейчас не находится на границе Эха… Что ты тут…       Он не договорил. Слова застряли в горле, когда он увидел, что стоит перед ним. Это был не племянник и не военачальник. Это был призрак командира, вернувшийся с разгромлённого поля боя. Сажа въелась в кожу, на теле — глубокие, чернеющие царапины, пахнущие скверной. А в глазах — та самая пустота, которую Петра знал слишком хорошо. Пустота человека, потерявшего всё.       Виастис не выдержал его взгляда. Он опустил голову, и каштановые пряди упали ему на лицо, скрывая выражение. Когда он заговорил, слова вырывались отрывисто, монотонно, как будто он заучил этот страшный доклад наизусть, чтобы не сойти с ума, пока произносит его.       — Они разбиты. — Пауза. Короткая, леденящая. — Их всех убили келпи, пока они спали. Меня отвлекли от караула. — Ещё пауза. Он сглотнул, и кадык болезненно дёрнулся. — Мне жаль.       Он так и не поднял глаз. «Мне жаль» — прозвучало не как извинение перед королём. Это было признание собственной несостоятельности, приговор, вынесенный самому себе. Слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом, затмив на мгновение даже шок от его появления и скандал с сатиром. Гибель целого отряда, одного из самых сильных. На границе. Это значило только одно — враг уже здесь. Или вот-вот будет. И Эхо, только что разрываемое внутренним скандалом, внезапно почувствовало на шее ледяное дыхание настоящей, смертельной угрозы.       — Стоп… — Кирш, до этого момента наблюдавший с нахмуренным лбом, вдруг резко втянул носом воздух. Его ноздри дрогнули. — Я же знаю твой запах… — зарычал он низко, почти животно, и медленно повернул голову к Виастису. Глаза сатира сузились до двух тонких, опасных щелочек. — Ты и есть та тварь. Тот, кто надругался над Лесли. Твой отвратительный, приторный феромон я надолго запомню.       В зале пронёсся шёпот, как шелест сухих листьев перед бурей. Взгляды тысячами игл впивались то в Виаса, то в Лесли. Петра побледнел, затем побагровел. Его пальцы впились в подлокотники трона, костяшки побелели.       — И что? — Виастис рассмеялся. Звук вышел резким, надтреснутым, лишённым всякой радости. Он развёл руки в стороны, словно принимая обвинение как комплимент. — Я виноват в том, что полюбил его? Не только альфы-сатиры теряют самообладание при виде желанного омеги, изнывающего от течки. Прости, дядя Петра. Такая уж моя натура. Ты же знаешь.       — Полюбил?! — Лесли фыркнул, и это прозвучало горько и язвительно. — Да ты же постоянно пытался меня… Ах! — Он вдруг спохватился, резко сомкнул губы, почувствовав, как по щекам разливается жар. Зачем он это сказал? При всех!       — Договаривай, Лесли, — Виастис мягко подался вперёд, и в его позе была какая-то зловещая нежность. — Не стесняйся. Мой папочка больше меня не побьёт. Я его прикончил.       — Что?! — Это был не крик, а выдох, полный леденящего ужаса. Ужас отразился и на лице Петры, который бессильно откинулся на спинку трона, словно от удара.       — Верь — не верь, — продолжал Виас, не сводя с Лесли горящего взгляда, — но я… люблю тебя по-настоящему. Честно. А какой любовью может любить нимфу сатир? Сам посуди. — Он бросил презрительный взгляд на Кирша. — Грубая похотливая тварь. Он хочет только твоего тела и твоего трона. Я же… я хочу тебя. Весь твой гнев, твои слёзы, твоё дерьмовое высокомерие. Всё.       Кирш не стал больше ждать. Он аккуратно, но твёрдо отодвинул Лесли в сторону, заслонив его своим телом полностью.       — Хватит, — произнёс сатир, и в его голосе не было ни ярости, ни насмешки. Лишь холодная, смертельная уверенность. Он медленно, с тяжёлым стуком копыт, зашагал к Виастису. Тот не шевелился, лишь следил за ним с усмешкой, будто наблюдал за интересным спектаклем.       Мощная, покрытая мышцами рука Кирша взметнулась и впилась в горло Виастиса. Пальцы сжались. Хрящи захрустели.       — Хочешь меня убить? — выдавил Виастис, и его голос стал хриплым, свистящим. Он засмеялся, и смех вышел пузырящимся, кровавым. — Попробуй. Сделай это.       Раздался отвратительный, влажный хруст. Шея Виастиса беспомощно откинулась набок. А затем всё его тело рассыпалось, как подожжённый лист бумаги, превратившись в кучку тёплого пепла на полу.       Но тишина длилась лишь долю секунды. Из пепла выросла новая фигура. Виастис возродился в тот же миг, раздетый, но с той же чернеющей субстанцией в груди. Его кулак, обёрнутый остаточным пламенем, со всей дури врезал Киршу в челюсть. Тот грохнулся на пол, отлетев на несколько шагов, и на мгновение замер, оглушённый.       Этим мгновением Виастис и воспользовался. Он ринулся к Лесли, не обращая внимания на крики стражи, на застывших в ужасе жрецов. Его рука взмолилась, протянулась к омеге — не для захвата, а с отчаянной, почти детской мольбой.       — Идём со мной, — прошептал он, и в его глазах, на миг, мелькнуло что-то неузнаваемое — чистая, незамутнённая боль. — Прочь отсюда. Сбежим… вместе?       Лесли смотрел на эту протянутую руку — руку, которая только что была пеплом, руку, которая била и ласкала, руку убийцы и жертвы. Он посмотрел в глаза Виасу — в эти оливковые, лисьи глаза, в которых теперь бушевала буря окончательного краха. И медленно, очень медленно, покачал головой.       — Нет, Виастис, — сказал Лесли, и его голос прозвучал устало, но без тени сомнения. — Ты выбрал неправильный путь.       Что-то в глазах Виастиса погасло. Последняя искра надежды утонула в черноте. Он опустил руку.       — Взять его! — раздалась команда капитана стражи.       Сотни стражников, набросившись, сковали Виастиса, опутали цепями, пригвоздили к полу. Но он не сопротивлялся. Он лишь смотрел поверх их голов, поверх всего этого хаоса, прямо на Лесли. Взгляд его был незрячим, полным такой бездонной грусти, что в ней тонул даже гнев.       Потом он вздохнул. Один раз. Глубоко. И, словно сбросив с себя невидимые оковы, встрепенулся. Пламя вспыхнуло с новой, ослепительной силой, ослепив стражу на секунду. Этой секунды хватило. Он взмахнул крыльями, подняв вихрь пепла и искр, и стрелой вылетел в чёрный провал разбитого окна, растворившись в небесной бездне.       «Ты выбрал неправильный путь». Эти слова висели в воздухе, отдаваясь эхом в его черепе. Они относились не только к Виастису. Они звучали приговором и для него самого.       Лесли стоял на распутье. Один путь — продолжать гнуть спину под тяжестью короны мстителя, использовать брак и этого сатира как удобный инструмент, закрывая глаза на всё остальное.       Другой путь… был пропастью. Он требовал признать, что его «истинный» — враг по крови и по закону. Что его священная месть может быть грязной и лицемерной, если её орудием станет тот, чьё присутствие уже начало перестраивать что-то внутри, против его воли. Что он, принц Лесли, возможно, не безупречный рыцарь, а просто запутавшийся омега, в котором долг, ненависть и это третье, не названное чувство рвут душу на части.       Виастис улетел в своё безумие. А Лесли остался в центре бури собственного смятения. И тишина, воцарившаяся после его ухода, была оглушительнее любого грома.